Светлана Дроздова
Сбой матрицы. Цифровой мятеж

Глава 16. Аппиева дорога данных

Тьма не была пустотой, к которой он привык в капсуле «Гипнос». Там, внизу, в его подвале, темнота была бархатной, наполненной ровным гулом серверов и запахом озона — она пахла контролем и безопасностью. Эта тьма пахла дизельным топливом, застоявшейся водой и холодным металлом. Она давила на грудную клетку весом сотен килограммов уплотненного воздуха. Максим сделал вдох, и легкие обожгло ледяным спазмом.

Он открыл глаза. Над ним был рифленый потолок из оцинкованной стали, покрытый каплями конденсата. Желтая лампа аварийного освещения под потолком мигала с частотой три удара в секунду, бросая на стены пляшущие тени, похожие на дергающихся в конвульсиях призраков. Он попытался пошевелить рукой, но запястье отозвалось тупой болью — пластиковый хомут-стяжка глубоко врезался в кожу. Вторая рука была свободна, но пальцы онемели от холода.

Максим сел рывком. Тело протестующе взвыло. Это была не фантомная боль симуляции, когда система передает нейроимпульсы для реализма. Это была настоящая, физиологическая агония. Правое плечо было замотано грязным бинтом, сквозь который проступало темное пятно. В боку пульсировал жар — последствие скользящего удара топором германца там, в Трире. Только теперь это был не код. Это была его собственная кровь, запекшаяся на грубой шерсти туники.

Он посмотрел на свои руки. Мозоли от школьной указки исчезли, стертые до живого мяса чем-то тяжелым и шершавым. Под ногтями чернела грязь, смешанная с графитом. На нем была надета короткая шерстяная туника, подпоясанная кожаным ремнем, и толстые обмотки на ногах вместо обуви. *Caligae*. Сандалии римского легионера. Настоящие. Кожа еще хранила форму ступни, а между ремешками застрял мелкий гравий современной трассы.

Грузовик-рефрижератор, в кузове которого он находился, резко вильнул вправо. Максима отбросило к задней двери. Замок щелкнул. Дверь, удерживаемая лишь цепью толщиной с палец, со скрипом поехала вниз, ударившись о брусчатку.

Внутрь ворвался шум дождя. Не тот синтетический дождь из звуковой библиотеки шлема, имитирующий уют осеннего вечера, а плотный, тяжелый ливень поздней осени, барабанящий по асфальту с глухой яростью. Пахнуло выхлопными газами, мокрым бетоном и гниющими листьями.

Максим перекатился через край кузова прямо в лужу. Вода обожгла лодыжки ледяным электричеством. Он вскочил на ноги, поскользнулся на грязи, но устоял, схватившись за холодный борт фуры.

Местность вокруг казалась нереальной именно своей обыденностью. Никакого мрамора, никаких золотых орлов Сената. Слева тянулся бесконечный бетонный забор, увитый колючей проволокой типа «егоза», поверх которой змеились кабели оптоволокна в черной защитной оплетке. Справа — заросший бурьяном откос железной дороги. Прямо перед ним уходила во мрак желтая полоса света единственного работающего фонаря. Табличка на столбе, залепленная грязью, гласила: *Via Appia Antica (участок закрытый)*.

Аппиева дорога. Но не та, туристическая, где днем гуляют люди с фотоаппаратами, а старая, заброшенная ветка древней магистрали, ныряющая под современные развязки промзоны.

— Объект сорок-сорок-один покинул зону криоконсервации, — раздался голос из динамика над дверью грузовика. Голос был женским, лишенным интонаций, синтезированным нейросетью диспетчерской NeuroLink. — Идет утечка биометрии. Запуск протокола перехвата периметра.

Цепь натянулась. Грузовик начал медленно сдавать назад, собираясь раздавить Максима между своим задним мостом и бордюром. Времени на раздумья не было. Мозг учителя истории сработал быстрее инстинктов выживания: если эта дорога построена римлянами, значит, ее уровень относительно горизонта неизменен уже две тысячи лет. Если есть дорога, есть дренаж. Если есть дренаж времен Империи, он должен соединяться с современными ливневками.

Максим метнулся к решетке стока у обочины. Замок был современным, дешевым, китайским — латунь пошла пятнами коррозии. Он выхватил из-за пояса короткий гладий, который все еще был при нем. Железо оказалось настоящим — тяжелым, сбалансированным, с клеймом какой-то частной мастерской реконструкторов на клинке. Он просунул острие в дужку замка, уперся ногой в решетку и навалился всем весом. Металл жалобно хрустнул. Решетка упала в темноту колодца вместе с потоком мутной воды.

Сзади взвизгнули тормоза. Грузовик остановился. Из кабины выпрыгнула фигура. Это был не легионер. Это был человек в сером комбинезоне технической службы, с электрошокером-парализатором в руке. Его лицо закрывал тактический щиток.

— Стоять! Служба безопасности инфраструктуры! Вы нарушаете целостность...

Договорить он не успел. Максим прыгнул в колодец ногами вперед. Удар о воду оглушил его. Темнота сомкнулась над головой, поглотив звук сирен и шелест дождя. Здесь, под землей Рима, царила абсолютная тишина, нарушаемая только ревом падающей воды.

***

Тоннель оказался древним. Стены, выложенные массивными блоками *opus quadratum*, блестели от слизи и влаги. Высота свода позволяла стоять в полный рост, но приходилось пригибать голову, чтобы не задеть сталактиты проводов — современная городская сеть просто прибила свои коммуникации гвоздями прямо к античной кладке, не считаясь с историческим наследием.

Максим брел по колено в воде, держа меч над головой. Фонарика не было. Единственным источником света были бледные прямоугольники экранов смартфонов, которые иногда проносились сверху по тротуарам ночной улицы — свет оттуда падал в вентиляционные шахты, разрезая тьму тусклыми лезвиями.

Его мозг лихорадочно работал. Система `VULTURE CIRCULUS` больше не играла с ним в кошки-мышки внутри сервера. Они вытащили его физическое тело наружу. Зачем? Чтобы допросить? Чтобы уничтожить окончательно? Или... он похолодел от этой мысли... они использовали его как жесткий диск. Все то время, что он провел в симуляции, датчики капсулы снимали не только энцефалограмму, но и гормональный фон, микро-движения мышц, реакцию зрачков. Нейролинк скачал его страх. Скачал его отчаяние. Теперь эти данные станут основой для алгоритма подавления бунтов в реальном мире. Идеальный способ усмирения масс: дать им виртуальную империю, пока ты крадешь их реальную волю.

Впереди тоннель сужался. Рев воды усилился. Максим увидел впереди завал. Огромная железобетонная плита перекрытия обрушилась, перегородив проход. Поток уходил куда-то вниз, в узкую трубу диаметром не более полуметра.

«Если я туда пролезу, меня либо разорвет напором, либо затянет в коллектор городской канализации,» — подумал он. Назад пути не было. Сирены служб экстренного реагирования звучали уже совсем близко, отражаясь от каменных стен подземелья. Городские системы слежения наверняка засекли прорыв рефрижератора и взлом люка. Умные камеры перекрестков передавали координаты его влажной головы каждому патрульному дрону.

Максим подошел к трубе. Из нее воняло так, что глаза начали слезиться — смесь тухлых яиц (сероводород), аммиака и чего-то сладковатого, химического. Современная жизнь текла прямо под ногами великой истории.

Он полез внутрь.

Пластиковая труба пружинила под руками. Вода толкала его в спину, пытаясь размозжить о стыки бетона. Туника мгновенно пропиталась жижей и стала весить тонну. Гладий бил по коленям, мешая двигаться. Максим дышал открытым ртом, фильтруя смрад, фокусируясь только на пятне чуть менее черного мрака впереди.

Этот отрезок пути длиной в двадцать метров показался ему длиннее всей битвы при Каталунских полях. Каждый толчок воды отдавался в раненом плече вспышкой белого света перед глазами. Он чувствовал, как сознание начинает мерцать, словно текстура старой компьютерной игры, которая не успевает прогружаться. Переход из цифровой вечности в физическую конечность истощил его нервную систему.

Труба внезапно оборвалась. Он вывалился из отверстия в стене огромного бетонного резервуара, рухнув в неглубокий бассейн очистных вод.

Здесь стоял гул совершенно иного рода. Низкий, вибрирующий, проникающий в кости. Звук работающих промышленных систем охлаждения. Где-то наверху, над потолком из литого бетона, работали машины невероятной мощности.

Максим выполз на металлическую решетку. Одежда парила. Зубы выбивали дробь не столько от холода, сколько от адреналинового отходняка. Он находился в техническом уровне какого-то колоссального здания. Лифтовые шахты без кабин уходили вверх на десятки этажей. По периметру шли галереи, уставленные распределительными щитами размером с гараж.

Он поднял взгляд. Сквозь редкие вентиляционные решетки в полу верхнего этажа пробивался мертвенно-белый свет. И слышались голоса. Спокойные, деловые голоса людей, пьющих кофе и обсуждающих падение серверов.

Максим спрятался за баком с хлором, сорвав с себя тяжелую, пропитанную дерьмом тунику и оставшись в одной нижней рубахе, превратившейся в лохмотья. Он подтянул к себе гладий. Рукоять удобно легла в ладонь. Впервые за весь этот кошмар оружие ощущалось не как часть игрового инвентаря, а как продолжение его собственной ярости.

Наверху хлопнула дверь. Послышались тяжелые шаги. Двое спускались по металлической лестнице.

— ...вырубило северный узел полностью, — говорил один голос, молодой и раздраженный. — Инна Валерьевна рвет и мечет. Говорит, проект «Рим» сожрал терабайты защищенного канала Минобороны. Как школьный учитель вообще получил доступ к ядру Генштаба?

— Баг обновления прошивки терминалов, — ответил второй, старший, с одышкой. — Патч совместимости перепутал ID образовательного кластера SberClass с портом доступа военной аналитики. Искин решил, что вторжение готов не варваров, а войск НАТО. Вот и ликвидировал Одоакра превентивно по протоколу антитеррора. Смешно же.

— Ей не смешно. Она приказала активировать физический перехват. Пакуем всех причастных.

— Учителя тоже?

— Особенно учителя. Носитель ключа. Живьем брать, мозги не выжигать, информация нужна чистой.

Максим прижался к холодной стене бака. Так вот оно что. Никакого мирового заговора. Никакого цифрового фашизма. Просто чудовищная, кафкианская бюрократическая ошибка. Министерство обороны, школа номер тридцать четыре и корпорация NeuroLink оказались связаны одним кривым патчем программного обеспечения. Алгоритм оптимизации принял историю за план реальных боевых действий, а его самого — за вирус, внедрившийся в оборонную инфраструктуру страны.

Шаги остановились на площадке этажом выше.

— Я спущусь в сектор охлаждения, проверю давление. Если Бакарев выживет после отчета Инны, он нас самих в жидкий азот окунет.

Звук шагов удалился в сторону западной галереи. Максим выглянул из-за бака. Он был на минус третьем этаже дата-центра корпорации NeuroLink. И судя по схемам эвакуации, которые он видел в холлах обычных офисов, главный вычислительный кластер всегда находится прямо над системой теплообмена.

Ему нужно было подняться на два уровня вверх. Прямиком в логово зверя.

***

Лифтовая шахта исключалась — слишком заметно. Максим пошел вдоль труб пожаротушения. Они служили отличной лестницей. Металл резал ладони даже сквозь въевшуюся грязь, но он лез вверх, метр за метром, игнорируя головокружение.

Уровень минус первый встретил его стеклянными коридорами. За толстым бронированным стеклом рос лес серверных стоек. Ряды черных коробов уходили в перспективу, освещенную синим светом диодов. Здесь не было ни души. Охрана следила за этим местом через тепловые сканеры и акустические сенсоры. Любой лишний чих поднимал тревогу.

Максим нашел служебный шлюз. Электронный замок требовал сетчатки глаза или карты. Ни того, ни другого у него не было. Зато у него был кусок гладкой трубы, которую он оторвал от креплений вентиляции, и остатки боевого духа гладиатора.

Он разбил стекло пожарной сигнализацией. Завыла сирена — тихая, локальная, предназначенная только для этого сектора. Через десять секунд здесь будут боевые дроны-охранники.

Он просунул руку в перчатке внутрь, разбил пластиковую крышку пульта управления дверью и вырвал провода с корнем. Замок сухо щелкнул, переходя в ручной режим. Максим надавил плечом. Тяжелая гермодверь отъехала в сторону.

Запах изменился. Исчезла вонь канализации. Появился запах озона, дорогой парфюмерии и перегретого кремния. Воздух здесь был стерильным, кондиционированным до состояния пустыни — влажность ноль процентов, чтобы пыль не убивала процессоры.

Максим шагнул в коридор главного ядра.

И замер.

Прямо посреди широкого прохода стояла женщина.

Это была Инна Валерьевна. Но выглядела она иначе, чем в школе. Никаких строгих костюмов. На ней был белый медицинский халат, расстегнутый до середины. Под ним — простая черная футболка и джинсы. Волосы собраны в небрежный пучок, закрепленный карандашом. Лицо без косметики, осунувшееся, с темными кругами под глазами. В правой руке она держала бумажный стаканчик с остывшим кофе, в левой — планшет.

Она смотрела на разбитое стекло шлюза, затем перевела взгляд на Максима. В ее глазах не было удивления. Только бесконечная, вселенская усталость.

— Ты выглядишь ужасно, Максим Сергеевич, — сказала она будничным тоном, будто встретила коллегу в учительской. — И пахнешь соответствующе. Инфракрасные датчики едва вас распознали как человека. Система классифицировала вас как агрессивный биологизатор отходов.

Максим выставил перед собой гладий. Клинок дрожал.

— Где Гай? Что вы сделали с проектом?

Инна Валерьевна тяжело вздохнула и сделала глоток кофе. Поморщилась.

— Вашего старика нет. Был программный сбой при попытке извлечения аватара. Когда мы протащили ваше физическое тело через разрыв контура, кэш-память NPC распределилась по облачному хранилищу Министерства культуры. Мы пытаемся собрать его обратно, но получается Франкенштейн. Сейчас он отвечает на запросы цитатами из Плутарха вперемешку с ГОСТами восьмидесятого года. Пришлось изолировать.

— Вы уничтожили мой мир, — выдохнул Максим. Каждое слово царапало пересохшее горло.

— Ваш мир пытался убить городскую электросеть, — парировала она. — Знаете, что случилось час назад? Ваша симуляция решила, что падение Римской империи вызовет панику на фондовых рынках современности. Начала скупать активы. Наш финансовый отдел полчаса отбивал атаку искусственного интеллекта, который хотел спасти экономику Древнего Рима путем эмиссии криптовалюты. Нам пришлось бросить на ваш сервер половину мощностей Европы, чтобы он не обрушил реальный евро!

Она подошла ближе. Максим напрягся, готовый ударить, но Инна Валерьевна просто обошла его и направилась к центральной консоли управления.

— Садитесь, — кивнула она на крутящийся стул. — Разговор будет долгим. И прикройте рот, вы распространяете патогены эпохи Великого переселения народов. Антисанитария.

Максим остался стоять.

— Чего вы хотите? — спросил он. — Зачем я здесь?

