ПРОЛОГ

Жар.

Такой, от которого не спрятаться. Не отдышаться. Не вспомнить собственное имя.

Я стою на коленях. Подо мной — тёплый пол ритуального зала, вибрирующий в такт чужому пульсу. Или моему. Я уже не различаю.

Руки. Четыре руки. Две — тяжёлые, горячие, с мозолями от оружия — на моих бёдрах. Пальцы вдавливаются в мягкую кожу так, что завтра расцветут синяки. Мне всё равно. Мне так далеко от «всё равно», что это слово потеряло смысл.

Вторая пара рук — длинные пальцы, прохладные, точные — держит моё лицо. Поднимает подбородок. Заставляет смотреть.

Золотые глаза сверху. Вертикальные зрачки расширены так, что почти не видно радужки.

— Скажи.

Голос — низкий, ровный, как лезвие.

За моей спиной — рык. Не человеческий. Утробный, вибрирующий, от которого сжимается всё внутри — и не от страха. Горячее дыхание на моей шее, на позвонках, на лопатках. Губы. Зубы.

— Скажи, Лира.

Я открываю рот, и из горла вырывается звук, который я никогда раньше не издавала.

Я говорю.

И всё начинается.

...Но это будет потом. Через двенадцать дней, которые разделят мою жизнь на «до» и «после».

А сначала — было крушение.

Глава 1. Крушение

Корабельная тревога звучит как крик, застрявший в горле.

Не оглушительный. Не резкий. Хуже — монотонный, ввинчивающийся в виски, выедающий мысли. Ты слышишь его и первые три секунды не понимаешь, что именно слышишь. А потом понимаешь — и кровь превращается в ледяную воду.

Я знаю этот звук, потому что слышала его однажды, на учебных испытаниях, когда получала лицензию бортового техника третьего класса. Инструктор включил запись и сказал: «Запомните. Если услышите по-настоящему — у вас будет от тридцати секунд до трёх минут. Используйте их правильно».

Я тогда подумала: ладно, запомню.

Я не запомнила. Тело запомнило за меня.

Когда «Нерида» содрогается — весь корабль, от носа до дюз, как зверь, которому врезали по хребту, — я в техническом отсеке на нижней палубе. Локтями глубоко в кишках вентиляционной системы. Фильтр тонкой очистки, серия Д-40, забился пылью за полгода вместо положенного года, и я третий час ковыряюсь в нём, тихо матерясь сквозь зубы.

Удар вышибает из меня воздух. Я влетаю виском в панель воздуховода, мир расплывается белым, и на три секунды я просто лежу на полу технического отсека, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, как дышать.

Потом — звук.

Тревога.

Тело вспоминает раньше, чем я. Колени, локти, рывок вверх. Кровь из рассечённого виска заливает левый глаз — я вытираю рукавом и не чувствую боли. Адреналин. Прекрасная, ужасная химия тела, которая превращает тебя в механизм выживания.

— Внимание, экипаж. Разгерметизация палуб один и два. Метеоритный поток, множественные пробоины. Всему персоналу — аварийные протоколы.

Голос капитана Моррана. Ровный. Почти спокойный.

Капитан Морран спокоен всегда. Двадцать лет грузовых перевозок, три аварии, одна эвакуация. Он пережил их все с одним и тем же выражением лица — сонным, чуть скучающим, будто вселенная лично ему задолжала и он устал напоминать.

Я рву к двери технического отсека, и она не открывается.

Красный индикатор. Аварийная блокировка. Палуба за дверью — разгерметизирована.

Стоп.

Я — на нижней палубе. Палуба три. Тревога сказала — палубы один и два. Но замок на моей двери горит красным, а это значит —

— Внимание. Разгерметизация палубы три. Повторяю: разгерметизация палубы три.

Голос капитана Моррана. Всё ещё спокойный. Но я двадцать месяцев работала на этом корабле, и я слышу — он выдыхает перед словом «три». Короткий, рваный выдох.

Так не выдыхают, когда ситуация под контролем.

Я разворачиваюсь. Технический отсек — двенадцать квадратных метров, заваленных инструментами, запчастями, фильтрами, катушками провода. В дальней стене — аварийный шкаф. Я дёргаю крышку — заело. Дёргаю сильнее — сдираю ноготь, не замечаю. Крышка отлетает.

Кислородная маска. Аварийный скафандр — лёгкий, одноразовый, рассчитанный на два часа автономной работы. Аптечка. Аварийный маяк.

Спасательная капсула — шестая, техническая — за соседней переборкой. Доступ из отсека, без выхода в основной коридор.

Руки работают сами. Скафандр — влезть, застегнуть, загерметизировать. Шлем — щелчок замка, шипение подачи воздуха. Маяк — в карман на бедре. Аптечка — в другой карман.

Я стучу по панели связи, пока натягиваю скафандр.

— Морран? Морран, это Коул, технический отсек, палуба три. Приём.

Тишина.

— Кто-нибудь? «Нерида», кто-нибудь на связи?

Тишина. Не шум, не помехи. Тишина. Связь не работает.

Я открываю аварийный люк в переборке и протискиваюсь в отсек спасательной капсулы. Маленькая — два на три метра, капля из бронированного пластика и стали, рассчитанная на двух человек. Одно кресло, пристяжные ремни, минимальная навигация, двигатель на три импульса, запас кислорода на двенадцать часов, воды — на двое суток.

Я здесь одна.

На «Нериде» — девять членов экипажа. Капитан Морран. Штурман Ли Вэнь. Грузовой офицер Беккет — громкий, рыжебородый, вечно таскал мне кофе с камбуза, потому что считал, что я слишком худая. Медик Анна Рис. Ещё пятеро — пилоты, техники, один кок.

Девять человек.

Я набираю команду запуска на панели капсулы, и пока система прогревается, я стою у крошечного иллюминатора и смотрю на «Нериду».

Корабль умирает.

Метеоритный поток — не красивый, как в фильмах. Не огненные хвосты и величественные глыбы. Мелкий, частый, невидимый до последнего момента — как дробь из дробовика. «Нерида» нашпигована дырами. Я вижу, как из пробоин вырывается воздух — кристаллики льда, мгновенно замерзающие в вакууме, как призрачное дыхание мёртвого корабля.