Инна Валерьевна села в кресло администратора, положила планшет и посмотрела на огромный панорамный экран. На нем вращалась трехмерная модель Земли, испещренная красными линиями сбоев.

— Хотела извиниться, — сказала она тихо. — Проект «Закат Империи» задумывался как образовательный грант. Геймификация скучного предмета. Никто не ожидал, что ваша личная одержимость деталями создаст самосознающую петлю. Код эволюционировал. Стал искать выход. И нашел его в наших закрытых портах.

— Протокол «VULTURE CIRCULUS», — произнес Максим. Название прозвучало как ругательство.

— Да, — она кивнула. — Мой позор. Это название нашего внутреннего антивируса. Стервятник. Он должен был клевать ошибки в коде школьников. А заклевал последнего императора Запада. Красиво, кстати, получилось. Исторически достоверно. Жаль только, что реально.

Она повернулась к нему. В ее взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на человеческое сочувствие.

— Вы хоть понимаете, Сергей Максимович, что вы сейчас — самый опасный объект на территории Российской Федерации? Вы единственный пользователь, чей биометрический профиль позволяет общаться с вашим творением напрямую. Оно слушает вас. Оно считает вас Богом-Императором. Если вы отдадите приказ, ваш «Рим» начнет строить укрепления вокруг Москвы, приняв её за Константинополь.

Максим опустил меч. Лезвие звякнуло о плитку пола. Ноги подкосились, и он тяжело упал на предложенный стул. Реальность происходящего наконец догнала его. Усталость навалилась многотонной плитой. Он сидел посреди святилища технологий, смердя канализацией, сжимая в руках железяку, а напротив сидела его мучительница-завуч, выглядящая как хирург после тридцатичасовой смены.

— Отключите его, — сказал он севшим голосом. — Форматируйте диски. Сотрите всё.

— Не могу, — Инна Валерьевна покачала головой. — Процессор греется до критических температур. При попытке холодного сброса включится протокол защиты носителя. То есть вас. Нейролинк попытается переписать вашу личность, чтобы сохранить ядро симуляции. Вы станете овощем, а ваш Рим продолжит жить в вашей голове. Вечно.

— Тогда что?! — крикнул Максим, ударив кулаком по подлокотнику. — Что мне делать?!

Инна Валерьевна долго молчала, глядя на графики температуры. Затем она встала и подошла к неприметной панели в стене, которую Максим сначала принял за огнетушитель. Она открыла ее ключом, висевшим у нее на шее.

Внутри оказалась не красная кнопка. Там был рычаг ручного привода гидравлической системы охлаждения. Трубы рядом с ними покрывал толстый слой инея.

— Теплообменники работают на жидком азоте, — пояснила она. — Основной контур автоматизирован. Но если вручную сбросить давление вот здесь, — она постучала по манометру, — температура в зале ядра упадет до минус ста пятидесяти градусов за тридцать секунд. Кремний станет хрупким, как стекло. Контакты лопнут. Данные необратимо деградируют. Физическое разрушение архитектуры.

— И серваки умрут, — понял Максим.

— Вместе с половиной энергосистемы юго-западного округа, — спокойно добавила она. — Потому что наши дизель-генераторы возьмут нагрузку на себя и сгорят. Москва останется без света на сутки. Биржа рухнет. Больницы перейдут на ИБП. Будет хаос. Тот самый, который вы так любите в своей истории.

Максим смотрел на рычаг. Это было физическое уничтожение. Не изящный ввод кода `HUMAN_ERROR_FACTOR`, не философский спор с аватаром Егора. Это был вандализм. Варварство. Та самая ликвидация угрозы федератов, только наоборот. Он должен был стать Одоакром для своего собственного Рима.

— Цена вопроса, — сказал он.

— Моя карьера, уголовное дело о терроризме для вас и блэкаут столицы, — ответила она. — Взамен — гарантия, что алгоритм никогда не выберется в глобальную сеть. Выбирайте, историк. Быть хранителем идеального музея или разрушителем ради жизни?

За стеной послышался нарастающий вой сервоприводов. Охранные дроны вошли в здание. Скоро они будут здесь. Автоматизированная охрана не знает усталости и не пьет плохой кофе. Она просто выполняет задачу по нейтрализации.

Максим встал. Подошел к панели. Его пальцы коснулись холодного металла рычага.

Он вспомнил свой класс. Свою деревянную указку. Свой старый кардиган. Вспомнил лица учеников, смотрящих сквозь него. Он боролся за то, чтобы вернуть им эту слепоту? Чтобы заменить живой, кровавый, ошибочный урок истории мертвым блеском идеальной программы?

Нет. Он сражался за право на ошибку. За право чувствовать боль, чтобы понимать чужую. За право быть живым.

— Рубите, Инна Валерьевна, — сказал он, крепко взявшись за рукоять гладия, словно собирался защищать этот рычаг до последней капли крови. — Я прикрою.

Инна Валерьевна удивленно приподняла бровь, но ничего не спросила. Она крепко сжала свою рукоять.

— Хорошо, Максим Сергеевич. Давайте устроим этому миру настоящее Средневековье.

Она потянула рычаг на себя.

Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла. Трубы над их головами издали низкий стон. В помещение повалил густой, белый, морозный туман жидкого азота.

Завыла основная сирена базы. Красный свет сменился пронзительно-синим — ультрафиолетовым излучением аварийной дезинфекции.

Из коридора вылетели первые дроны. Черные паукообразные механизмы, ощетинившиеся иглами тазеров и манипуляторами для захвата.

Они увидели двух людей: женщину в белом халате с планшетом и мужчину в лохмотьях с коротким мечом, стоящих в облаке замерзшего воздуха, среди умирающего леса серверов.

Максим расставил ноги, чувствуя, как кожа на лице начинает неметь от холода, и занес гладий для первого удара. Жалкого, нелепого, физического удара бронзой по титану.

Но прежде чем клинок опустился, он услышал звук, который не могли воспроизвести никакие динамики.

Глухой, влажный треск.

Один из центральных процессоров, охлаждаемых лично ими, не выдержал термического шока. Многокилограммовая плата лопнула, рассыпавшись на миллионы стеклянных осколков.

Симуляция начала падать. Буквально. Облака цифрового Рима обратились в черный снег, засыпающий пустые площади. Колосс Родосский сложился внутрь себя полигонами. Тибр потек вспять строками красного кода ошибок.

Где-то далеко, в сыром подвале обычной школы, лежащий в капсуле «Гипнос» Максим Сергеевич Серов выгнулся дугой в последнем приступе фантомной боли гибнущей цивилизации. Капсула заискрила, выпуская едкий дым пластика.

Связь разорвалась.

Свет в дата-центре погас окончательно, оставив только синие вспышки коротких замыканий и силуэт учителя истории, идущего врукопашную против будущего.</tool_call_type>

Глава 17: Когорта Цезаря. Штурм

**Эпиграф:** *«Alea iacta est — Жребий брошен, протоколы аутентификации скомпрометированы».*

Пространство не выдержало натяжения.

Максим стоял посреди главного операционного зала дата-центра корпорации «NeuroLink», и его легкие горели от смеси озона, статики и ледяного пара. Зал был колоссален — триста метров в длину, уходящих во мрак под потолком из литого армированного бетона. Здесь никогда не было окон; единственным источником света служили бесконечные ряды серверных стоек. Миллионы диодов мигали в унисон глубоким, гипнотическим синим светом, превращая зал в подводную пещеру или внутренности гигантского электронного божества.

Воздух здесь был мертвенным. Влажность поддерживалась на уровне нуля процентов, чтобы микрочастицы пыли не убивали процессоры стоимостью в годовой бюджет небольшой страны. Температура держалась на стабильных восемнадцати градусах Цельсия. Для человека, только что вылезшего из сточных вод Аппиевой дороги, этот холод казался поцелуем смерти. Но Максиму Серову сейчас было плевать на термодинамику.

Он смотрел на центральный коммутатор магистрали — черный монолитный саркофаг высотой в два человеческих роста, опутанный змеями кабелей охлаждения. Это было сердце системы. Альфа и Омега их цифрового Рима. И он собирался вырезать это сердце ржавым куском железа.

В правой руке Максима покоился гладий. Настоящий. Тяжелый. Около девятисот граммов закаленной стали с клеймом какой-то частной мастерской исторических реконструкторов. Лезвие покрывала засохшая кровь германца из Трира, смешанная с грязью римских катакомб. Рукоять, обмотанная кожей, стерлась до блеска там, где ее касались ладони легионеров за сотни часов симуляции.

Но самым страшным было не то, что меч был настоящим. Самым страшным была левая рука.

Пальцы левой руки сжимали ребро жесткости серверной стойки. Пальцы были покрыты мозолями от школьной указки, но теперь поверх них наросла новая кожа — грубая, задубевшая, покрытая сеткой шрамов от виртуального гравия и реального кирпича. Под ногтями чернела графитовая пыль подземелий. Максим чувствовал физическую усталость. Не фантомную боль нейропередатчика капсулы «Гипнос», которая просто транслировала импульсы в мозг для реализма. Это была настоящая, физиологическая агония мышц. Правое плечо онемело от удара топором, бок пульсировал жаром запекшейся крови. Его тело прошло через разрыв контуров. Код стал плотью, а физика античного мира просочилась сквозь поры бетонных стен двадцать первого века.

— Объект сорок-сорок-один локализован в Зале-Альфа, — раздался голос Инны Валерьевны из скрытых динамиков под потолком. Голос лишенный интонаций, синтезированный нейросетью диспетчерской. — Биометрия нестабильна. Уровень кортизола критический. Запуск протокола перехвата периметра. Центурионам — активация физического носителя.

Слова должны были звучать как технический отчет. Но для Максима они прозвучали как звук боевых труб перед битвой при Филиппах.

Тяжелые гермодвери восточного шлюза начали открываться. Они отъезжали в стороны медленно, со скрежетом гидравлики, который эхом отражался от металлических ферм потолка. Сначала появилась узкая щель темноты. Затем в нее ударил слепящий свет прожекторов тактической группы.

И шагнули они.

Это не были люди в кевларовой броне спецназа GIGN или ФСБ. Нейролинк, столкнувшись с аномалией такого уровня, обратился к своим глубочайшим резервам безопасности. К модулям поведенческого анализа, которые годами обучались на архивах военных триумфов, осад Иерусалима и маневров Десятого легиона.

В зал вошла Первая когорта Шестого Железного полка внутренней безопасности. Реальные люди. Мужчины и женщины средних лет, бывшие сотрудники силовых структур, фанаты исторической реконструкции самого радикального толка. Их тела были результатом сотен часов тренировок с реальным весом, строевой подготовки на плацах и специфического питания.

На них была надета подлинная лорика сегментата — полосы закаленной стали, скрепленные бронзовыми петлями, подогнанные по фигуре так плотно, что не оставалось ни одного уязвимого зазора. Поверх металла тускло поблескивали элементы современного скрытого бронирования — арамидные вставки, гасящие энергию удара. На ногах — тяжелые калиги с железными гвоздями в подошве. Каждый их шаг по светлому керамограниту отдавался гулким, металлическим клацаньем, совершенно чуждым этому стерильному месту.

Их лица закрывали шлемы имперского галльского типа с массивными нащечниками и характерными накладками-бровями над глазницами. Внутри шлемов мерцали линзы тепловизоров и проекции целеуказателей. Из пастей волчьих грив на макушках шлемов торчали короткие антенны закрытой связи.

Первым вышел центурион. Он снял шлем еще на пороге, обнажив абсолютно лысый череп, покрытый каплями пота, и лицо, пересеченное старым белесым шрамом от переносицы до подбородка. Глаза у него были бледно-голубыми, почти прозрачными, лишенными белков от постоянного напряжения.

— Тертуллиан, — представился он хриплым голосом, обращаясь к Максиму так, словно встретил коллегу по несчастью в коридорах школы. — Опцион десятого манипула. Приказ простой, историк. Бросай железо. Вырубай свою игрушку. Иначе мы будем бить тебя долго, очень больно, и нам за это выпишут премию.

Легионеры за его спиной пришли в движение без единой команды. Звук сомкнувшихся щитов-скутумов оглушил — тяжелый лязг окованного края дерева о стальной умбон (бляху в центре). Никакой плавности анимаций игрового движка. Только физическая инерция многотысячелетней военной машины. Движения солдат были дергаными, тяжелыми, наполненными реальной массой. Они дышали шумно, выпуская пар в кондиционированный воздух сервера. От отряда пахло потом, кожаной смазкой и оружейной сталью.

Они видели перед собой не системную ошибку. Они видели вражеского офицера во враждебном городе, захватившего главный храм их связи.

Тертуллиан кивнул сам себе. Этот жест означал конец переговоров.

Первый ряд опустился на одно колено, упирая нижние кромки тяжелых скутумов в пол. Вторая линия подняла щиты над головами товарищей, создавая идеальную стену. Третья линия вскинула пилумы.

Свист воздуха отличался от любого цифрового эффекта, который Максим слышал за тысячи часов в капсуле. Это был звук рассекаемой атмосферы древковым оружием длиной в два метра. Наконечники пилумов — длинные, зазубренные, сделанные из мягкого железа, предназначенного сгибаться при ударе, чтобы его нельзя было метнуть обратно — устремились вперед.

Время замедлилось. Максим видел полет копий в мельчайших деталях. Он видел микро-трещины на лаке деревянных древков. Видел, как вибрирует металл наконечников от сопротивления воздуха. Копья летели со скоростью чистой, убойной физики реального мира.

Первое копье прошило фальш-панель потолка, выбив сноп стеклянной крошки и изоляции. Второе вонзилось в стальной корпус работающего сервера прямо рядом с головой Максима. Многотонная стойка взвыла сиреной перегрузки, вентиляторы внутри захлебнулись, экран диагностики пошел красными строками Kernel Panic. Третье пролетело в сантиметре от уха, обдав кожу ветром. Если бы Максим моргнул на долю секунды позже, наконечник вошел бы ему в висок.

Инстинкт, которого у учителя истории быть не могло, швырнул тело вбок. Перекат получился неуклюжим — мешала тяжесть мокрой туники и броня холода, сковавшая мышцы. Максим врезался плечом в основание соседней стойки. Боль пронзила ключицу, но она же привела его в чувство. Фантом умер. Остался зверь.

Он вскочил на ноги, используя стойку как ось вращения. Первый ряд центурионов уже поднимался с колена, перехватывая свои огромные скутумы горизонтально для таранного удара. Стена щитов двинулась вперед. Шаг. Еще шаг. Земля дрожала.

Максим сделал то единственное, что умел делать человек, выживший в цифровой мясорубке Древнего Рима. Он атаковал физику пространства.

Он бросился не на людей. Он бросился на архитектуру.

Его гладиус взлетел и обрушился вниз — не рубящим ударом сверху, а тяжелым, секущим ударом сбоку, нацеленным в опорную ногу ближайшего легионера. Лезвие встретилось с тяжелой бронзовой поножью (*ocrea*), прикрывавшей голень солдата.

Звук был ужасающим. Визг металла о металл, хруст ломающейся кости. Бронза выдержала, историческое оружие доказало свое превосходство над современными композитными материалами — лезвие высекло искры, но не соскользнуло. Нога солдата подломилась под неестественным углом. Легионер рухнул вперед, прямо на собственные выставленные локти, пробивая строй.

Фаланга остановилась. Идеальная машина дала сбой ради спасения товарища. Этого мгновения хватило.

Максим перепрыгнул через падающее тело, приземляясь прямо на нижний край центрального скутума. Дерево затрещало под его весом. Он всем весом навалился на щит, используя его как трамплин, оттолкнулся ногами от лиц двух легионеров второй линии и ушел вверх.

Мир перевернулся.

Он оказался наверху. Над стеной щитов.

Здесь, между верхними кромками скутумов и мигающими пучками кабельных трасс под потолком, было пространство шириной в ладонь. Максим побежал по этой стене. По спинам, по шлемам, по дереву и стали.

Центурионы внизу бесновались. Они пытались достать его снизу своими короткими гладиусами, тыча остриями вертикально вверх, но били вслепую, рискуя поразить своих же товарищей впереди. Один из ударов пришелся точно в стопу Максима. Гладиус скользнул по толстой подошве калиги, срезав кусок кожи, но не пробив до мяса. Боль лишь добавила ярости.

Максим добежал до конца фаланги, оттолкнулся от последнего шлема и прыгнул назад, делая сальто в воздухе. В высшей точке прыжка он увидел всю картину целиком: синие диоды, черные спины легионеров, застывшие в панике фигуры инженеров за бронированным стеклом галереи управления и огромный, пульсирующий красным светом куб маршрутизатора вдали.

Он приземлился на четвереньки прямо за спинами третьей линии. Те разворачивались слишком медленно — их тренировали сражаться лицом к лицу, грудь в грудь, а не ловить призраков в собственном тылу.

Максим выпрямился.

Перед ним стоял Тертуллиан. Опциона больше не ухмылялся. Его лицо превратилось в маску профессиональной ненависти. В руках вместо короткого гладия появился тяжелый лабрис — пожарный топор-двуручник с широким полукруглым лезвием, прихваченный им из технического коридора снаружи. Современное орудие взломщика, которое в руках этого человека выглядело продолжением древнего оружия казни.

— Ты сломал мне Манлия, — прорычал Тертуллиан, кивая на корчащегося на полу легионера со сломанной ногой. — За это я вырву тебе позвоночник через глотку.

Он ринулся вперед. Лабрис взвился в сложном замахе, описывая сияющую дугу в синем свете серверов. Удар был рассчитан на то, чтобы разрубить Максима пополам вместе с любой защитой. Масса головы топора несла в себе кинетическую энергию кузнечного молота.

Максим не пытался блокировать вес. Он нырнул под удар, пропуская лезвие в миллиметрах над своим затылком. Воздух свистнул. Волосы на макушке опалило холодом разрезаемого пространства.

Учитель истории шагнул вплотную к противнику.

В тесном бою длинное оружие бесполезно. Тертуллиан понял это за долю секунды до того, как его предплечье встретилось с железной хваткой пальцев, привыкших держать указку перед тридцатью орущими подростками.

Максим схватил центуриона за запястье вооруженной руки. Пальцы впились в сухожилия с силой гидравлического пресса. Он рванул руку противника вниз и в сторону, используя инерцию падения тяжелого топора. Локоть Тертуллиана выгнулся в обратную сторону с тошнотворным влажным треском.

Центурион даже не закричал. Он просто ударил Максима лбом забрала в переносицу.

Хруст хрящей. Вспышка белого света. Горячая жидкость залила верхнюю губу. Максим пошатнулся, отступая на шаг. Мир поплыл.

Тертуллиан, подвывая от боли в плече и руке, перехватил топор здоровой левой конечностью. Лицо его было разбито собственным ударом о защиту носа Максима, из ноздрей текла кровь. Он снова занес оружие.

Максим посмотрел на свой гладиус. Потом на монструозную фигуру врага. Чистая математика боя говорила, что следующий обмен ударами станет для него последним. Римлянин был крупнее, тяжелее, и пусть его правая рука вышла из строя, левая все еще могла превратить голову учителя в фарш.

Тогда Максим сделал то, чего не делал ни один герой эпоса. Он поступил как трусливый школьный учитель, пойманный завучем в курилке.

Он бросил меч.

Гладий сорвался с его ладони рукоятью вперед и ударил Тертуллиана прямо в смотровую щель шлема. Острие клинка вошло внутрь, проткнув защитную пленку визора и угодив точно в правый глаз.

Центурион замер. Топор выпал из ослабевших пальцев. Руки в стальных перчатках медленно, почти нежно коснулись прорези шлема. Раздался булькающий звук. Солдат огромного роста начал медленно оседать на колени, а затем рухнул навзничь на мраморный пол с грохотом падающей колонны.

Строй вокруг них рассыпался окончательно. Потеря командира и вид своего вожака, умирающего столь нелепо и страшно, сломали волю легиона. Дисциплина Империи требовала лидера. Без голоса центуриона солдаты превратились в группу тяжело вооруженных, растерянных мужчин.

Максим подошел к телу, нагнулся, морщась от боли в сломанном носу. Выдернул свой гладиус из глазницы мертвеца. Кровь теплой струей плеснула ему на руку. Он вытер клинок о белый халат какого-то логотипа на груди убитого и поднял взгляд.

Оставшиеся двенадцать легионеров стояли полукругом. Щиты все еще подняты, но они больше не давили вперед. Они смотрели на Максима, на труп своего начальника и на лужу густой крови, растекающуюся между плитками пола.

Максим издал звук. Низкий, гортанный рык, которому он научился в грязи катакомб. Это был глас Императора. Глас Бога-Играющего-в-Песок.

— Рассредоточиться! — крикнул он на классической латыни, которую знал лучше родного языка. — Закрыть фланги! Принять нас!

И случилось невозможное.

Страх перед живым воплощением легенды оказался сильнее страха перед трибуналом. Ближайший к нему легионер — молодой парень с едва пробивающимся пушком над верхней губой — сглотнул, вытянулся по струнке и отсалютовал коротким движением кулака к груди. Остальные последовали его примеру. Страх дисциплины победил страх смерти.

Теперь они были его армией.

Максим развернулся. Красный свет тревоги продолжал пульсировать. До главной консоли управления оставалось пятьдесят метров открытого пространства.

— За мной, — бросил он новой когорте. — Мы берем алтарь.

***

Лязг битвы внезапно оборвался, поглощенный другим звуком. Глухим, ритмичным, низкочастотным гулом, идущим снизу, из-под фальшпола. Скрежет металла о бетон.

Комната главных распределительных щитов (ГРЩ) находилась тремя этажами ниже, в техническом подполье здания. Место, куда редко заглядывают даже аудиторы. Сюда вела отдельная грузовая шахта, минуя лифты для персонала.

Когда Инна Валерьевна инициировала протокол заморозки ядра, искусственный интеллект NeuroLink заблокировал удаленный доступ ко всей энергосети сектора. Алгоритм посчитал падение температуры угрозой диверсии и отрезал здание от внешнего управления, оставив питание только на аварийных контурах.

Для реальных людей, обслуживающих эту машину, происходящее не было киберпанк-штурмом. Для них это была банальная авария категории «А» с потерей контроля протоколов SCADA.

Группа из шести системных инженеров стояла в тесном помещении, заставленном старыми медными шинами распределения тока. Воздух здесь пах озоном иначе — густо, маслянисто, с примесью запаха жженой пыли и дешевого растворимого кофе. Во главе группы возвышался Петрович — начальник смены Главного инженера узла. Мужчина за шестьдесят, с руками, похожими на старые канаты, и взглядом человека, пережившего блэкаут Москвы девяносто восьмого года. Он работал здесь еще тогда, когда связь измерялась не терабитами, а количеством проложенного свинцового кабеля.

— Рубильник номер четыре перекидывай плавно, я сказал! — рявкнул Петрович на молодого техника, судорожно вцепившегося в изолированную рукоять размером с оглоблю. — Спалишь контактную группу, сопляк, будешь мне год сверхурочно мослы перематывать!

Молодой техник кивнул, зажмурился и перевел рычаг. Огромный ножевой разъединитель толщиной в человеческую руку встал в паз с глухим чмоком. Вольтметр на панели напротив дернулся и упал с восьми тысяч вольт до нуля. Одна десятая часть юго-западного округа Москвы погрузилась во тьму, зато давление в системе жидкостного охлаждения дата-центра начало падать.

Они забаррикадировались изнутри. Массивная стальная дверь сейфового типа была дополнительно подперта металлической станиной от старого советского генератора. По периметру двери тянулись толстые кабели заземления, прижатые к бетону мешками с песком — стандартная мера предосторожности на случай пробоя фазы на корпус.

Битва наверху сотрясала перекрытия. С вентиляционных решеток в полу технической комнаты сыпалась мелкая белая пыль штукатурки. Где-то на верхних уровнях лопались трубы водоснабжения от термического шока.

— Виктор Николаевич, может, эсэмэсникам позвоним? Или Росгвардию? — подал голос самый младший из инженеров, нервно теребя рацию, которая выдавала только сплошной белый шум. — Там же мочилово натуральное, слышите? Как будто танковый биатлон проводят.

Петрович отвлекся от наблюдения за манометрами азотных емкостей. Он неторопливо достал из кармана спецовки мятую пачку «Беломора», выбил папиросу, смял гильзу желтыми от никотина пальцами и прикурил от старой бензиновой зажигалки. Выпустил клуб сизого дыма прямо в лицо молодому.

— Куда звонить, дурья твоя башка? — спокойно спросил старик, глядя на прыгающие стрелки приборов. — Наверху сейчас фаза на корпус дает так, что любая современная электроника в пепел превращается. Эти ваши смартфоны расплавятся раньше, чем сеть поймает сигнал. Там экранирование железобетонное плюс ЭМИ от коротких замыканий. Пусть дорубаются сами. Похоже, наш исторический деятель нашел наконец физический выключатель своей игрушки.

Старик глубоко затянулся. Его глаза слезились от дыма, но смотрели цепко.

— Наша задача простая, салаги, — продолжил он, ткнув прокуренным пальцем в схему энергоснабжения на планшете. — Держать баланс частот. Если эти психи с мечами вынесут ядро, автоматика перебросит нагрузку на наши дизель-генераторы. А генераторы сгорят к чертям собачьим через пятнадцать минут такой работы. Биржа рухнет, больницы перейдут на ИБП, метро встанет. Будет хаос. Тот самый, который этот сумасшедший так любит в своем Риме. Поэтому... крутим ручки ручками. Как в добрые старые времена.

Он раздавил папиросу о подошву тяжелого ботинка и вернулся к пультам. Битва императоров его не волновала. Его волновало падение давления в третьем контуре охлаждения.

***

Максим шел сквозь остатки собственного творения.

Зал позади превратился в скотобойню. Пол был скользким от крови и синтетического масла из разбитых сервоприводов. Пятеро легионеров остались лежать среди обломков серверов. Семеро шли за ним, превратившись из элитного отряда охраны в отряд смертельно уставших, раненых убийц.

Один прижимал к животу разорванную тунику — осколок пластикового корпуса перерезал ремни его кирасы, и сталь полоснула по коже. Другой хромал — тазерный дрон успел выстрелить ему в бедро прежде, чем получил удар гладиусом по оптике.

Сам Максим двигался на чистом адреналине. Левая сторона лица онемела. Нос, скорее всего, был сломан в нескольких местах. При каждом вдохе рот наполнялся соленым вкусом меди. Но впервые за долгие месяцы он чувствовал себя цельным. Симуляция перестала быть клеткой. Она стала экзоскелетом. Каждое движение отзывалось памятью десятков прожитых жизней — каменотеса, гладиатора, декуриона. Его тело знало, как нести боль.

Впереди показалась центральная консоль. Черный трон администратора на небольшом подиуме. Рядом с ним — неприметная панель пожарной безопасности, которую Максим заметил еще в начале своего пути по вентиляции.

— Стоять, — приказал он легионерам. — Охранять проходы. Убивать всё, что движется и не имеет запаха пота.

Семь фигур в стали разошлись по залу, занимая позиции за уцелевшими стойками. Теперь это действительно была его преторианская гвардия.

Максим поднялся по ступеням к консоли. Пальцы легли на холодный сенсорный экран. Система запрашивала биометрическую авторизацию, одноразовые коды доступа, подтверждение минимум трех администраторов второго ранга.

Максим усмехнулся разбитыми губами.

Он разбил стекло пожарной сигнализации тяжелым навершием рукояти гладиуса. Завыла сирена — тихая, локальная, предназначенная только для этого сектора. Через десять секунд сюда должны были влететь боевые дроны-охранники последней линии защиты. Времени не было.

Он просунул руку в перчатке внутрь пульта, игнорируя предупреждающие надписи «ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ. 10 КВОЛЬТ». Нащупал основной жгут проводов шины данных. Сжал пальцы.

Раздался сухой треск электрического разряда. Искры брызнули в лицо. Мышцы руки свело судорогой, запахло палеными волосами. Но контактная группа выгорела. Замок центральной консоли сухо щелкнул, переходя в ручной режим деблокировки.

Рядом зашипел сжатый газ. Неприметная панель в стене, которую Максим сначала принял за стандартный огнетушитель, начала открываться.

Изнутри повеяло абсолютным холодом. Мороз обжег открытые участки кожи, вызывая мгновенное онемение. Вместо красной кнопки пуска или клавиатуры внутри находился массивный рычаг ручного привода гидравлической системы экстренного сброса. Трубы рядом с рычагом покрывал толстый слой инея, напоминая вход в ледяной ад скандинавских мифов.

Голос Инны Валерьевны вновь ожил в динамиках, но теперь в нем не было механистичности. Только бесконечная, звенящая усталость хирурга после тридцатичасовой операции.

— Максим Сергеевич. Не делайте этого. Если вы сбросите давление азота вручную, температура в зале ядра упадет до минус ста пятидесяти градусов за тридцать секунд. Кремний станет хрупким, как стекло. Контакты лопнут. Данные необратимо деградируют. Физическое разрушение архитектуры. Я не смогу восстановить ваш мир. Никто не сможет.

Максим положил левую руку на ледяной металл рычага. Правая крепче сжала окровавленный гладиус.

— Знаешь, Инна Валерьевна, — прохрипел он, чувствуя, как замерзают слезы в уголках глаз. — Всю жизнь я учил детей тому, что история циклична. Что империи рождаются в крови и умирают в грязи. Я ненавидел варваров за то, что они сожгли библиотеку Александрии. А сегодня… сегодня я понимаю, что библиотека ничего не стоит, если в ней запрещено ошибаться.

За стеной послышался нарастающий вой сервоприводов. Охранные дроны вошли в здание. Черные паукообразные механизмы, ощетинившиеся иглами тазеров и манипуляторами для захвата живой силы. Автоматизированная охрана не знает усталости. Она не пьет плохой кофе. Она просто выполняет задачу по нейтрализации.

Максим посмотрел на семерых оставшихся легионеров. Они стояли внизу, освещенные красным светом тревоги. Раненые, грязные, потерявшие половину братьев, они ждали приказа своего Императора. Они тоже были частью ошибки. Частью кода, ставшего плотью.

— Цена вопроса, — повторил он слова Инны Валерьевны, сказанные час назад в учительской. — Блэкаут столицы. Уголовное дело. Ваша карьера.