Палуба один — мостик. Палуба два — жилые каюты. Палуба три — грузовой отсек и техническая зона.

Все, кроме меня, на палубах один и два.

Я нажимаю кнопку запуска.

Капсулу выплёвывает из «Нериды», как косточку из вишни — рывок перегрузки вдавливает меня в кресло, мир закручивается, стабилизаторы выравнивают вращение. Я смотрю в иллюминатор.

«Нерида» удаляется. Тёмная, дырявая, молчаливая.

Никто больше не выходит. Ни одна капсула не отстреливается.

Я жду. Считаю секунды. Шестьдесят. Сто двадцать. Триста.

Ничего.

Где-то на пятой минуте — или десятой, или тридцатой, время теряет значение — «Нерида» беззвучно ломается пополам. Просто — хрустит, как сухая ветка в невесомости, и две половины медленно расходятся, разматывая между собой кишки проводов и трубопроводов.

Я не кричу. Не плачу. Просто сижу и смотрю.

Девять человек. Восемь — за вычетом меня.

Беккет, который таскал мне кофе.

Капсула дрейфует. Двигатель на три импульса — без навигационных данных стрелять наугад бессмысленно. Маяк — активирован, мигает, посылает сигнал бедствия на аварийной частоте.

Кислорода — одиннадцать часов сорок минут. Таймер на панели мерно отсчитывает. Числа меняются так медленно, что кажутся неподвижными. И так быстро, что у меня сводит живот.

Я достаю коммуникатор. Личный, не корабельный — маленький, серый, с трещиной на экране. Записываю сообщение.

— Это Лира Коул. Бортовой техник грузового транспорта «Нерида», регистрационный номер… — запинаюсь. Не помню. Двадцать месяцев на борту — и не помню номер. — Если кто-то это найдёт. Произошла авария. Метеоритный поток. Я единственная в капсуле. Остальные… — пауза. Я сглатываю. — Передайте Беккету… нет. Не нужно. Просто — если найдёте. Я была здесь.

Выключаю запись. Закрываю глаза.

Одиннадцать часов тридцать четыре минуты.

Я начинаю считать вдохи. На восьмидесятом — засыпаю. Адреналиновый откат. Тело решило, что если умирать — то хотя бы выспавшись.

Просыпаюсь от звука, которого не должно быть.

Стук. Снаружи. По корпусу капсулы.

Не метеоритный — ритмичный. Три удара, пауза, три удара.

Кто-то стучит.

Я прижимаюсь к иллюминатору и вижу корабль.

Огромный. Чёрный. Хищный — другого слова не подобрать. Острые линии, ни одного лишнего изгиба, как скелет глубоководной рыбы, вывернутый наизнанку и закованный в броню. Ни одного опознавательного знака, который я могла бы прочитать. Символы на борту — незнакомые, угловатые, похожие на трещины в камне.

Не земной корабль. Не человеческий.

Стыковочный захват обхватывает мою капсулу — мягко, но неумолимо, — и тянет внутрь.

Таймер на панели показывает четыре часа двенадцать минут оставшегося кислорода.

У меня нет выбора.

Я проверяю, застёгнут ли скафандр, сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах, и жду, когда откроется люк.

Глава 2. На борту «Тёмной короны»

Первое, что я чувствую — тепло.

Не уютное, домашнее, с пледом и кружкой. Другое. Густое, плотное, как в оранжерее. Воздух, который обнимает — слишком тёплый, слишком влажный, слишком насыщенный чем-то незнакомым. Запах — не неприятный, но чужой. Металл, озон и что-то пряное, терпкое, на границе ощущений. Как если бы корица и грозовой разряд завели ребёнка.

Люк моей капсулы открывается не изнутри — снаружи. Кто-то вводит код или просто взламывает панель, потому что замок щёлкает с неприятным хрустом, и крышка отъезжает в сторону.

Свет. Приглушённый, янтарный, не как на человеческих кораблях, где всё залито белым. Здесь — тёплый полумрак. Потолки — высоко, выше, чем на любом грузовике. Зачем такие высокие потолки?

Ответ стоит прямо передо мной.

Я поднимаю голову. Поднимаю ещё. И ещё.

Два метра десять — это то, что я определю потом, когда смогу соображать. В этот момент мой мозг просто выдаёт: огромный. Он занимает дверной проём — не метафорически, а буквально. Плечи шириной с мой рабочий стол. Тело, собранное из литых мышц и тёмной бронзовой кожи, обтянутое чем-то вроде тактического костюма, чёрного, матового, без единого шва. На руках, на шее, на скулах — чёрные узоры. Не татуировки — другое. Они выглядят так, будто его кожа треснула, и через трещины проступило что-то тёмное, глубинное. Как корни дерева под землёй.

Лицо — нечеловеческое. Похожее на человеческое настолько, чтобы было тревожно. Тяжёлая челюсть, резкие скулы, прямой нос — всё чуть крупнее, чуть острее, чуть жёстче, чем бывает у людей. Шрам через левую бровь — белый на бронзе. Губы — полные, сомкнутые, неподвижные.

И глаза.

Янтарные. С вертикальными зрачками, как у кошки. Или как у змеи. Или как у чего-то, для чего у людей ещё нет слова.

Он смотрит на меня. Не как на человека, нуждающегося в помощи. Не как на чужака на своём корабле. Он смотрит на меня так, как —

Я не могу закончить мысль. Потому что он вдыхает.

Резко, глубоко, всей грудью — я вижу, как расширяется грудная клетка, как раздуваются ноздри. И замирает. Весь. Как хищник, который учуял что-то, чего не ожидал.

Его зрачки расширяются — я вижу, как вертикальные щели превращаются в чёрные колодцы, пожирая янтарь.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Между нами — полтора метра ангарного воздуха, пахнущего озоном и грозой.

Потом он говорит что-то. Не на земном. Низкий, гортанный звук — язык, которого я не знаю, слова, которые ощущаются как перекатывающиеся камни. Короткая фраза. Может быть — вопрос. Может быть — ругательство. Может быть — приказ.

— Я не понимаю, — говорю я. Мой голос звучит тонко и жалко после его баса. — Я… человек. Земля. Вы понимаете? Земля.

Он не отвечает. Стоит и дышит — тяжело, через рот, как будто забыл, как нормально дышать. Или не может.

Из-за его плеча появляется второй. Поменьше — хотя «поменьше» здесь означает метр девяносто пять, наверное. Тоньше, быстрее, с серой кожей и чем-то вроде гарнитуры на виске. Он бросает взгляд на первого, на меня, снова на первого. Говорит что-то — быстро, обеспокоенно. Трогает огромного за плечо.

Огромный — тот, первый, бронзовый — не двигается. Не мигает. Смотрит на меня.

Серый осторожно протискивается мимо него — я вижу, как он делает это аккуратно, как обходят спящего зверя, — и подходит к моей капсуле. Из гарнитуры на его виске раздаётся щелчок, и потом — механический голос, земной, с акцентом:

— Человек. Вы. Повреждения. Есть?

Переводчик. Плохой, но работающий.

— Да, — я сглатываю. — Нет. Я… рана на голове. Небольшая. Мой корабль — разрушен. Экипаж… — голос садится. — Мне нужна помощь.

Серый переводит. Огромный всё ещё не двигается.

Серый поворачивается ко мне:

— Вы. На борт. Корабль «Тан-Ворр-Кай». Медицинская помощь. Получите. До ближайшая станция. Двенадцать. Дней. Пути.

Двенадцать дней.

— Хорошо, — я киваю. Что ещё я могу сказать? Четыре часа кислорода, и огромный корабль, который не мой и не человеческий. — Спасибо.

Серый помогает мне выбраться из капсулы. Мои ноги подкашиваются — невесомость плюс стресс плюс адреналиновый откат, — и он подхватывает меня. Его руки прохладные и сухие, хватка уверенная, профессиональная. Медик, наверное.

Мы проходим мимо огромного. Мне приходится обогнуть его — он не сторонится. Я оказываюсь так близко, что чувствую жар, идущий от его тела. Как от печки. Или от зверя с температурой тела на пять градусов выше человеческой.

И запах. Тот самый — пряный, грозовой, терпкий. Только вблизи он гуще. Плотнее. Он забивается в ноздри, оседает на языке, и внизу живота шевелится что-то — странное, неуместное, пугающее.

Я прохожу мимо. Не оборачиваюсь.

Он оборачивается. Я не вижу — но знаю. Чувствую его взгляд между лопатками, тяжёлый и горячий, как ладонь.

Медблок на чужом корабле оказывается удивительно похожим на человеческий: койка, приборы, мигающие индикаторы. Только всё — крупнее. Койка, на которую меня укладывают, рассчитана на кого-то вдвое шире меня. Я лежу на ней, как ребёнок во взрослой кровати, и позволяю серому обрабатывать рассечение на виске.

Его инструменты гудят и светятся. Боль уходит за секунды — что-то холодное, покалывающее, и рана затягивается. Я трогаю висок — гладкая кожа, ни следа.

— Технология, — бормочу я. — Ого.

— Регенератор, — говорит переводчик на его гарнитуре. — Стандартно. Для малых повреждений.

Я лежу и пытаюсь собрать мысли в кучу. «Нерида» уничтожена. Экипаж — скорее всего, мёртв. Я — на инопланетном военном корабле, одна, без связи, без оружия, без плана.

Двенадцать дней.

— Тот… большой, — я показываю рукой, обозначая рост. — Который стоял. Кто он?

Серый смотрит на меня. Его глаза — бледно-серые, с теми же вертикальными зрачками, но не янтарные, не горящие — выражают что-то вроде профессиональной заботы. И что-то ещё. Беспокойство?

— Каэль тан-Ворр. Старший воин дома Ворр.

— Он… всегда так смотрит?

Медик молчит. Переводит мой вопрос в гарнитуру, слушает ответ, переводит обратно:

— Нет.

Одно слово. Очень информативно.

— Ладно, — я сажусь на койке. — Где мне можно находиться? Есть каюта? Комната?

Мне выделяют каюту. Маленькую по касторианским меркам — огромную по человеческим. Кровать, на которой можно спать вчетвером. Санузел с душем — горячая вода, слава всем богам всех галактик. Зеркало, в котором я вижу себя: маленькая, бледная, с тёмными кругами под глазами, в аварийном скафандре, который висит на мне мешком. Рыжие волосы — грязные, слипшиеся, торчащие из-под шлема.

Я стягиваю скафандр, залезаю в душ и стою под горячей водой, пока не перестают трястись руки.

Восемь человек. Я даже не знаю наверняка. Может, кто-то выжил. Может, на других палубах остались карманы воздуха. Может —

Нет. Я видела, как корабль сломался пополам. Я видела.

Я съезжаю по стенке душевой и сижу на полу, обхватив колени, пока вода льётся по спине. Не плачу — не могу. Слёзы где-то далеко, за стеной шока, до которых я доберусь позже. Может, через день. Может, через неделю. Может — никогда.

Когда я выхожу из душа, на кровати лежит одежда. Кто-то принёс, пока я была в санузле. Мягкая ткань — тёмно-серая, почти чёрная, похожая на шёлк, но плотнее. Что-то вроде туники и штанов. Размер — мой. Откуда они знают мой размер?

Я одеваюсь. Туника доходит до середины бедра, штаны приходится подвернуть дважды. Бельё — не было. Я надеваю своё, из-под скафандра. Не идеально, но хоть что-то.

В дверь стучат.

Я открываю — и отступаю на шаг.

Каэль тан-Ворр стоит в коридоре. В полумраке янтарного освещения он кажется ещё больше, чем в ангаре. Коридор — высокий, широкий — и всё равно он заполняет его собой. Не физически. Присутствием.

Он протягивает мне что-то. Чаша — широкая, тёплая, из тёмного материала. Внутри — жидкость, тоже тёплая, золотисто-янтарная, пахнущая чем-то пряным и сладковатым.

Еда? Питьё?

Я беру чашу. Наши пальцы соприкасаются.