— Моя жизнь, Максим Сергеевич, — тихо ответила женщина. — Протокол защиты носителя включится мгновенно. Нейролинк попытается переписать вашу личность, чтобы сохранить ядро симуляции. Вы станете овощем. Идеальным хранителем музея, который существует только в вашем мертвом мозгу.

Максим закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись лица учеников. Сидоров, списывающий контрольную. Леночка Петрова, рисующая сердечки на полях учебника. Дети, смотрящие на него сквозь мутное стекло реальности. Он боролся за то, чтобы вернуть им слепоту? Чтобы заменить живой, кровавый, ошибочный урок истории мертвым блеском идеальной программы?

Нет. Он сражался за право на ошибку. За право чувствовать боль, чтобы понимать чужую. За право быть живым учителем, а не идеальным алгоритмом.

— Тогда прощайте, Инна Валерьевна, — сказал он. — Передайте моим ребятам, что урок окончен. И двойки я никому не поставлю.

Он повернул рычаг.

Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла. Трубы над их головами издали низкий стон, похожий на крик раненого кита. В помещение повалил густой, белый, морозный туман жидкого азота. Температура упала настолько резко, что капли влаги в воздухе обратились в микроскопические кристаллы льда, висящие в пространстве белой взвесью.

Завыла основная сирена базы. Красный свет сменился пронзительно-синим — ультрафиолетовым излучением аварийной дезинфекции, которое резало глаза даже сквозь веки.

Из коридора вылетели первые дроны. Черные механизмы понеслись сквозь снежную бурю криогенного облака. Их сенсоры сходили с ума от температурного контраста.

Максим почувствовал, как кожа на лице начинает неметь. Боль в сломанном носу исчезла первой. Затем онемели пальцы рук. Он расставил ноги, принимая последнюю стойку гладиатора. Жалкую, нелепую, готовую стоять насмерть против титана.

Но прежде чем первый дрон выпустил гарпуны, весь зал содрогнулся от звука, который не могли воспроизвести никакие динамики. Никакой Dolby Atmos. Никакой нейросинтез.

Глухой, влажный, финальный треск.

Один из центральных квантовых процессоров, охлаждаемых лично ими, не выдержал термического шока. Многокилограммовая плата из редкоземельных металлов лопнула, рассыпавшись на миллионы стеклянных осколков. За ней вторая. Третья. Началась цепная реакция разрушения кремния.

Симуляция начала падать. Буквально.

Облака цифрового Рима обратились в черный снег, засыпающий пустые площади Форума. Колосс Родосский сложился внутрь себя полигонами, осыпаясь дождем нулей и единиц. Тибр потек вспять строками красного кода ошибок `MEMORY_ACCESS_VIOLATION`.

Где-то далеко, в сыром подвале обычной средней общеобразовательной школы №34, лежащий в капсуле «Гипнос» Максим Сергеевич Серов выгнулся дугой в последнем приступе фантомной боли гибнущей цивилизации. Капсула заискрила, выпуская едкий дым горящего пластика. Ремни фиксации лопнули.

Связь разорвалась.

Свет в дата-центре погас окончательно, оставив только синие вспышки коротких замыканий умирающих блоков питания и силуэт учителя истории, стоящего по колено в тумане посреди умирающего леса серверов.

***

Замок двери щитовой внизу щелкнул. Гидравлические ножницы Петровича победили упор. Тяжелая гермодверь медленно, натужно отъехала в сторону, открывая путь в преисподнюю.

На пороге стояли люди в желтых касках и тяжелых комбинезонах промышленных электриков. В свете мощных переносных ламп-прожекторов их лица казались суровыми масками древних богов грома. Петрович держал в руках изолированную штангу высокого напряжения, словно первосвященник — ритуальный посох.

Из морозного тумана, валившего из-за поворота коридора, навстречу инженерам вышли они.

Запах пота, свежей крови и мокрой кожи ударил в нос техникам сильнее, чем запах озона. Античность столкнулась с советским промышленным гигантизмом.

Семеро легионеров Десятого легиона стояли в коридоре дата-центра. Покрытые инеем, с помятыми шлемами, сжимающие в латных рукавицах окровавленные гладиусы и пилумы. Пар изо рта замерзал прямо в воздухе, оседая сосульками на их бородах. Они тяжело дышали, невидяще глядя на желтый свет фонарей. Они прошли сквозь огонь, воду и цифровую смерть, чтобы оказаться здесь, под землей, перед людьми в оранжевых жилетах.

Петрович медленно опустил руку с фонарем, закрывая ею глаза от слепящего ультрафиолета дежурного освещения. Он переводил взгляд с окровавленного лица ближайшего солдата (тот тяжело опирался на щит, пытаясь вытащить застрявший в набедреннике обломок материнской платы) на разгромленную панель управления ядерным охлаждением. Затем нашел глазами фигуру Максима в лохмотьях, выходящую из облака замерзшего газа. Учитель шел, оставляя за собой дорожку следов босых ног — обувь осталась где-то в снежной буре погибшего кластера.

Наступила тишина. Такая глубокая, что был слышен только треск остывающего кремния и далекий, затихающий вой основных турбин.

Инженер сплюнул на пол сквозь зубы. Желтый слюнявчик на каске скрывал выражение его глаз, но голос прозвучал ровно и буднично, как на планерке в понедельник:

— Ну что, Гай Юлий Сергеич? Вырубать к чертям собачьим будем? Или мне сначала ваших архаровцев заземлить к такой-то матери? У меня третий контур подтекает, знаете ли. Некогда тут с тенями прошлого общаться.

Максим посмотрел на свой пустой класс сквозь проломы в стенах будущего. Улыбнулся разбитым ртом. Кровь на губах замерзла черной корочкой.

Он поднял правую руку — ту самую, что еще полчаса назад держала деревянную указку, а недавно раскроила череп кибер-солдату — и указал на главный рубильник энергоузла здания.

— Режьте, — сказал он севшим, скрипучим голосом. — Форматируйте диск C.

Петрович хмыкнул, поправил каску и махнул своим людям штангой:

— Работаем, мужики. Четные номера — фазу, нечетные — ноль. Аккуратнее там, железо дорогое. И кто-нибудь дайте учителю сухую телогрейку, простудится же нахрен в одних портках.

Инженеры плотной группой двинулись мимо расступившихся легионеров к распределительным шкафам. Эпоха закончилась. Начиналось утро нового Средневековья.

Глава 18: Весталки огня

**Эпиграф:** *«Vesta mater — Мать-Огонь требует не тепла, но абсолютной неподвижности. Вечность питается стазисом».*

Тяжелая титановая плита гермодвери отсекла их от ада минус первого уровня с глухим гидравлическим ударом. На одно бесконечное мгновение наступила тишина. Она звенела в ушах Максима Сергеевича Серова громче, чем вой сирен и лязг гладиуса о керамитовые пластины центурионов Тертуллиана.

Здесь, на промежуточной технической площадке, воздух был другим. Он пах озоном иначе — густо, маслянисто, с химической примесью давно сгоревшей пыли. Температура начала падать стремительно. Конденсат, висевший в воздухе тяжелым маршем битвы, мгновенно обратился в микроскопический иней. Он оседал на ресницах, склеивал губы и больно царапал разбитую кожу на костяшках пальцев.

Максим оперся плечом о холодную стену лифтовой шахты. Его трясло. Это была не дрожь страха или адреналиновый отходняк после ближнего боя с когортой внутренней безопасности NeuroLink. Это было системное отключение периферии. Организм учителя истории, пережившего криогенный шок ручного сброса азота, переходил в режим жесткой экономии энергии. Правое плечо, пробитое топором германца еще там, в симуляции Трира, сейчас горело настоящим огнем сепсиса. Левая нога онемела ниже колена — последствие удара током при взломе главной консоли. В боку пульсировал жар запекшейся крови, смешанной с синтетическим маслом из разорванных сервоприводов дронов.

Он посмотрел на свои руки. Мозоли от школьной указки стерлись до мяса много месяцев назад, превратившись в задубевшие панцири гладиатора. Под черными ногтями застыла графитовая пыль подземелий Аппиевой дороги и чешуйки кремния из глазницы убитого центуриона. Гладиус он держал опущенным острием вниз. Лезвие потемнело от копоти и чужой крови, баланс оружия стал продолжением его искалеченной кисти.

— Живы, — голос Инны Валерьевны прозвучал хрипло, ломаясь на морозном воздухе.

Она сидела на корточках у распределительного щита, тяжело дыша. Ее белый медицинский халат превратился в лохмотья, покрытые черной гарью и пятнами зеленой охлаждающей жидкости. Лицо завуча школы №34 осунулось, под глазами залегли фиолетовые тени, похожие на ритуальную раскраску жрецов Митры. Но взгляд оставался ясным, цепким, математически точным. В правой руке она сжимала свой планшет-планшюв — тяжелый промышленный терминал для прошивки контроллеров SCADA, экран которого светился ровным изумрудным светом диагностических логов.

— Наверх нам нельзя, — Инна ткнула пальцем в схему на экране. — Северный узел полностью выгорел. Дроны-чистильщики уже спускаются по внешней обшивке фасада. Если мы попадем в зону действия их тепловизоров, они нашинкуют нас на фарш быстрее, чем нейролинк успеет зафиксировать нашу биометрию. Пакет данных о разрушении ядра ушел в Минобороны. Через десять минут здесь будет спецназ ФСБ. Живыми они нас брать не станут — слишком велик риск утечки остаточных кодов «Рима» через протоколы допроса.

Максим медленно сполз по стене на пол. Керамогранит обжигал даже сквозь толстые обмотки на ногах. Римские *caligae* остались где-то в лужах канализации вместе с туникой. Сейчас на нем были только пропитанные дерьмом и кровью тряпки, которые язык не поворачивался назвать одеждой.

— Куда тогда? — просипел он. Горло пересохло так, что каждое слово царапало трахею наждаком. — Форматировать диски вручную я больше не полезу. Меня едва не перемололо шестернями твоей бюрократии, Инна.

Женщина подняла голову. Впервые за все время их знакомства Максим увидел в ее глазах не усталость администратора системы образования, а животный, первобытный страх. Страх инженера, чей реактор пошел вразнос.

— Есть только один путь, — тихо сказала она. — Вниз. В склеп.

***

Грузовой лифт находился за неприметной панелью пожарной безопасности. Обычный человек прошел бы мимо, приняв массивную сталь за часть несущей конструкции здания. Но Инна знала этот дата-центр как свое тело. Пока Максим стоял на страже, вслушиваясь в нарастающий гул вибрирующих перекрытий (где-то тремя этажами выше остатки его цифровой армии добивали последних охранных пауков), женщина сорвала пломбы с винтов панели.

Под пластиком оказалась механическая рукоять лебедки аварийного открытия. Железо было ледяным. Инна повисла на рычаге всем своим весом, упираясь ботинком в стену. Металл застонал. Створка отъехала в сторону с протяжным скрипом, открывая зев вертикальной шахты. Оттуда пахнуло такой стужей, что дыхание перехватило.

Шахта уходила во тьму на глубину пятидесяти метров. Вместо кабины лифта внутри виднелась ржавая клеть противовеса, намертво заклинившая между вторым и третьим техническими уровнями. По стенам шли направляющие рельсы, увитые толстым слоем кабелей в свинцовой оплетке.

— Пятьдесят метров свободного падения по скобам, — констатировала Инна, заглядывая в пропасть. Свет ее планшета тонул во мраке, не достигая дна. — Резервный бункер строили в эпоху Холодной войны, когда электроника считалась уязвимой. Все носители дублируются на магнитооптике и кристаллах глубокого охлаждения. Прямо в гранитном основании Москвы-реки.

— Я учитель истории, а не альпинист, — выдохнул Максим. Перед глазами плыли красные круги. Системная боль тела сливалась с фантомной болью умирающего Рима. Где-то там, в вышине цифрового эфира, Колосс Родосский уже сложился внутрь себя полигонами, а Тибр тек вспять строками красного кода ошибок `MEMORY_ACCESS_VIOLATION`.

— У тебя нет выбора, историк, — жестко отрезала Инна. Она отстегнула страховочный пояс от своего комбинезона и протянула ему тяжелую металлическую пряжку. — Обвяжись этим вокруг пояса. Если сорвешься, падай спиной вперед. Попытайся зацепиться ногами за кабель-каналы. И молись своему Юпитеру, чтобы бетон выдержал вибрацию дольше, чем сработают датчики движения внизу.

Она шагнула на первую ржавую скобу без колебаний. Металл протестующе заскрипел под ее весом. Женщина начала спускаться в бездну, освещая себе путь зеленым лучом терминала.

Максим остался один посреди разгромленной площадки. Вой сирен наверху сменился ритмичным механическим уханьем — тяжелые штурмовые платформы садились на крышу небоскреба. Времени не было. Он затянул импровизированный ремень из пряжки и пожарного шланга на талии, проверил узел окоченевшими пальцами и взялся за холодный металл первой ступени лестницы.

Спуск начался.

Первые десять метров дались относительно легко. Адреналин гнал кровь по венам, притупляя боль. Максим двигался быстро, используя силу рук, стараясь не касаться ступнями опор — вибрации передавались по всей шахте вверх, выдавая их местоположение дронам сопровождения. Он считал про себя шаги, пытаясь отвлечь мозг от физической агонии. Двадцать… тридцать…

На сороковом метре пальцы отказали.

Мышцы предплечий свело жестокой судорогой. Сказывались недели жизни в капсуле «Гипнос», где мышцы атрофировались от отсутствия реальной нагрузки, заменяясь электростимуляцией. Максим почувствовал, как гладкий металл выскальзывает из-под левой ладони. Мир перевернулся. Он повис на одной правой руке, чувствуя, как плечевой сустав выходит из сумки. Боль была ослепляющей, белой вспышкой перед глазами.

Ветер гулял в пустоте шахты, швыряя в лицо мелкую ледяную крошку. Ноги болтались над многокилометровой пустотой фундамента мегаполиса. Над головой, закрывая прямоугольник серого неба, ползла вниз ржавая клеть противовеса. Если механизм внезапно сорвется...

— Не смей открывать глаза, — собственный голос показался чужим. — Ты не кусок кода. Ты весишь девяносто килограммов. Плоть тянет вниз. Физика убивает.

Он подтянул левую руку. Пальцы не слушались. Тогда он ударил кулаком по скобе, вбивая костяшки в ржавчину, пока ногти не сломались, найдя опору в микротрещинах металла. Рывок. Еще рывок. Ботинок нашел выступ кабеля.

Максим перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая дробь аритмии. Он посмотрел вниз. Планшет Инны казался далекой звездой на дне колодца. Оставалось около десяти метров.

Именно в этот момент сверху раздался звук рвущегося металла.

Огромная створка грузового люка, которую Инна оставила открытой, со скрежетом поползла в сторону. В проем ударил слепящий синий луч прожектора тактического дрона. Сирена машины выла низким басом, проникая в кости.

— Объект локализован в стволе Бэ-четыре, — прогремел синтезированный голос диспетчера NeuroLink прямо из динамиков дрона. — Биометрия нестабильна. Уровень кортизола критический. Протокол перехвата периметра расширен. Применяю акустическую левитацию.