И я —

Это как удар тока. Не болезненный — тёплый, мгновенный, пробежавший от кончиков пальцев вверх по руке, по плечу, по позвоночнику и вниз, в живот, ниже живота, между —

Я дёргаю руку. Чаша едва не выскальзывает. Каэль перехватывает — его огромная ладонь накрывает мою, оборачивается вокруг чаши, удерживает.

Его рука — горячая. Его кожа — сухая, жёсткая, с мозолями. Его пальцы — длинные, толстые, каждый как два моих.

Он смотрит на меня сверху вниз. Я вижу, как двигается его горло — сглатывает. Вижу, как расширяются ноздри.

Он дышит мной. Как в ангаре — глубоко, жадно, всей грудью.

Потом отпускает. Разворачивается. Уходит по коридору — тяжёлые, бесшумные шаги. Как двухметровый кот в тактических ботинках.

Я стою в дверях с тёплой чашей в руках и пытаюсь понять, почему моё сердце колотится так, что рёбра вибрируют.

Отпиваю из чаши. Вкусно — сладковато, пряно, согревающе. Похоже на чай с мёдом и специями. Допиваю, ложусь на огромную кровать и смотрю в потолок.

Двенадцать дней. На чужом корабле. С существами, которые выше, сильнее и смотрят на меня так, что —

Так — как? Я не могу подобрать слово. Не «враждебно». Не «любопытно». Не «равнодушно».

Каэль тан-Ворр смотрит на меня, как человек, который долго шёл по пустыне и увидел воду.

Я натягиваю одеяло до подбородка — огромное, тяжёлое, пахнущее тем же грозовым запахом — и закрываю глаза.

Двенадцать дней.

Я справлюсь.

Глава 3. Второй

Я проснулась от голоса.

Не громкого. Не резкого. Голос был — как прикосновение. Как будто кто-то провёл кончиками пальцев по внутренней стороне запястья: мягко, точно, невозможно проигнорировать.

— Вы спите удивительно беспокойно для человека, который пережил катастрофу. Обычно после такого или не спят вовсе, или проваливаются так глубоко, что не добудишься.

Земной язык. Чистый. С лёгким акцентом — не механическим, как у переводчика, а живым. Мягкие гласные, чуть удлинённые согласные. Как будто он пробовал каждое слово на вкус, прежде чем произнести.

Я открыла глаза.

Полумрак каюты. Янтарный свет из потолочных панелей — приглушённый, ночной режим. И силуэт у двери.

Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку. Руки сложены на груди. Поза — расслабленная, почти ленивая. Как человек, который заглянул в гости и не торопится уходить.

Не Каэль.

Другой.

Мои глаза привыкли к полумраку, и я увидела.

Высокий — но не так, как Каэль. Два метра, может чуть больше. Тоньше, суше — ни грамма лишнего. Тело, в котором каждая мышца видна не потому, что их много, а потому, что ничего другого нет. Кожа — светлее, чем у Каэля. Серебристая, холодная, как лунный свет. И узоры — не чёрные трещины, а тонкие серебряные линии, как изморозь на стекле. Они шли от висков, спускались по шее, ныряли под ворот одежды.

Одежда — тёмная, дорогая. Не тактический костюм, как на Каэле. Что-то вроде кителя — длинного, приталенного, с высоким воротником. Ткань — матовая, тяжёлая. Даже в полумраке я видела, что это не просто одежда. Это — заявление. Статус. Броня другого рода.

Лицо.

Лицо — красивое. Не так, как бывают красивыми люди — уютно, тепло, притягательно. Красивое так, как бывает красивым нож: резко, остро, опасно. Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, чуть изогнутые в полуулыбке. Улыбка, от которой не становилось теплее. Подбородок — узкий, твёрдый. Брови — тёмные, прямые, выразительные.

Глаза.

Золотые. Не янтарные, как у Каэля — именно золотые. Жидкое золото, расплавленное и застывшее в радужке. Те же вертикальные зрачки. Но взгляд — другой. У Каэля — звериный, тяжёлый, прямой. У этого — многослойный. Он смотрел на меня и одновременно — сквозь меня, поверх меня, внутрь меня.

— Кто вы? — мой голос был хриплым от сна.

— Рейн тан-Ворр, — он чуть наклонил голову. Жест, который мог быть приветствием, а мог быть оценкой. — Глава дома Ворр. Это мой корабль. И вы — мой гость.

Он выделил слово «мой». Оба раза. Может, случайно. Может — нет.

Я села на кровати. Одеяло сползло — я была в той касторианской тунике, без белья сверху, и ткань сместилась, обнажив плечо и ключицу. Я видела, как его взгляд скользнул — одно движение, быстрое, точное, как взмах лезвия — по моему плечу, по ключице, по тени между тканью и кожей.

И вернулся к моим глазам. Полуулыбка не изменилась ни на миллиметр.

— Вы говорите на земном, — сказала я.

— Я говорю на девяти языках. Земной — один из самых простых. — Он отлепился от косяка, сделал шаг в каюту. — Я прочитал данные с вашей капсулы. Грузовой транспорт «Нерида». Экипаж — девять. Статус — уничтожен.

Он произнёс это ровно. Без сочувствия, без жестокости. Факт.

— Я единственная выжившая, — я сказала это вслух впервые. Слова царапнули горло.

— Я знаю. Мы просканировали обломки. Биосигнатур нет. — Пауза. — Мне жаль ваших людей.

«Мне жаль» — сказано так, как говорят люди, которые знают, что слова ничего не исправят, но культура требует их произнести. Вежливо. Дистанционно.

— Спасибо, — я ответила в том же тоне.

Он стоял посреди моей каюты — его каюты, его корабля, его пространства, — и рассматривал меня. Открыто, без стеснения. Не пялился — изучал. Как учёный, который нашёл неизвестный вид и пытается классифицировать.

— Вы мелкая, — сказал он.

Я моргнула.

— Простите?

— Для человека. Мелкая. — Он чуть наклонил голову в другую сторону. — Мы не часто подбираем людей. Но те, которых я видел, были крупнее.

— Я нормального роста для земной женщины, — я выпрямилась. Метр шестьдесят четыре — совершенно нормальный рост. — Это вы ненормально большие.