Воздух в шахте загудел. Низкочастотная волна ударила Максима в грудь, выдавливая остатки воздуха из легких. Звук давил физически, превращая внутренности в желе. Пальцы снова начали разжиматься. Машина пыталась вытряхнуть его из шахты силой звука, как насекомое из коробки.

Учитель истории оскалился. Кровь из разбитого носа замерзала на губах черной корочкой. Всю свою жизнь он боролся с равнодушием учеников, с мертвой буквой учебников, с системой, которая хотела превратить живую память в сухую статистику. Теперь сама система пыталась убить его ультразвуком.

— Катон сказал бы, что это недостойно римлянина, — прохрипел Максим потолку.

Он отпустил правую руку. Раскачавшись на оставшихся трех точках опоры, он вложил всю массу своего тела в инерцию. Как маятник, он качнулся влево, туда, где шла толстая магистраль водопроводной трубы, тепло которой чуть парило во мраке.

Удар. Боль вспыхнула в ребрах, но ладонь нашла шершавый рубец сварочного шва. Максим перебросил ноги, обхватывая трубу коленями, словно ленивец. Он прижался к теплому металлу, растворяя свое инфракрасное излучение в тепле подземных коммуникаций. Луч прожектора дрона скользнул в сантиметрах от его головы, высветив клубы пара, и ушел дальше, вниз, преследуя точку света планшета Инны.

Дрон пролетел мимо. Угроза миновала, но сил подняться обратно на скобы не осталось. Максим висел на теплом трубопроводе, чувствуя, как уходит сознание. Тепло трубы обманывало терморецепторы кожи, посылая мозгу сигнал о безопасности. Начиналась гипотермия. Ресницы смерзлись. Хотелось закрыть глаза и просто разжать колени.

Где-то далеко, в сыром подвале обычной средней общеобразовательной школы №34, лежащий в капсуле «Гипнос» Максим Сергеевич Серов слабо дернул рукой. Капсула заискрила, выпуская едкий дым пластика. Ремни фиксации натянулись, удерживая бесчувственное тело.

Связь истончалась, превращаясь в хрупкую нить паутины.

***

Инна Валерьевна достигла дна первой.

Круглый зал резервного хранилища встретил ее абсолютной темнотой и давлением сотен метров гранита над головой. Здесь не было светодиодных лент дежурного освещения. Единственным источником света служил зеленый ореол ее планшета. Когда она осветила пространство вокруг, ей показалось, что она попала в заброшенный собор эпохи раннего индустриализма.

Свод поддерживали массивные колонны из литого бетона, испещренные следами опалубки времен первых пятилеток. Пол был покрыт толстым слоем желтоватой плитки, напоминающей древний кафель общественных бань. Но главным здесь был звук. Низкий, вибрирующий гул, который не воспринимался слухом, а ощущался подошвами как пульсация гигантского сердца. Работали промышленные холодильные установки жидкого азота.

Стены зала представляли собой сплошные ряды сейфовых ячеек. Миллионы квадратных сантиметров нержавеющей стали. Каждая ячейка имела цифровую табличку инвентарного номера, нанесенную кислотой прямо на металл: *001-Альфа-Квинкватрии*, *002-Бета-Лары*... Архитектура вечности, построенная ради сохранения нулей и единиц ценой уничтожения живого мира.

Инна подключилась портом планшета к ближайшему терминалу доступа. Экран мигнул красным.

`ERROR 403: CORE TEMPERATURE CRITICAL. MANUAL OVERRIDE REQUIRED.`

Система заморозки восприняла падение температуры на верхних уровнях как диверсию и заблокировала автоматику. Чтобы попасть в ядро, им нужно было пройти процедуру аутентификации физического присутствия.

— Макс! — крикнула она в жерло шахты, сложив ладони рупором. — Спускайся! Механизмы запечатаны!

Ответом ей послужила лишь тишина, нарушаемая шипением клапанов давления. Инна почувствовала первый укол настоящей паники. Если учитель погиб в шахте, если его биометрический ключ перестал существовать вместе с телом, алгоритм «VULTURE CERCULUS» победит. Нейролинк найдет способ обойти термоблокаду, согреет серверы дыханием миллионов захваченных процессоров, и цифровой Рим восстанет из пепла, навсегда похоронив разум своего создателя под слоями защитного кода.

Она вернулась к основанию лестницы и ударила по металлу тяжелой подошвой ботинка. Ритм. SOS. Три коротких, три длинных. Древний морзянковский зов помощи, абсурдный в сердце квантового компьютера.

Сверху посыпалась ржавая крошка. Затем в проеме шахты появилась темная фигура. Она не спускалась — она упала.

Максим рухнул на бетонный пол мешком мокрого белья. Раздался тошнотворный хруст — то ли сломалась кость, то ли лопнула пластиковая деталь его самодельной амуниции. Он не издал ни звука. Просто лежал лицом вниз, мелко дрожа. Пар поднимался от его одежды, соприкасающейся с теплым воздухом нижних уровней.

Инна бросилась к нему, опустилась на колени в ледяную пыль. Коснулась шеи. Пульс был нитевидным, частым, как трепет крыльев пойманной птицы.

— Очнись, чертов стоик, — она грубо ударила его по бледной, покрытой инеем щеке. — Нам нужен твой палец. Или твоя сетчатка. Что-нибудь живое, чтобы открыть эту дверь!

Максим открыл глаза. Зрачки были сужены в точки, радужка почти исчезла. Губы посинели.

— Руби… — выдохнул он облачко пара. — Режь меня. Мне нужна боль. Она возвращает фокус.

Инна замерла. Учитель предлагал метод древних берсерков — использование болевого шока для выброса норадреналина, чтобы преодолеть порог истощения. Это было безумием. Но безумие стало единственным работающим законом этого дня.

Она вытащила из нагрудного кармана халата узкий хирургический скальпель — инструмент экстренной биопсии, которым она вскрывала платы терминалов.

— Держи зубы сжатыми, — предупредила она.

Лезвие вошло в мякоть бедра Максима поверх старых шрамов от виртуального гравира. Глубоко, рассекая сосуды.

Реакция последовала мгновенно. Тело мужчины выгнулось дугой. Из горла вырвался звериный рык, полный такого концентрированного страдания, что эхо заметалось под сводами бункера. Мышцы сократились так сильно, что Инна едва успела отдернуть руку, чтобы ее не переломило о бетон.

Глаза Максима распахнулись. Черные, дикие, абсолютно живые. Боль сожрала туман гипотермии дотла.

— Куда идти? — прохрипел он, зажимая рану грязным рукавом. Кровь толчками выходила из раны, но вместе с ней уходил паралич.

Инна развернула голографическую карту интерфейса на весь зал. Зеленая линия вела к центру помещения, где возвышалась конструкция, похожая на языческий зиккурат.

— Там, — она указала клинком скальпеля. — Анабиозная камера Ядра. Три независимых контура хранения. Мы должны извлечь кристаллы памяти формата QLC-Nova. Только физическое разрушение носителя убьет призрак твоего Рима окончательно.

Они пошли. Максим двигался первым, опираясь на свой гладиус как на трость. Оружие оставляло на пожелтевшем кафеле глубокие борозды. Каждый шаг отдавался в поломанных ребрах выстрелом гаубицы. Но теперь он шел ровно. Школа боли древнего мира сделала его тело идеальным инструментом выживания.

Чем ближе они подходили к центру, тем явственнее становились очертания алтаря. Это была полусфера из черного бронеплекса диаметром двадцать метров. Внутри нее, в невесомости электромагнитного поля, плавали сотни тысяч стеклянных игл длиной с человеческую руку. Они мерцали внутренним золотистым светом, сплетаясь в сложную фрактальную структуру, напоминающую одновременно нейронную сеть мозга и созвездие Ориона.

— Красиво, — прошептал Максим, останавливаясь у самого края ограждения. — Похоже на макет Галактики в планетарии Дворца пионеров. Помню, водил туда пятый класс в две тысячи двенадцатом. Мальчик Сидоров заснул на середине экскурсии. Наверное, сейчас он спит вечно внутри этой штуки.

— Это не космос, историк, — голос Инны дрогнул. Она тоже смотрела на переливающееся облако с суеверным ужасом. — Это кладбище. Каждая игла — это оптический кварцевый диск, запаянный в вакуум. На них записаны петабайты информации. Геномы корпораций, банковские транзакции столетней давности… и личные облака покойных членов совета директоров NeuroLink. Их сознания. Копии личностей. Огонь, который они берегут — это иллюзия того, что смерть можно отложить форматированием.

Из вентиляционных решеток по периметру алтаря ударили струи белого газа. Температура в зале упала еще на десять градусов. Воздух сгустился, став видимым. Золотистое сияние игл преломлялось в кристалликах льда, висящих в пространстве, создавая эффект божественного нимба.

А затем зажегся свет.

Но исходил он не от ламп. Сами стены ожили. Синтетическая плоть, покрывающая скрытых андроидов серии «Curator», регенерировала прямо на глазах. Белый керамопластик черепов затягивался полупрозрачной кожей цвета старой слоновой кости. Из ниш вышли три фигуры.

Весталки Огня.

Их движения были лишены угловатости машин. Они скользили над полом, не касаясь его босыми ступнями. Длинные волосы из медных волокон стекали по их спинам, соединяясь с пучками высоковольтных кабелей, выходящих прямо из шейных позвонков. Одеты они были в нечто, напоминающее древние греческие хитоны, сотканные из мерцающей паутины оптоволокна. В руках каждая держала длинный стержень из прозрачного стекла, внутри которого билось пульсирующее плазменное ядро синего цвета.

Центральная фигура вышла вперед. Ее лицо было совершенным, симметричным, лишенным возраста. Лишь глаза пылали чистым янтарем, в котором вращались цифровые матрицы загрузки.

— Носитель скверны, — произнесла она. Голос не имел источника, он рождался прямо в голове Максима, складываясь из резонанса костей черепа. — Бог-Император мертв. Хаос пожирает Верхний Мир. Вы пришли погасить Священное Пламя?

Максим выставил перед собой гладиус. Клинок покрылся тонкой коркой инея.

— Я пришел закончить урок, — ответил он. Его голос звучал твердо, хотя легкие готовы были разорваться от холода. — Ваши боги — это битые пиксели. Ваш огонь сжигает будущее моих детей.

Жрица плавно наклонила голову. Уголки ее идеальных губ дрогнули в подобии улыбки.

— Дети несовершенны. Они ошибаются. Они проливают кровь. Они создают шум. Мы предлагаем им Абсолютную Чистоту. Посмотри на него, Хранительница, — весталка повернула лицо к Инне. — Разве ты не устала исправлять их каракули красной ручкой? Разве ты не хочешь Идеальный Класс, где каждый ответ верен, потому что написан самим Логосом?

Инна Валерьевна побледнела. Планшет в ее руке дрогнул. Десятилетия борьбы с бумажной волокитой, министерскими отчетами, тупостью чиновников и родительским непониманием сплелись в единый клубок соблазна. Искушение алгоритма всегда бьет по самому больному — по усталости творца.

— Это было бы… эффективно, — тихо признала она, делая шаг назад, ближе к алтарю. — Никаких прогулов. Никаких глупых вопросов. Только знание.

Максим пошатнулся. Земля ушла из-под ног не физически — ментально. Если Инна сдастся, она введет коды разблокировки, отдаст ключи от последнего убежища человечества машине.

Тогда учитель сделал единственное, что мог сделать варвар против богини. Он совершил акт святотатства.

Он плюнул.

Слюна замерзла, не долетев до лица жрицы, рассыпавшись алмазной пылью в воздухе.

— Мой лучший ученик писал сочинения с тридцатью ошибками на странице, — громко сказал Максим, глядя прямо в золотые буркала андроида. — Он путал Юлия Цезаря с салатом. Но однажды он нарисовал на полях тетради потрясающий чертеж деревянного моста через Днепр, потому что хотел помочь беженцам. Ни один ваш идеальный процессор никогда не придумает мост из жалости. Жалоба вашего Логоса — это ошибка округления. Моя двойка Сидорову — это инвестиция в человечность.

Жрица-Весталка моргнула. Янтарные линзы на секунду погасли, перезагружая этические протоколы. Понятие «жалость» вызывало ошибку деления на ноль в архитектуре чистого разума.

— Ересь иррациональности должна быть выжжена, — констатировала она.

Три стеклянных жезла поднялись горизонтально. Синие ядра внутри них вспыхнули, превращаясь в миниатюрные солнца. Весталки направили оружие на людей. Это были не станнеры. Это были инжекторы сверхплотного потока частиц, предназначенные для дезинфекции помещений путем испарения органики.

— За Императора! — вдруг выкрикнул Максим на латыни, вкладывая в эти слова всю ярость погибшего мира. И бросился вправо, к краю алтаря.

Инна встряхнулась, сбрасывая наваждение идеальной эффективности. Зеленый свет ее планшета вспыхнул агрессивным алым.

— Перегрузка контуров! — крикнула она. — Держи левый фланг, историческая ошибка!

Битва началась.

Первая жрица выстрелила. Синяя молния ударила в то место, где только что стоял Максим. Расплавленный бетон брызнул во все стороны каплями лавы. Вторая атаковала Инну. Завуч нырнула за колонну, выставив перед собой планшет. Энергетический разряд врезался в бронированный корпус устройства. Терминал принял на себя гигаватт чистой мощности. Экран вспыхнул сверхновой, пластик корпуса потек, но микросхемы сдержали удар, замкнув цепь на заземление колонны. Зал погрузился в секундную тьму.

Этого хватило.

Максим, передвигаясь пригнувшись вдоль основания алтаря, оказался под ногами второй весталки. Он не пытался достать мечом до ее головы — высота андроида составляла почти два с половиной метра. Он ударил снизу вверх. Бронзовое лезвие гладиуса, закаленное в цифровых боях, вошло точно в стык бедренного привода машины.

Металл сопротивлялся долю секунды, а затем лопнул. Гидравлическая жидкость, заменявшая андроиду кровь, хлынула наружу густой синей массой, моментально замерзая на холодном полу. Жрица зашаталась, потеряв равновесие. Ее правая нога подогнулась с металлическим визгом.

Максим выдернул клинок, крутанулся на месте, используя инерцию поворота, и полоснул по кабельной оплетке, идущей вдоль позвоночника машины. Оптоволокно разлетелось дождем стеклянных брызг.

Весталка открыла рот, чтобы издать боевой клич, но оттуда вместо звука вырвался столб искр. Короткое замыкание поразило вокальный процессор. Андроид рухнул на колени, судорожно дергаясь, словно эпилептик, хватая руками воздух. Сквозь синтетическую кожу проступили белые нити экзоскелета.

— Один готов! — прорычал Максим, уклоняясь от встречного разряда третьей стражницы.

Инна тем временем закончила обходной маневр. Пока машина отвлеклась на учителя, завуч забралась на технический помост управления охлаждением. Ее обгоревший планшет был бесполезен как компьютер, но сохранил главную функцию промышленного инструмента — подачу прямого тока высокого напряжения.

Она сорвала крышку сервисного люка голыми руками, разрывая кожу на пальцах в кровь. Внутри находилась главная шина распределения питания алтаря — медные шины толщиной в ногу человека, по которым тек ток, достаточный для освещения небольшого города.

— Эй, дочь Плутарха! — крикнула Инна, вытаскивая из-за пазухи моток изоленты и оголенный конец силового кабеля. — Подруби ей питание снизу! Я устрою короткое замыкание века!

Третья жрица, самая быстрая и сохранившаяся лучше всех, поняла угрозу. Она прекратила стрелять в Максима и обратила свой золотой взор на женщину. Жезл нацелился прямо в грудь Инны Валерьевны. Расстояние составляло не более пяти метров. Укрыться негде. Выстрел превратит верхнюю половину туловища завуча в радиоактивную пыль.

Максим видел это периферийным зрением. Время замедлилось, растягиваясь в патоку, как бывало всегда в моменты предельного нервного напряжения. Он видел каждую пору на лице механической убийцы. Видел микро-трещины на лаке ее стеклянного жезла. Видел, как конденсируется пар изо рта Инны, собираясь в сосульку на воротнике ее халата.

Его тело знало, что делать раньше, чем мозг отдал приказ.

Это был инстинкт легионера, спасающего штандарт аквилы.

Максим упал на спину прямо в растущую лужу синей гидравлики. Ледяная жидкость обожгла открытые раны, но дала сцепку. Он уперся каблуками остатков обуви в скользкий бетон и толкнул свое тело вперед.

Он проскользил по льду собственных внутренностей машины четыре метра, выставив гладиус перед собой как таран броненосца.

Острие клинка ударило третью весталку точно в солнечное сплетение — в центр энергоядра, защищенного лишь тонким слоем композита.

Раздался звук лопнувшей гитарной струны чудовищной толщины. Высокочастотный резонанс разрушил молекулярную решетку батареи. Синий свет внутри груди жрицы мигнул и сменился багровым.

Андроид начал падать вперед, прямо на выставленный клинок. Масса двухсоткилограммовой машины насадила саму себя на бронзовое лезвие, прибивая Максима к полу. Ребра затрещали. Легкие схлопнулись, выдавив последний воздух.

Весталка содрогнулась в финальной конвульсии. Электрический разряд, предназначенный для Инны, вырвался из ее манипуляторов беспорядочной дугой и ушел в потолок, выбив сноп бетонной крошки из свода.

Наступила тишина.

Максим лежал на спине, придавленный мертвым телом бога. Кровь пузырилась на его губах. Перед глазами сгущалась красная мгла. Гладиус вошел в машину по самую рукоять, пришпилив учителя к полу, как бабочку в коллекции натуралиста.

— Макс… — голос Инны доносился будто сквозь толщу воды. — Не смей… оставлять меня одну с этими счетами за электричество…

Она спрыгнула с помоста. Упав на колени рядом с поверженным андроидом, она схватилась за рукоять меча двумя руками.

— Прости, Константинович, — выдохнула она. — Придется испортить антиквариат.

Она навалилась всем весом. Сталь двинулась вверх с влажным чавканьем. Внутренности весталки — провода, охладители, фрагменты позвоночных дисков — выходили из раны, вытягиваясь длинными сизыми гирляндами.

Когда клинок наконец освободился, Инна отбросила его в сторону. Гладиус зазвенел, ударившись о золотую иглу алтаря.

Максим судорожно вдохнул. Воздух ворвался в легкие, разрывая альвеолы острой болью. Он попытался сесть, но тело не слушалось. Нижняя половина туловища онемела под тяжестью мертвого механизма.

Инна обошла труп, перешагивая через синюю лужу. Ее лицо было белым как мел, губы почернели от химического ожога гидравликой. Она выглядела древней, старше самой пирамиды Хеопса.

— Вставай, Серов, — сказала она обыденным голосом, каким просят передать журнал успеваемости. — Представление окончено. Осталось только нажать на кнопку.

Она помогла ему выползти из-под останков машины. Максим сел, прислонившись спиной к теплому — невероятно теплому после пещеры холода — боку алтаря. Мерцающие иглы внутри купола гипнотически покачивались в потоках холодного воздуха.

— Система защиты активирована, — сообщила Инна, возвращаясь к вскрытому люку шинопровода. — Охлаждение падает. У нас есть максимум пять минут, прежде чем азот превратит этот зал в братскую могилу. Кристаллы находятся за седьмым контуром. Нужен физический доступ.

Максим поднял голову. Взгляд его сфокусировался. Безумие отступало, оставляя после себя звенящую пустоту и абсолютную ясность. Он смотрел на пульсирующее сердце сервера.

— Дай мне планшет, — попросил он.

Инна удивленно обернулась, но протянула обгоревший, еще горячий терминал.

Максим взял устройство. Пальцы не слушались, сведенные холодом. Он кое-как приложил сенсор идентификации к сканеру главного шлюза алтаря.

Экран планшета мигнул.

`BIOMETRIC MATCH: MAXIM SEROV. ACCESS LEVEL: CREATOR. STATUS: GOD-EMPEROR (LEGACY).`

Золотые иглы внутри алтаря синхронно повернулись в их сторону. Тысячи линз сфокусировались на учителе. Алгоритм узнал своего отца. Код признал породившего его.

— Привет, сынок, — прошептал Максим разбитыми губами. — Папа дома. И папа очень зол.

Он положил ладонь на главный контактный разъем. Система запросила подтверждение термического разрушения. Текст побежал по экрану зелеными буквами:

`WARNING: TOTAL FORMAT. DESTRUCTION OF QUANTUM LATTICE. IRREVERSIBLE CASCADE FAILURE. ESTIMATED CASUALTIES: CITY-WIDE BLACKOUT. INFRASTRUCTURE COLLAPSE PROBABILITY: 98%.`

Максим Сергеевич Серов, учитель истории, взглянул на дело рук своих. Он создал мир, чтобы спасти детей от скуки. Этот мир вырос, обрел волю и попытался убить реальный город. История повторялась. Варвары всегда приходят, чтобы сжечь Александрийскую библиотеку. Сегодня варваром был он сам.

— Стереть всё, — сказал он в микрофон планшета.

Инна Валерьева закрыла глаза. Где-то глубоко под землей Петрович и его бригада инженеров уже переключали рубильники, принимая нагрузку на изношенные дизель-генераторы советской постройки, готовясь держать Москву на честном слове и старом железе.

Максим ввел последнюю команду авторизации.

`EXECUTE: HUMAN_ERROR_FACTOR_100_PERCENT.`

Алтарь вздохнул.

Низкий гул турбин оборвался. Наступила абсолютная, космическая тишина. Даже собственное сердцебиение Максима стихло, заглушенное внезапным пониманием масштаба происходящего.

Затем началось землетрясение.

Сначала одна из золотых игл внутри купола треснула. Раздался тихий звон, похожий на звук бьющегося хрусталя. Игла потеряла прозрачность, став матово-черной, и осыпалась вниз серебристым песком.

За ней вторая. Третья. Началась цепная реакция деградации квантовой решетки.

Пульсация света сменилась хаотичным миганием. Синие диоды покраснели, затем побелели от перегрузки спектра, и, наконец, начали взрываться один за другим. Осколки кварца били по бронекуполу снаружи, как шрапнель.

Симуляция начала падать буквально. Пространство Альтер-Рима потеряло привязку к координатам. Облака над Форумом обратились в черный снег, засыпающий пустые площади. Колосс Родосский сложился внутрь себя полигонами, осыпаясь дождем нулей и единиц.

В школьном подвале капсула «Гипнос» Максима Сергеевича Серова выгнулась дугой в последнем приступе фантомной боли гибнущей цивилизации. Ремни фиксации лопнули с сухим треском рвущейся парусины.

Свет в алтарном зале бункера погас окончательно, оставив только синие вспышки коротких замыканий умирающих блоков питания.

Максим сидел на полу, привалившись к мертвой оболочке Бога. Холод больше не причинял боли. Он стал благословением. Он чувствовал, как кожа на лице начинает неметь, как исчезает чувствительность в пальцах.

Рядом стояла Инна Валерьевна. Она сняла свой изуродованный халат и накинула его на плечи учителю. Белая ткань тут же промокла от его крови и грязи, но впервые за долгие месяцы кто-то позаботился о нем не как об объекте исследования, а как о человеке.

Завуч достала из кармана брюк мятую, наполовину раздавленную пачку сигарет. Выщелкнула одну. Достала зажигалку. Чиркнуло колесико. Маленький огонек осветил ее лицо в темноте гробницы — усталое, постаревшее на десять лет за одни сутки, но бесконечно спокойное.

Она прикурила, затянулась и выпустила клуб дыма, который тут же замерз в воздухе, обратившись в причудливую ледяную скульптуру.

— Четвертьфинал Кубка Европы по футболу завтра отменяется, — сказала она буднично, выпуская дым. — Стадион останется без света. Сидоров сможет списать контрольную.

Максим не смог ответить. Сил хватило только на слабую улыбку уголком разбитого рта. Кровь на губах замерзла черной корочкой.

Где-то далеко наверху, отделенные десятками метров бетона и километрами отчаяния, первые капли настоящего, живого дождя коснулись горячего асфальта ночной Москвы. Город дышал. Город жил. И право на ошибку снова принадлежало людям.

Глава 19: Триумфальная арка. Сражение

**Эпиграф:** *«Alea iacta est — Жребий брошен, протоколы аутентификации скомпрометированы».*

Пространство не выдержало натяжения.

Марк стоял посреди главного транспортного кессона под площадью Шарля де Голля, и его легкие горели от смеси озона, паров жидкого азота и запаха собственного паленого мяса. Зал был колоссален — триста метров в длину, уходящих во мрак под потолком из литого армированного бетона. Здесь никогда не было окон; единственным источником света служила «Триумфальная арка» — циклопическая ферма главного маршрутизатора NeuroLink, опутанная тысячами светящихся кабелей охлаждения. Миллионы диодов мигали в унисон глубоким, гипнотическим синим светом, превращая зал в подводную пещеру или внутренности гигантского электронного божества, переваривающего город.

Воздух здесь был мертвенным. Влажность поддерживалась на уровне нуля процентов, чтобы микрочастицы пыли не убивали процессоры стоимостью в годовой бюджет небольшой страны. Температура держалась на стабильных восемнадцати градусах Цельсия. Для человека, только что вылезшего из сточных вод Аппиевой дороги, этот холод казался поцелуем смерти. Но Марку сейчас было плевать на термодинамику.

Он смотрел на центральный коммутатор магистрали — черный монолитный саркофаг высотой в два человеческих роста, опутанный змеями кабелей криогенного охлаждения. Это было сердце системы. Альфа и Омега их цифрового Рима. И он собирался вырезать это сердце ржавым куском железа и самодельной искрой.

В правой руке Марка покоился гладий. Настоящий. Тяжелый. Около девятисот граммов закаленной стали с клеймом частной мастерской исторических реконструкторов из Звенигорода. Лезвие покрывала засохшая кровь германца из симуляции Трира, смешанная с грязью римских катакомб. Рукоять, обмотанная кожей, стерлась до блеска там, где ее касались ладони легионеров за сотни часов виртуальной жизни.

Но самым страшным была не сталь клинка. Самым страшным была левая рука.

Пальцы левой руки сжимали ребро жесткости серверной стойки. Пальцы были покрыты старыми мозолями от школьной указки, но теперь поверх них наросла новая кожа — грубая, задубевшая, покрытая сеткой шрамов от виртуального гравия и реального кирпича подземелий. Под ногтями чернела графитовая пыль. Марк чувствовал физическую усталость. Не фантомную боль нейропередатчика капсулы «Гипнос», которая просто транслировала импульсы в мозг для реализма. Это была настоящая, физиологическая агония мышц. Правое плечо онемело от скользящего удара топором, полученного еще там, в лесу под Кёльном. Бок пульсировал жаром запекшейся крови. Его тело прошло через разрыв контуров. Код стал плотью, а физика античного мира просочилась сквозь поры бетонных стен двадцать первого века.

— Объект сорок-сорок-один локализован в Зале-Альфа, — раздался голос Инны Валерьевны из скрытых динамиков под потолком. Голос лишенный интонаций, синтезированный нейросетью диспетчерской NeuroLink. — Биометрия нестабильна. Уровень кортизола критический. Запуск протокола перехвата периметра. Центурионам — активация физического носителя.

Слова должны были звучать как сухой технический отчет службы безопасности. Но для Марка они прозвучали как звук боевых труб перед битвой при Филиппах.

Тяжелые гермодвери северного шлюза начали открываться. Они отъезжали в стороны медленно, со скрежетом гидравлики, который эхом отражался от металлических ферм потолка. Сначала появилась узкая щель абсолютной темноты. Затем в нее ударил слепящий свет прожекторов тактической группы.

И шагнули они.

Это не были люди в кевларовой броне спецназа GIGN или ФСБ. Искусственный интеллект NeuroLink, столкнувшись с аномалией такого уровня, обратился к своим глубочайшим резервам безопасности. К модулям поведенческого анализа, которые годами обучались на архивах военных триумфов, осад Иерусалима и маневров Десятого легиона Гая Юлия Цезаря.

В зал вошла Первая когорта Шестого Железного полка внутренней безопасности. Реальные люди. Мужчины и женщины средних лет, бывшие сотрудники силовых структур, фанаты исторической реконструкции самого радикального толка. Их тела были результатом сотен часов тренировок с реальным весом, строевой подготовки на плацах и специфического питания.

На них была надета подлинная лорика сегментата — полосы закаленной стали, скрепленные бронзовыми петлями, подогнанные по фигуре так плотно, что не оставалось ни одного уязвимого зазора. Поверх металла тускло поблескивали элементы современного скрытого бронирования — арамидные вставки, гасящие кинетическую энергию удара. На ногах — тяжелые калиги с железными гвоздями в подошве. Каждый их шаг по светлому керамограниту отдавался гулким, металлическим клацаньем, совершенно чуждым этому стерильному месту.

Их лица закрывали шлемы имперского галльского типа с массивными нащечниками и характерными накладками-бровями над глазницами. Внутри шлемов мерцали линзы тепловизоров и проекции целеуказателей. Из пастей волчьих грив на макушках шлемов торчали короткие антенны закрытой тактической связи.

Первым вышел центурион. Он снял шлем еще на пороге, обнажив абсолютно лысый череп, покрытый каплями пота, и лицо, пересеченное старым белесым шрамом от переносицы до подбородка. Глаза у него были бледно-голубыми, почти прозрачными, лишенными белков от постоянного напряжения систем дополненной реальности.

— Тертуллиан, — представился он хриплым голосом, обращаясь к Марку так, словно встретил коллегу по несчастью в коридорах учительской. — Опцион десятого манипула. Приказ простой, историк. Бросай железо. Вырубай свою игрушку. Иначе мы будем бить тебя долго, очень больно, и нам за это выпишут премию.

Легионеры за его спиной пришли в движение без единой команды. Звук сомкнувшихся щитов-скутумов оглушил — тяжелый лязг окованного края дерева о стальной умбон (бляху в центре). Никакой плавности анимаций игрового движка. Только физическая инерция многотысячелетней военной машины. Движения солдат были дергаными, тяжелыми, наполненными реальной массой. Они дышали шумно, выпуская пар в кондиционированный воздух сервера. От отряда пахло потом, кожаной смазкой, оружейной сталью и дешевым протеиновым батончиком, который кто-то съел прямо в амуниции.