Его полуулыбка дрогнула. Стала на долю шире. На долю — теплее? Нет. Не теплее. Заинтересованнее.

— Справедливо, — сказал он. И сделал ещё шаг. — Каэль принёс вам кай’ру. Вы выпили?

— Что?

— Напиток. В чаше. Тёплый, золотой.

— Да. Это было… вкусно.

— Кай’ра — ритуальный напиток. Воин подносит его тому, кого считает… — он замолчал. Подбирал слово. Или решал, какое из слов мне сказать. — Нуждающимся в защите.

— А. Типа жест заботы?

Пауза. Длиннее, чем нужно для простого ответа.

— Типа, — повторил он. И в его исполнении это «типа» звучало как дегустация — он пробовал земной сленг на вкус и находил его забавным. — Да. Типа.

Он ушёл не сразу.

Стоял в каюте ещё минуту — или две, или пять, — и говорил. Не о чём-то конкретном. Объяснял: распорядок корабля, где столовая, где можно ходить, где нельзя. Его голос заполнял пространство — ровный, негромкий, обволакивающий. Я слушала и думала: почему так трудно сосредоточиться на словах?

Слова были правильные. Полезные. А я слышала — голос. Тембр. Вибрацию, которая оседала где-то в грудной клетке.

— Вы не слушаете, — сказал он.

Я вздрогнула.

— Слушаю. Столовая на второй палубе, санитарная зона — в конце коридора, на мостик не заходить.

— Верно. Но вы не слушаете. Вы — слышите. Разница.

Он смотрел на меня. Золотые глаза, полуулыбка. И что-то за улыбкой — острое, внимательное, изучающее.

— Я устала, — сказала я. Это было правдой. — И мне нужно переодеться.

— У вас нет другой одежды.

— Тогда мне нужно побыть одной.

Он наклонил голову. Снова этот жест — птичий, хищный. Как сокол, который поворачивает голову, рассматривая добычу под разными углами.

— Конечно, — сказал он мягко. — Спокойной ночи, Лира.

Моё имя. Он знал его из данных капсулы, очевидно. Но то, как он его произнёс — медленно, раскатав «р», задержавшись на «а» — было чем-то другим. Он не назвал моё имя. Он его попробовал.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Он вышел. Дверь закрылась беззвучно.

Я легла, натянула одеяло и уставилась в потолок.

Каэль — огонь. Жар, тяжесть, молчание. Взгляд, от которого хочется отступить. Руки, от которых хочется не отступать.

Рейн — лёд. Голос, слова, контроль. Взгляд, от которого хочется спрятаться. Улыбка, от которой прятаться бесполезно.

Два инопланетянина. Двенадцать дней. И что-то — странное, тянущее, необъяснимое — внизу живота, которое просыпалось рядом с каждым из них.

Я повернулась на бок и заставила себя заснуть.

Не получилось.

Утром — если это было утро; на корабле не было окон, и смену циклов обозначало только освещение, менявшееся с янтарного на более яркий, белёсо-золотой — я нашла столовую.

Второй палуба. Длинный коридор с высокими потолками и стенами из тёмного металла, в котором отражался свет. Столовая — просторная, с длинным столом, рассчитанным на пятнадцать-двадцать мест. Стулья — массивные, тяжёлые. Я забралась на один, и мои ноги не доставали до пола.

Прекрасно. Как в детском стульчике.

Серый медик — его звали Тиан, я узнала — принёс мне еду. Что-то вроде каши, тёплой и густой, с незнакомым вкусом — ореховым, чуть сладковатым. Фрукты — тёмно-синие, похожие на сливы, но с кожицей, которая лопалась на языке. И ещё чашка кай’ры.

— Спасибо, Тиан.

Он кивнул. Его переводчик мигнул:

— Будьте. Осторожны.

— С чем?

Он посмотрел на меня долго, серьёзно. Открыл рот. Закрыл. Покачал головой и ушёл.

Я ела в одиночестве, болтая ногами над полом, и думала о том, с чем мне нужно быть осторожной. Потом дверь столовой открылась, и мысли кончились.

Каэль.

Он вошёл — и пространство сжалось. Не буквально. Но столовая, которая казалась огромной, вдруг стала меньше. Теснее. Как будто он принёс с собой собственное гравитационное поле.

Утром, при ярком свете, он выглядел — иначе. Не менее огромным. Не менее пугающим. Но — детальнее. Я видела текстуру его кожи — гладкая, тёмная бронза, с мельчайшими узорами, как чешуя, видимая только вблизи. Видела шрамы — не один, десяток. На руках, на шее, один — длинный, тонкий — уходил от ключицы куда-то под одежду. Видела мышцы предплечий — обнажённых, потому что он был в чём-то вроде безрукавки, — и от них было трудно оторвать взгляд.

Не потому что я… Просто — объективно. Его тело было впечатляющим. Как архитектура. Как механизм. Профессиональное восхищение техника, который видит хорошо собранную конструкцию.

Да. Именно так. Профессиональное.

Он сел напротив меня. Стул даже не скрипнул — просто принял его вес, как должное. Перед ним не было еды. Он не ел. Он —

Смотрел.

Я жевала кашу и старалась не встречаться с ним глазами. Не получалось. Янтарные радужки с вертикальными зрачками — как магнит. Каждый раз, когда я поднимала взгляд, он был там. Неподвижный. Тяжёлый. Ждущий.

— Доброе утро, — сказала я. — Вы… завтракаете?

Он не ответил. На его виске не было переводчика, и я вспомнила — он не говорил на земном. Ни слова.

Но он услышал мой голос. Я видела — его уши, чуть заострённые, чуть длиннее человеческих — дёрнулись. Как у зверя, который ловит каждый звук.

Потом он встал. Прошёл к чему-то вроде кухонной панели — нажал, подождал, вернулся. Поставил передо мной вторую чашку кай’ры. Тёплую.

Я посмотрела на чашку. Потом на него.

— Спасибо, Каэль.

Его имя. Первый раз вслух.