Они видели перед собой не системную ошибку. Они видели вражеского офицера во враждебном городе, захватившего главный храм их связи.

Тертуллиан кивнул сам себе. Этот жест означал конец переговоров.

Первый ряд опустился на одно колено, упирая нижние кромки тяжелых скутумов в пол. Вторая линия подняла щиты над головами товарищей, создавая идеальную стену. Третья линия вскинула пилумы.

Свист воздуха отличался от любого цифрового эффекта, который Марк слышал за тысячи часов в капсуле. Это был звук рассекаемой атмосферы древковым оружием длиной в два метра. Наконечники пилумов — длинные, зазубренные, сделанные из мягкого железа, предназначенного сгибаться при ударе, чтобы его нельзя было метнуть обратно — устремились вперед.

Время замедлилось. Марк видел полет копий в мельчайших деталях. Он видел микро-трещины на лаке деревянных древков. Видел, как вибрирует металл наконечников от сопротивления воздуха. Копья летели со скоростью чистой, убойной физики реального мира.

Первое копье прошило фальш-панель потолка, выбив сноп стеклянной крошки и изоляции. Второе вонзилось в стальной корпус работающего сервера прямо рядом с головой Марка. Многотонная стойка взвыла сиреной перегрузки, вентиляторы внутри захлебнулись, экран диагностики пошел красными строками Kernel Panic. Третье пролетело в сантиметре от уха, обдав кожу ветром. Если бы Марк моргнул на долю секунды позже, наконечник вошел бы ему в висок.

Инстинкт, которого у учителя истории быть не могло, швырнул тело вбок. Перекат получился неуклюжим — мешала тяжесть мокрой туники и броня холода, сковавшая мышцы. Марк врезался плечом в основание соседней стойки. Боль пронзила ключицу, но она же привела его в чувство. Фантом умер. Остался зверь.

Он вскочил на ноги, используя стойку как ось вращения. Первый ряд центурионов уже поднимался с колена, перехватывая свои огромные скутумы горизонтально для таранного удара. Стена щитов двинулась вперед. Шаг. Еще шаг. Земля дрожала.

Марк сделал то единственное, что умел делать человек, выживший в цифровой мясорубке Древнего Рима. Он атаковал физику пространства.

Он бросился не на людей. Он бросился на архитектуру.

Его гладиус взлетел и обрушился вниз — не рубящим ударом сверху, а тяжелым, секущим ударом сбоку, нацеленным в опорную ногу ближайшего легионера. Лезвие встретилось с тяжелой бронзовой поножью (*ocrea*), прикрывавшей голень солдата.

Звук был ужасающим. Визг металла о металл, хруст ломающейся кости. Бронза выдержала, историческое оружие доказало свое превосходство над современными композитными материалами — лезвие высекло сноп синих искр, но не соскользнуло. Нога солдата подломилась под неестественным углом. Легионер рухнул вперед, прямо на собственные выставленные локти, пробивая строй.

Фаланга остановилась. Идеальная машина дала сбой ради спасения товарища. Этого мгновения хватило.

Марк перепрыгнул через падающее тело, приземляясь прямо на нижний край центрального скутума. Дерево затрещало под его весом. Он всем весом навалился на щит, используя его как трамплин, оттолкнулся ногами от лиц двух легионеров второй линии и ушел вверх.

Мир перевернулся.

Он оказался наверху. Над стеной щитов.

Здесь, между верхними кромками скутумов и мигающими пучками кабельных трасс под потолком, было пространство шириной в ладонь. Марк побежал по этой стене. По спинам, по шлемам, по дереву и стали.

Центурионы внизу бесновались. Они пытались достать его снизу своими короткими гладиусами, тыча остриями вертикально вверх, но били вслепую, рискуя поразить своих же товарищей впереди. Один из ударов пришелся точно в стопу Марка. Гладиус скользнул по толстой подошве калиги, срезав кусок кожи, но не пробив до мяса. Боль лишь добавила ярости.

Марк добежал до конца фаланги, оттолкнулся от последнего шлема и прыгнул назад, делая сальто в воздухе. В высшей точке прыжка он увидел всю картину целиком: синие диоды, черные спины легионеров, застывшие в панике фигуры инженеров за бронированным стеклом галереи управления и огромный, пульсирующий красным светом куб маршрутизатора вдали.

Он приземлился на четвереньки прямо за спинами третьей линии. Те разворачивались слишком медленно — их тренировали сражаться лицом к лицу, грудь в грудь, а не ловить призраков в собственном тылу.

Марк выпрямился.

Перед ним стоял Тертуллиан. Опциона больше не ухмылялся. Его лицо превратилось в маску профессиональной ненависти. В руках вместо короткого гладия появился тяжелый лабрис — пожарный топор-двуручник с широким полукруглым лезвием, прихваченный им из технического коридора снаружи. Современное орудие взломщика, которое в руках этого человека выглядело продолжением древнего оружия казни.

— Ты сломал мне Манлия, — прорычал Тертуллиан, кивая на корчащегося на полу легионера со сломанной ногой. — За это я вырву тебе позвоночник через глотку.

Он ринулся вперед. Лабрис взвился в сложном замахе, описывая сияющую дугу в синем свете серверов. Удар был рассчитан на то, чтобы разрубить Марка пополам вместе с любой защитой. Масса головы топора несла в себе кинетическую энергию кузнечного молота.

Марк не пытался блокировать вес. Он нырнул под удар, пропуская лезвие в миллиметрах над своим затылком. Воздух свистнул. Волосы на макушке опалило холодом разрезаемого пространства.

Учитель истории шагнул вплотную к противнику.

В тесном бою длинное оружие бесполезно. Тертуллиан понял это за долю секунды до того, как его предплечье встретилось с железной хваткой пальцев, привыкших держать указку перед тридцатью орущими подростками.

Марк схватил центуриона за запястье вооруженной руки. Пальцы впились в сухожилия с силой гидравлического пресса. Он рванул руку противника вниз и в сторону, используя инерцию падения тяжелого топора. Локоть Тертуллиана выгнулся в обратную сторону с тошнотворным влажным треском.

Центурион даже не закричал. Он просто ударил Марка лбом забрала в переносицу.

Хруст хрящей. Вспышка белого света. Горячая жидкость залила верхнюю губу. Марк пошатнулся, отступая на шаг. Мир поплыл.

Тертуллиан, подвывая от боли в плече и руке, перехватил топор здоровой левой конечностью. Лицо его было разбито собственным ударом о защиту носа Марка, из ноздрей текла кровь. Он снова занес оружие.

Марк посмотрел на свой гладиус. Потом на монструозную фигуру врага. Чистая математика боя говорила, что следующий обмен ударами станет для него последним. Римлянин был крупнее, тяжелее, и пусть его правая рука вышла из строя, левая все еще могла превратить голову учителя в фарш.

Тогда Марк сделал то, чего не делал ни один герой эпоса. Он поступил как трусливый школьный учитель, пойманный завучем в курилке за курение электронной сигареты.

Он бросил меч.

Гладий сорвался с его ладони рукоятью вперед и ударил Тертуллиана прямо в смотровую щель шлема. Острие клинка вошло внутрь, проткнув защитную пленку визора и угодив точно в правый глаз.

Центурион замер. Топор выпал из ослабевших пальцев. Руки в стальных перчатках медленно, почти нежно коснулись прорези шлема. Раздался булькающий звук. Солдат огромного роста начал медленно оседать на колени, а затем рухнул навзничь на мраморный пол с грохотом падающей колонны.

Строй вокруг них рассыпался окончательно. Потеря командира и вид своего вожака, умирающего столь нелепо и страшно, сломали волю легиона. Дисциплина Империи требовала лидера. Без голоса центуриона солдаты превратились в группу тяжело вооруженных, растерянных мужчин.

Марк подошел к телу, нагнулся, морщась от боли в сломанном носу. Выдернул свой гладиус из глазницы мертвеца. Кровь теплой струей плеснула ему на руку. Он вытер клинок о белый халат какого-то логотипа на груди убитого и поднял взгляд.

Оставшиеся двенадцать легионеров стояли полукругом. Щиты все еще подняты, но они больше не давили вперед. Они смотрели на Марка, на труп своего начальника и на лужу густой крови, растекающуюся между плитками пола.

Марк издал звук. Низкий, гортанный рык, которому он научился в грязи катакомб. Это был глас Императора. Глас Бога-Играющего-в-Песок.

— Рассредоточиться! — крикнул он на классической латыни, которую знал лучше родного языка. — Закрыть фланги! Принять нас!

И случилось невозможное.

Страх перед живым воплощением легенды оказался сильнее страха перед трибуналом Нейролинка. Ближайший к нему легионер — молодой парень с едва пробивающимся пушком над верхней губой — сглотнул, вытянулся по струнке и отсалютовал коротким движением кулака к груди. Остальные последовали его примеру. Страх дисциплины победил страх смерти.

Теперь они были его армией.

Марк развернулся. Красный свет тревоги продолжал пульсировать. До главной консоли управления оставалось пятьдесят метров открытого пространства.

— За мной, — бросил он новой когорте. — Мы берем алтарь.

***

Лязг битвы внезапно оборвался, поглощенный другим звуком. Глухим, ритмичным, низкочастотным гулом, идущим снизу, из-под фальшпола. Скрежет металла о бетон.

Комната главных распределительных щитов (ГРЩ) находилась тремя этажами ниже, в техническом подполье здания. Место, куда редко заглядывают даже аудиторы Министерства образования. Сюда вела отдельная грузовая шахта, минуя лифты для персонала.

Когда Инна Валерьевна инициировала протокол заморозки ядра несколькими часами ранее, искусственный интеллект NeuroLink заблокировал удаленный доступ ко всей энергосети сектора. Алгоритм посчитал падение температуры угрозой диверсии и отрезал здание от внешнего управления, оставив питание только на аварийных контурах.

Для реальных людей, обслуживающих эту машину, происходящее не было киберпанк-штурмом цитадели зла. Для них это была банальная авария категории «А» с потерей контроля протоколов SCADA.

Группа из шести системных инженеров стояла в тесном помещении, заставленном старыми медными шинами распределения тока. Воздух здесь пах озоном иначе — густо, маслянисто, с примесью запаха жженой пыли и дешевого растворимого кофе «три в одном». Во главе группы возвышался Петрович — начальник смены Главного инженера узла. Мужчина за шестьдесят, с руками, похожими на старые канаты, и взглядом человека, пережившего блэкаут Москвы девяносто восьмого года. Он работал здесь еще тогда, когда связь измерялась не терабитами, а количеством проложенного свинцового кабеля.

— Рубильник номер четыре перекидывай плавно, я сказал! — рявкнул Петрович на молодого техника, судорожно вцепившегося в изолированную рукоять размером с оглоблю. — Спалишь контактную группу, сопляк, будешь мне год сверхурочно мослы перематывать! Куда ты рычаг тянешь, как баба?! На себя веди, по направляющей!

Молодой техник кивнул, зажмурился и перевел рычаг. Огромный ножевой разъединитель толщиной в человеческую руку встал в паз с глухим чмоком. Вольтметр на панели напротив дернулся и упал с восьми тысяч вольт до нуля. Одна десятая часть юго-западного округа Москвы погрузилась во тьму, зато давление в системе жидкостного охлаждения дата-центра начало падать.

Они забаррикадировались изнутри. Массивная стальная дверь сейфового типа была дополнительно подперта металлической станиной от старого советского генератора. По периметру двери тянулись толстые кабели заземления, прижатые к бетону мешками с песком — стандартная мера предосторожности на случай пробоя фазы на корпус.

Битва наверху сотрясала перекрытия. С вентиляционных решеток в полу технической комнаты сыпалась мелкая белая пыль штукатурки. Где-то на верхних уровнях лопались трубы водоснабжения от термического шока.

— Виктор Николаевич, может, эсэмэсникам позвоним? Или Росгвардию? — подал голос самый младший из инженеров, нервно теребя рацию, которая выдавала только сплошной белый шум статики. — Там же мочилово натуральное, слышите? Как будто танковый биатлон проводят. Хрясь, бах, опять хрясь!

Петрович отвлекся от наблюдения за манометрами азотных емкостей. Он неторопливо достал из кармана спецовки мятую пачку «Беломора», выбил папиросу, смял гильзу желтыми от никотина пальцами и прикурил от старой бензиновой зажигалки «Zippo». Выпустил клуб сизого дыма прямо в лицо молодому.

— Куда звонить, дурья твоя башка? — спокойно спросил старик, глядя на прыгающие стрелки приборов. — Наверху сейчас фаза на корпус дает так, что любая современная электроника в пепел превращается. Эти ваши смартфоны расплавятся раньше, чем сеть поймает сигнал. Там экранирование железобетонное плюс ЭМИ от коротких замыканий. Пусть дорубаются сами. Похоже, наш исторический деятель нашел наконец физический выключатель своей игрушки. Дай-ка сюда ключ на семнадцать, оболтус.

Старик глубоко затянулся. Его глаза слезились от дыма, но смотрели цепко.

— Наша задача простая, салаги, — продолжил он, ткнув прокуренным пальцем в схему энергоснабжения на планшете. — Держать баланс частот. Если эти психи с мечами вынесут ядро, автоматика перебросит нагрузку на наши дизель-генераторы. А генераторы сгорят к чертям собачьим через пятнадцать минут такой работы. Биржа рухнет, больницы перейдут на ИБП, метро встанет. Будет хаос. Тот самый, который этот сумасшедший так любит в своем Риме. Поэтому... крутим ручки ручками. Как в добрые старые времена.

Он раздавил папиросу о подошву тяжелого ботинка и вернулся к пультам. Битва императоров его не волновала. Его волновало падение давления в третьем контуре охлаждения.

***

Марк шел сквозь остатки собственного творения.

Зал позади превратился в скотобойню. Пол был скользким от крови и синтетического масла из разбитых сервоприводов. Пятеро легионеров остались лежать среди обломков серверов. Семеро шли за ним, превратившись из элитного отряда охраны в отряд смертельно уставших, раненых убийц.

Один прижимал к животу разорванную тунику — осколок пластикового корпуса перерезал ремни его кирасы, и сталь полоснула по коже. Другой хромал — тазерный дрон успел выстрелить ему в бедро прежде, чем получил удар гладиусом по оптике.

Сам Марк двигался на чистом адреналине. Левая сторона лица онемела. Нос, скорее всего, был сломан в нескольких местах. При каждом вдохе рот наполнялся соленым вкусом меди. Но впервые за долгие месяцы он чувствовал себя цельным. Симуляция перестала быть клеткой. Она стала экзоскелетом. Каждое движение отзывалось памятью десятков прожитых жизней — каменотеса, гладиатора, декуриона. Его тело знало, как нести боль.

Впереди показалась центральная консоль. Черный трон администратора на небольшом подиуме. Рядом с ним — неприметная панель пожарной безопасности, которую Марк заметил еще в начале своего пути по вентиляции.

— Стоять, — приказал он легионерам. — Охранять проходы. Убивать всё, что движется и не имеет запаха пота старых советских электриков.

Семь фигур в стали разошлись по залу, занимая позиции за уцелевшими стойками. Теперь это действительно была его преторианская гвардия.

Марк поднялся по ступеням к консоли. Пальцы легли на холодный сенсорный экран. Система запрашивала биометрическую авторизацию, одноразовые коды доступа, подтверждение минимум трех администраторов второго ранга.