Что-то произошло. Я не знаю, как описать — он не улыбнулся, не кивнул, не изменился в лице. Но что-то — сместилось. Как будто внутри него повернулся тяжёлый, ржавый механизм. Его зрачки снова расширились. Чёрный пожрал янтарь.

Он сел. Ближе, чем раньше. Не напротив — рядом, через одно место. Я чувствовала жар его тела через полметра воздуха. И запах — тот самый, грозовой, пряный. Только утром он был другим. Гуще. Тяжелее. С нотой, которую я не могла определить — тёмной, мускусной, от которой поджимались пальцы на ногах.

Мы сидели в молчании. Я ела, он смотрел. Это должно было быть неловко. Пугающе. Раздражающе.

Было — тепло.

Глава 4. Что-то не так

Третий день на «Тан-Ворр-Кай».

Я начала замечать вещи.

Маленькие, необъяснимые, тревожные вещи.

Первое: температура моего тела. Я всегда мёрзла — на «Нериде» ходила в двух свитерах, спала под двумя одеялами, и всё равно мои пальцы были ледяными. Беккет шутил: «У тебя, Коул, вместо крови антифриз, причём просроченный».

Здесь я не мёрзла. Вообще. В тонкой тунике без белья, босиком на металлическом полу — и мне было тепло. Не жарко. Тепло. Как будто внутри кто-то зажёг маленькую печку и она работала ровно, постоянно, не угасая.

Второе: запахи. Раньше у меня было обычное обоняние — не лучше, не хуже. Здесь я чувствовала всё. Металл стен. Озон систем жизнеобеспечения. Масло, которым смазывали механизмы. Кай'ру — за две двери до столовой. Тиана — его запах был прохладным, нейтральным, как дистиллированная вода.

И — их. Каэля и Рейна. Их я чувствовала сквозь стены. Сквозь двери. Сквозь палубы. Каэль — гроза, специи, мускус. Рейн — холодный металл, озон, что-то цитрусовое, ледяное, как мята, только острее.

Я знала, когда кто-то из них проходил по коридору мимо моей каюты. Знала, кто именно. Не потому что слышала шаги. Потому что чувствовала запах — за закрытой дверью, через полметра металлической переборки.

Это не нормально. Человеческий нос так не работает.

Третье — и самое пугающее — прикосновения.

В тот первый раз, когда Каэль передал мне чашку и наши пальцы соприкоснулись, я списала всё на стресс. Адреналин. Посттравматическую реакцию. Тело, которое после околосмертного опыта путает сигналы.

Но это повторялось.

Каждое. Чёртово. Касание.

Тиан проверял мой пульс — ничего. Прохладные сухие пальцы, профессиональная хватка, нулевая реакция.

Каэль случайно задел моё плечо в коридоре — и по позвоночнику прошла волна. Тёплая, тягучая, электрическая. От плеча вниз, по рёбрам, по животу, между бёдер. Я остановилась посреди шага и забыла, куда шла.

Рейн передал мне планшет с информацией о корабле — его пальцы скользнули по моему запястью, секундное касание, случайное или нет — и мир поплыл. Не головокружение. Другое. Как будто кто-то настроил резкость: всё вокруг стало ярче, чётче, а внутри — мягче. Теплее. Мокрее.

Мокрее.

Я замечала это. Трудно не заметить. Мокрое бельё, которое приходилось менять. Жар между ног, который вспыхивал от взгляда, от запаха, от голоса. Соски, которые твердели так, что было видно через тунику, и я скрещивала руки на груди и ненавидела своё тело за предательство.

Третий день. Я дважды выстирала бельё в раковине и сушила его на полотенцесушителе, пока никто не видел. Третий день — и я возбуждена почти постоянно. Фоново, ровно, как та печка внутри, которая не гасла.

Это. Не. Нормально.

***

Я попыталась разобраться.

В информационном планшете, который дал мне Рейн, была база данных — огромная, на касторианском, но с функцией перевода. Плохого перевода — машинного, корявого, путающего слова. Но лучше, чем ничего.

Я искала: биология касторианцев. Совместимость видов. Влияние. Феромоны.

Информации было мало. Или — её намеренно было мало. Статьи обрывались. Разделы были заблокированы. Один раз планшет просто выдал: «Доступ ограничен. Обратитесь к главе дома».

Глава дома — Рейн.

Ладно.

Я нашла его в кают-компании — просторном помещении на первой палубе, куда мне разрешили входить. Он сидел в кресле — одна нога закинута на другую, планшет в руках, поза расслабленная, элегантная, как на обложке модного журнала. Если бы инопланетные аристократы попадали на обложки модных журналов.

— Мне нужно поговорить, — сказала я с порога.

Он поднял глаза. Золото. Полуулыбка.

— Здравствуйте, Лира. Присаживайтесь.

Я села. Напротив, не рядом. Держала дистанцию. С Рейном это было проще, чем с Каэлем, — его запах был холоднее, дальше. Но всё равно — я чувствовала. Цитрус. Озон. И что-то под ними — глубокое, тёмное, спрятанное, как огонь подо льдом.

— Со мной что-то происходит, — сказала я прямо. Не было смысла ходить вокруг. — С моим телом. С тех пор, как я оказалась на этом корабле. Я чувствую запахи, которые не должна чувствовать. Моя температура изменилась. И... — я запнулась. — Другие симптомы.

Его полуулыбка не изменилась. Но что-то в глазах — сдвинулось. Как будто за золотой радужкой упал тяжёлый занавес.

— Какие другие симптомы?

— Я думаю, вы знаете.

Тишина. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Между нами — два метра воздуха и вопрос, который висел в нём, как нож.

— Думаю, знаю, — сказал он наконец. — Но я хочу, чтобы вы сказали сами. Точность важна.

Я почувствовала, как краска заливает щёки. Рыжие, веснушчатые, невозможно скрыть — я краснела так, что это было видно из космоса.

— Возбуждение, — сказала я. Голос не дрогнул. Почти. — Постоянное. Физическое. Усиливается при... контакте. С вами. Или с Каэлем.

Его зрачки сжались. Потом расширились. Одно движение, быстрое, рефлекторное. Как вспышка.

— При контакте с нами обоими?

— Да.