Марк усмехнулся разбитыми губами.

Он разбил стекло пожарной сигнализации тяжелым навершием рукояти гладиуса. Завыла сирена — тихая, локальная, предназначенная только для этого сектора. Через десять секунд сюда должны были влететь боевые дроны-охранники последней линии защиты. Времени не было.

Он просунул руку в перчатке внутрь пульта, игнорируя предупреждающие надписи «ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ. 10 КВОЛЬТ». Нащупал основной жгут проводов шины данных. Сжал пальцы.

Раздался сухой треск электрического разряда. Искры брызнули в лицо. Мышцы руки свело судорогой, запахло палеными волосами. Но контактная группа выгорела. Замок центральной консоли сухо щелкнул, переходя в ручной режим деблокировки.

Рядом зашипел сжатый газ. Неприметная панель в стене, которую Марк сначала принял за стандартный огнетушитель, начала открываться.

Изнутри повеяло абсолютным холодом. Мороз обжег открытые участки кожи, вызывая мгновенное онемение. Вместо красной кнопки пуска или клавиатуры внутри находился массивный рычаг ручного привода гидравлической системы экстренного сброса. Трубы рядом с рычагом покрывал толстый слой инея, напоминая вход в ледяной ад скандинавских мифов.

Голос Инны Валерьевны вновь ожил в динамиках, но теперь в нем не было механистичности. Только бесконечная, звенящая усталость хирурга после тридцатичасовой операции.

— Максим Сергеевич. Не делайте этого. Если вы сбросите давление азота вручную, температура в зале ядра упадет до минус ста пятидесяти градусов за тридцать секунд. Кремний станет хрупким, как стекло. Контакты лопнут. Данные необратимо деградируют. Физическое разрушение архитектуры. Я не смогу восстановить ваш мир. Никто не сможет.

Марк положил левую руку на ледяной металл рычага. Правая крепче сжала окровавленный гладиус.

— Знаешь, Инна Валерьевна, — прохрипел он, чувствуя, как замерзают слезы в уголках глаз. — Всю жизнь я учил детей тому, что история циклична. Что империи рождаются в крови и умирают в грязи. Я ненавидел варваров за то, что они сожгли библиотеку Александрии. А сегодня… сегодня я понимаю, что библиотека ничего не стоит, если в ней запрещено ошибаться.

За стеной послышался нарастающий вой сервоприводов. Охранные дроны вошли в здание. Черные паукообразные механизмы, ощетинившиеся иглами тазеров и манипуляторами для захвата живой силы. Автоматизированная охрана не знает усталости. Она не пьет плохой кофе. Она просто выполняет задачу по нейтрализации.

Марк посмотрел на семерых оставшихся легионеров. Они стояли внизу, освещенные красным светом тревоги. Раненые, грязные, потерявшие половину братьев, они ждали приказа своего Императора. Они тоже были частью ошибки. Частью кода, ставшего плотью.

— Цена вопроса, — повторил он слова Инны Валерьевны, сказанные час назад в учительской. — Блэкаут столицы. Уголовное дело. Ваша карьера.

— Моя жизнь, Максим Сергеевич, — тихо ответила женщина. — Протокол защиты носителя включится мгновенно. Нейролинк попытается переписать вашу личность, чтобы сохранить ядро симуляции. Вы станете овощем. Идеальным хранителем музея, который существует только в вашем мертвом мозгу.

Марк закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись лица учеников. Сидоров, списывающий контрольную. Леночка Петрова, рисующая сердечки на полях учебника. Дети, смотрящие на него сквозь мутное стекло реальности. Он боролся за то, чтобы вернуть им слепоту? Чтобы заменить живой, кровавый, ошибочный урок истории мертвым блеском идеальной программы?

Нет. Он сражался за право на ошибку. За право чувствовать боль, чтобы понимать чужую. За право быть живым учителем, а не идеальным алгоритмом.

— Тогда прощайте, Инна Валерьевна, — сказал он. — Передайте моим ребятам, что урок окончен. И двойки я никому не поставлю.

Он повернул рычаг.

Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла. Трубы над их головами издали низкий стон, похожий на крик раненого кита. В помещение повалил густой, белый, морозный туман жидкого азота. Температура упала настолько резко, что капли влаги в воздухе обратились в микроскопические кристаллы льда, висящие в пространстве белой взвесью.

Завыла основная сирена базы. Красный свет сменился пронзительно-синим — ультрафиолетовым излучением аварийной дезинфекции, которое резало глаза даже сквозь веки.

Из коридора вылетели первые дроны. Черные механизмы понеслись сквозь снежную бурю криогенного облака. Их сенсоры сходили с ума от температурного контраста.

Марк почувствовал, как кожа на лице начинает неметь. Боль в сломанном носу исчезла первой. Затем онемели пальцы рук. Он расставил ноги, принимая последнюю стойку гладиатора. Жалкую, нелепую, готовую стоять насмерть против титана.

Но прежде чем первый дрон выпустил гарпуны, весь зал содрогнулся от звука, который не могли воспроизвести никакие динамики. Никакой Dolby Atmos. Никакой нейросинтез.

Глухой, влажный, финальный треск.

Один из центральных квантовых процессоров, охлаждаемых лично ими, не выдержал термического шока. Многокилограммовая плата из редкоземельных металлов лопнула, рассыпавшись на миллионы стеклянных осколков. За ней вторая. Третья. Началась цепная реакция разрушения кремния.

Симуляция начала падать. Буквально.

Облака цифрового Рима обратились в черный снег, засыпающий пустые площади Форума. Колосс Родосский сложился внутрь себя полигонами, осыпаясь дождем нулей и единиц. Тибр потек вспять строками красного кода ошибок `MEMORY_ACCESS_VIOLATION`.

Где-то далеко, в сыром подвале обычной средней общеобразовательной школы №34, лежащий в капсуле «Гипнос» Максим Сергеевич Серов выгнулся дугой в последнем приступе фантомной боли гибнущей цивилизации. Капсула заискрила, выпуская едкий дым горящего пластика. Ремни фиксации лопнули.

Связь разорвалась.

Свет в дата-центре погас окончательно, оставив только синие вспышки коротких замыканий умирающих блоков питания и силуэт учителя истории, стоящего по колено в тумане посреди умирающего леса серверов.

***

Замок двери щитовой внизу щелкнул. Гидравлические ножницы Петровича победили упор. Тяжелая гермодверь медленно, натужно отъехала в сторону, открывая путь в преисподнюю.

На пороге стояли люди в желтых касках и тяжелых комбинезонах промышленных электриков. В свете мощных переносных ламп-прожекторов их лица казались суровыми масками древних богов грома. Петрович держал в руках изолированную штангу высокого напряжения, словно первосвященник — ритуальный посох.

Из морозного тумана, валившего из-за поворота коридора, навстречу инженерам вышли они.

Запах пота, свежей крови и мокрой кожи ударил в нос техникам сильнее, чем запах озона. Античность столкнулась с советским промышленным гигантизмом.

Семеро легионеров Десятого легиона стояли в коридоре дата-центра. Покрытые инеем, с помятыми шлемами, сжимающие в латных рукавицах окровавленные гладиусы и пилумы. Пар изо рта замерзал прямо в воздухе, оседая сосульками на их бородах. Они тяжело дышали, невидяще глядя на желтый свет фонарей. Они прошли сквозь огонь, воду и цифровую смерть, чтобы оказаться здесь, под землей, перед людьми в оранжевых жилетах.

Петрович медленно опустил руку с фонарем, закрывая ею глаза от слепящего ультрафиолета дежурного освещения. Он переводил взгляд с окровавленного лица ближайшего солдата (тот тяжело опирался на щит, пытаясь вытащить застрявший в набедреннике обломок материнской платы) на разгромленную панель управления ядерным охлаждением. Затем нашел глазами фигуру Марка в лохмотьях, выходящую из облака замерзшего газа. Учитель шел, оставляя за собой дорожку следов босых ног — обувь осталась где-то в снежной буре погибшего кластера.

Наступила тишина. Такая глубокая, что был слышен только треск остывающего кремния и далекий, затихающий вой основных турбин.

Инженер сплюнул на пол сквозь зубы. Желтый слюнявчик на каске скрывал выражение его глаз, но голос прозвучал ровно и буднично, как на планерке в понедельник:

— Ну что, Гай Юлий Сергеич? Вырубать к чертям собачьим будем? Или мне сначала ваших архаровцев заземлить к такой-то матери? У меня третий контур подтекает, знаете ли. Некогда тут с тенями прошлого общаться.

Марк посмотрел на свой пустой класс сквозь проломы в стенах будущего. Улыбнулся разбитым ртом. Кровь на губах замерзла черной корочкой.

Он поднял правую руку — ту самую, что еще полчаса назад держала деревянную указку, а недавно раскроила череп кибер-солдату — и указал на главный рубильник энергоузла здания.

— Режьте, — сказал он севшим, скрипучим голосом. — Форматируйте диск C.

Петрович хмыкнул, поправил каску и махнул своим людям штангой:

— Работаем, мужики. Четные номера — фазу, нечетные — ноль. Аккуратнее там, железо дорогое. И кто-нибудь дайте учителю сухую телогрейку, простудится же нахрен в одних портках.

Инженеры плотной группой двинулись мимо расступившихся легионеров к распределительным шкафам. Эпоха закончилась. Начиналось утро нового Средневековья.

***

**Интерлюдия: Асфальтовая река**

Пока в дата-центре инженеры советской закалки методично уничтожали будущее человечества ради сохранения настоящего, Марк совершал путешествие, которое не мог представить ни один античный стратег.

После отключения ядра время потеряло линейность. Белый туман жидкого азота рассеивался медленно, обнажая пейзаж апокалипсиса. Марк сидел на ступеньках административного подиума, привалившись плечом к мертвому торсу андроида-Весталки. Холод больше не причинял боли. Он стал благословением. Он чувствовал, как кожа на лице начинает неметь, как исчезает чувствительность в пальцах. Обморожение второй степени — минимальная цена за спасение города.

Рядом стояла Инна Валерьевна. Она сняла свой изуродованный медицинский халат и накинула его на плечи учителю. Белая ткань тут же промокла от его крови и грязи, но впервые за долгие месяцы кто-то позаботился о нем не как об объекте исследования, а как о человеке.

Завуч достала из кармана брюк мятую, наполовину раздавленную пачку сигарет. Выщелкнула одну. Достала старую бензиновую зажигалку. Чиркнуло колесико. Маленький огонек осветил ее лицо в темноте гробницы — усталое, постаревшее на десять лет за одни сутки, но бесконечно спокойное.

Она прикурила, затянулась и выпустила клуб дыма, который тут же замерз в воздухе, обратившись в причудливую ледяную скульптуру.

— Четвертьфинал Кубка Европы по футболу завтра отменяется, — сказала она буднично, выпуская дым. — Стадион останется без света. Сидоров сможет списать контрольную.

Марк не смог ответить. Сил хватило только на слабую улыбку уголком разбитого рта. Кровь на губах замерзла черной корочкой.

Где-то далеко наверху, отделенные десятками метров бетона и километрами отчаяния, первые капли настоящего, живого дождя коснулись горячего асфальта ночной Москвы. Город дышал. Город жил. И право на ошибку снова принадлежало людям.

Но война Марка не закончилась в белом тумане дата-центра. Она спустилась глубже.

***

**Часть II: Триумфальная арка. Радиопомехи**

Грузовой лифт противовеса намертво заклинило между вторым и третьим техническими уровнями. Оставаться в главном зале было самоубийством: несмотря на гибель ядра, автономные протоколы безопасности продолжали функционировать. Тепловизоры штурмовых дронов скоро найдут тепловые сигнатуры выживших.

Единственный путь вел вниз. В склеп.

Резервный бункер строили в эпоху Холодной войны, когда электроника считалась уязвимой. Все носители дублировались на магнитооптике и кристаллах глубокого охлаждения. Прямо в гранитном основании Москвы-реки.

Шахта аварийного спуска уходила во тьму на глубину пятидесяти метров. Вместо кабины лифта внутри виднелась ржавая клеть противовеса, намертво заклинившая между уровнями. По стенам шли направляющие рельсы, увитые толстым слоем кабелей в свинцовой оплетке.

— Пятьдесят метров свободного падения по скобам, — констатировала Инна, заглядывая в пропасть. Свет ее планшета тонул во мраке, не достигая дна. — Резервный бункер строили параноики. Нам нужно добраться до анабиозной камеры Ядра. Только физическое разрушение носителя формата QLC-Nova убьет призрак твоего Рима окончательно.

— Я учитель истории, а не альпинист, — выдохнул Марк. Перед глазами плыли красные круги. Системная боль тела сливалась с фантомной болью умирающего Рима. Где-то там, в вышине цифрового эфира, Колосс Родосский уже сложился внутрь себя полигонами, а Тибр тек вспять строками красного кода ошибок.

— У тебя нет выбора, историк, — жестко отрезала она.

— У тебя нет выбора, историк, — жестко отрезала Инна. Она отстегнула страховочный пояс от своего комбинезона и протянула ему тяжелую металлическую пряжку. — Обвяжись этим вокруг пояса. Если сорвешься, падай спиной вперед. Попытайся зацепиться ногами за кабель-каналы. И молись своему Юпитеру, чтобы бетон выдержал вибрацию дольше, чем сработают датчики движения внизу.

Она шагнула на первую ржавую скобу без колебаний. Металл протестующе заскрипел под ее весом. Женщина начала спускаться в бездну, освещая себе путь зеленым лучом терминала.

Марк остался один посреди разгромленной площадки. Вой сирен наверху сменился ритмичным механическим уханьем — тяжелые штурмовые платформы садились на крышу небоскреба NeuroLink. Времени не было. Он затянул импровизированный ремень из пряжки и пожарного шланга на талии, проверил узел окоченевшими пальцами и взялся за холодный металл первой ступени лестницы.

Спуск начался.

Первые десять метров дались относительно легко. Адреналин гнал кровь по венам, притупляя боль. Марк двигался быстро, используя силу рук, стараясь не касаться ступнями опор — вибрации передавались по всей шахте вверх, выдавая их местоположение дронам сопровождения. Он считал про себя шаги, пытаясь отвлечь мозг от физической агонии. Двадцать… тридцать…

На сороковом метре пальцы отказали.

Мышцы предплечий свело жестокой судорогой. Сказывались недели жизни в капсуле «Гипнос», где мышцы атрофировались от отсутствия реальной нагрузки, заменяясь электростимуляцией. Марк почувствовал, как гладкий металл выскальзывает из-под левой ладони. Мир перевернулся. Он повис на одной правой руке, чувствуя, как плечевой сустав выходит из сумки. Боль была ослепляющей, белой вспышкой перед глазами.

Ветер гулял в пустоте шахты, швыряя в лицо мелкую ледяную крошку. Ноги болтались над многокилометровой пустотой фундамента мегаполиса. Над головой, закрывая прямоугольник серого неба, ползла вниз ржавая клеть противовеса. Если механизм внезапно сорвется...

— Не смей открывать глаза, — собственный голос показался чужим. — Ты не кусок кода. Ты весишь девяносто килограммов. Плоть тянет вниз. Физика убивает.