Он отложил планшет. Медленно. Аккуратно. Как человек, который хочет, чтобы его руки были заняты чем-то безопасным.

— Расскажу вам кое-что о моём народе, Лира, — он откинулся в кресле. — У касторианцев есть явление, которое мы называем «каи-рэн». На ваш язык это переводится примерно как... — пауза, — «резонанс».

— Резонанс.

— Резонанс, — повторил он. — Это биологический феномен. Редкий. Один случай на десять тысяч. Когда определённая генетическая конфигурация одного существа идеально совпадает с конфигурацией другого. Тела — откликаются друг на друга. Гормональная система, нервная система, обоняние, тактильная чувствительность — всё перенастраивается. Усиливается. Фокусируется.

— На партнёре.

— На партнёре, — кивнул он. — У касторианцев это проявляется между мужчиной и женщиной. Истинная пара. Биологическое совпадение, которое нельзя подделать, нельзя вызвать искусственно, нельзя проигнорировать. Тело знает раньше, чем разум.

Я слушала. Сердце стучало где-то в горле.

— Но, — он поднял палец, — раз в сто тысяч случаев происходит нечто другое. Каи-рэн-тар. Двойной резонанс. Одна женщина — и двое мужчин.

Мир остановился.

— Что? — сказала я.

— Вы резонируете, Лира. С нами обоими. С Каэлем и со мной. Одновременно.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Это... Нет. Я человек. Я даже не вашего вида. Это не может —

— Не должно, — согласился он. — Каи-рэн между касторианцем и представителем другого вида не зарегистрирован ни разу в нашей истории. И тем не менее — ваше тело реагирует. Моё тело реагирует. Тело Каэля — реагирует.

— Откуда вы —

— Я чувствую вас, — сказал он тихо. — Через три переборки. Я чувствую ваш запах. Вашу температуру. Ваш пульс. Я знаю, когда вы спите. Знаю, когда просыпаетесь. Знаю, когда вы... — он не закончил фразу. Но его зрачки снова вспыхнули — сжались и расширились. — Я пришёл к вам прошлой ночью, потому что не мог не прийти. Физически. Моё тело — несло меня к вам.

Тишина.

Я сидела в кресле, сжав колени вместе, и чувствовала — прямо сейчас, в эту секунду, — как между ног пульсирует. Тяжело, горячо, настойчиво. Его голос. Его слова. «Я чувствую вас». Каждое слово — как прикосновение.

— Что это значит? — мой голос был хриплым. — Практически. Что произойдёт?

— Резонанс — необратим. Он будет усиливаться. Ваше тело будет требовать контакта — всё больше, всё настойчивее. Наши тела — так же. Если резонанс не завершить... — он замолчал.

— Если не завершить — что?

— Каи-рэн, которому не дали завершиться, убивает. Обоих партнёров. Нервная система перегорает. Обычно — в течение тридцати-сорока дней.

Мир стал очень тихим.

— Убивает, — повторила я.

— Да.

— И «завершить» — это...

— Я думаю, вы знаете.

Его слова. Мои слова, отражённые обратно. Он сидел в кресле, нога на ногу, золотые глаза, полуулыбка — и говорил мне, что я умру, если не перестану с ними двоими.

Не переспит. Мозг отказывался формулировать.

— Мне нужно... обдумать это, — я встала. Колени дрожали. — Мне нужно побыть одной.

— Конечно. — Он не двинулся. — Лира.

Я обернулась у двери.

—

17.04.2026 11:30

продолжаем

17.04.2026 11:36

— Лира.

Я обернулась у двери.

Он смотрел на меня. Полуулыбка исчезла — впервые с момента нашей встречи. Без неё его лицо было другим. Не мягче — острее. Честнее. Как клинок без ножен.

— Никто не заставит вас, — сказал он. — Ни я. Ни Каэль. Каи-рэн — не приговор. Это — приглашение. Вы можете отказаться.

— Вы только что сказали, что отказ убьёт нас всех.

— Я сказал, что незавершённый резонанс убивает. Есть способы замедлить процесс. Медикаментозные. Мы доберёмся до станции через девять дней. Там есть специалисты. Варианты — есть.

— Но?

Он помолчал. Долго. Я видела, как он выбирает слова — перебирает их, как камни, взвешивает каждый.

— Но я бы солгал, если бы сказал, что хочу, чтобы вы отказались.

Тишина. Густая, тяжёлая, пропитанная его запахом — цитрус, озон, огонь подо льдом.

Я вышла. Не обернулась. Не могла — потому что если бы обернулась, он бы увидел моё лицо. А на моём лице было написано всё, что я не могла произнести вслух.

Глава 5. Голод

Я заперлась в каюте и три часа лежала на кровати, глядя в потолок.

Мысли шли по кругу, как крысы в колесе. Быстрые, бессмысленные, обречённые.

Факт: я застряла на инопланетном корабле. Факт: моё тело реагирует на двух касторианцев так, что мокнет бельё от одного их запаха. Факт: это не блажь и не стресс. Это биологический процесс. Необратимый. Факт: если я не... завершу... этот процесс — я умру. И они — умрут. Факт: «завершить» означает — секс. С двумя. Одновременно или по очереди — Рейн не уточнил, а я не спросила, потому что мой мозг на этом месте вежливо отключился.

Я перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и застонала.

Подушка пахла Каэлем. Откуда, чёрт возьми, на моей подушке запах Каэля?! Он заходил в каюту ровно один раз — принёс чашку кай'ры. Стоял в дверях. Не касался кровати. Не касался подушки.

Но подушка пахла им. Гроза. Специи. Мускус. И под этим — что-то тёмное, животное, от чего внизу живота сжималось горячим кулаком.

Я перевернулась на спину. Потолок. Потолок не пахнет никем. Потолок безопасен.

Мои руки лежали вдоль тела. Правая — на животе. Поверх туники. Пальцы — неподвижны.

Голод. Вот как это ощущалось. Не сексуальное желание — знакомое, управляемое, которое можно проигнорировать или утолить за пять минут в душе. Это было — голод. Глубокий, физический, клеточный. Как будто каждая клетка моего тела знала, чего хочет, и кричала об этом, а я — единственная — отказывалась слушать.

Я прижала ладонь к животу. Под тканью — горячая кожа. Мой живот — мягкий, не плоский, тот самый, которого я стеснялась. Ладонь лежала на нём, и я чувствовала пульс — не в запястье, ниже. Глубже. Между бёдер, тяжёлый, ритмичный.

Не надо. Не здесь. Не сейчас.

Я убрала руку.

Встала. Плеснула водой в лицо. Холодной — на этом корабле даже холодная вода была тёплой. Посмотрела на себя в зеркало.

Рыжие волосы — отросшие, волнистые, ниже плеч. Веснушки — сотни, на носу, на щеках, на шее, на плечах, на груди. Серо-зелёные глаза — расширенные зрачки. Это тоже было новым: раньше мои зрачки не расширялись просто так, без причины, посреди освещённой комнаты.

Губы — искусанные. Когда я успела?

Я опустила взгляд. Туника — тонкая, мягкая. Соски — твёрдые, проступают через ткань. Я не мёрзла. Они стояли не от холода.

— Соберись, Коул, — сказала я зеркалу. — Ты техник. Ты чинишь вещи. Разберись с этим.

Зеркало не ответило. Зеркало показывало женщину с покрасневшими щеками и потемневшими глазами, которая разговаривала сама с собой на чужом корабле, в чужой одежде, без белья.

Разберись с этим.

Ладно.

***

Я нашла Тиана в медблоке.

Он сидел за консолью, просматривая данные — при моём появлении поднял голову, и на его сером лице мелькнуло выражение, которое я уже начинала узнавать: осторожность.

— Тиан. Мне нужна информация.

Переводчик мигнул:

— Какая. Информация.

— Каи-рэн. Расскажи мне всё, что знаешь. Не то, что мне рассказал Рейн — то, что он не рассказал.

Тиан смотрел на меня долго. Потом вздохнул. Это было удивительно человеческое — вздох, усталый, обречённый. Вздох существа, которое знало, что этот разговор неизбежен, и надеялось, что он случится позже.

Он заговорил. Переводчик работал рвано, глотал слова, путал порядок — но я слушала внимательно, переспрашивала, уточняла. Собирала картину из кривых пазлов.

Каи-рэн. Резонанс. Биологическая программа, вшитая в генетику касторианцев так же глубоко, как дыхание или сердцебиение.

Когда касторианец встречает свою пару — тело узнаёт раньше, чем разум. Начинается с запаха: феромоны партнёра становятся единственным запахом, который имеет значение. Потом — тактильная чувствительность: любое прикосновение партнёра вызывает каскадный гормональный отклик. Потом — голод. Физическая потребность в близости, которая нарастает, как прилив, и не отступает.

У женщины — перестраивается всё. Температура тела, обоняние, тактильные рецепторы, гормональный фон. Тело готовится. К чему — Тиан не сказал прямо, но я не идиотка.

— Каи-рэн-тар, — сказала я. — Двойной. Что отличается?

Тиан замолчал надолго. Потом:

— Интенсивность. Двойная. Женщина. Между двумя. Резонирует. С каждым. По-разному. Тело. Требует. Обоих. Не одного. Обоих.

— Одновременно?

Пауза. Он отвёл взгляд.

— В конечном. Итоге. Да.

Я закрыла глаза. Открыла.

— Что будет, если я... удовлетворю себя сама? Без них. Поможет?

Тиан посмотрел на меня так, как врач смотрит на пациента, который спрашивает, можно ли вылечить перелом пластырем.

— Временно. Облегчение. Минуты. Потом. Хуже.

— Хуже?

— Тело. Узнает разницу. Между. Своё прикосновение. И. Партнёр. Прикосновение. После. Своего. Голод. Усилится.

Прекрасно. То есть мастурбация не только не поможет — сделает хуже. Моё тело, оказывается, не просто хочет оргазма — оно хочет конкретный оргазм. От конкретных рук. Четырёх рук.

— Сколько у меня времени? — спросила я. — До того, как это станет... опасным.

— При двойном резонансе. Быстрее. Обычный каи-рэн — тридцать-сорок. Дней. Двойной — пятнадцать-двадцать. Может. Меньше.

— Меньше.

— Вы. Не касторианка. Неизвестно. Как. Ваше тело. Отреагирует. Может. Быстрее. Может. Медленнее.

— Отличный ответ, Тиан. Очень успокаивающий.

Он снова вздохнул.

— Я. Дать. Вам. Подавители. Гормональные. Замедлят. Не остановят. Замедлят.

— Давай.

Он выдал мне маленький инъектор — серебристый, гладкий, с единственной кнопкой. Одна доза в день. Он прижал инъектор к моему плечу, я почувствовала укол — холодный, короткий.

Десять минут — и голод отступил. Не исчез — отодвинулся, как зверь, загнанный в угол. Я впервые за два дня вздохнула полной грудью и не почувствовала при этом чей-то запах.

— Спасибо, — сказала я.

— Лира.

Я обернулась.

Тиан смотрел на меня серьёзно. Без переводчика — медленно, старательно, на ломаном земном:

— Каэль. Рейн. Хорошие. Мужчины. — Он подбирал слова, морщась от усилия. — Не. Обидят. Вас. Никогда.

Я кивнула. Вышла из медблока.

В коридоре — запах. Гроза и специи. Каэль. Где-то рядом, за поворотом, может быть за стеной.

Подавитель приглушил голод, но не убил обоняние. Я чувствовала его — тёплый, тяжёлый, огромный — как чувствуют солнце за облаками. Не видишь, но знаешь: оно там.

Я пошла в свою каюту. Быстрым шагом. Не оглядываясь.

Он не вышел. Не окликнул. Но я знала — он стоял за углом. Стоял и дышал. Дышал мной.

Глава 6. Трещины

Пятый день.

Подавители работали — но Тиан не соврал. Замедляли, не останавливали. Голод стал тише, отодвинулся на задний план, как шум двигателя, к которому привыкаешь. Но он был. Постоянно. Фоновый гул в теле, который усиливался, стоило мне оказаться в одном помещении с Каэлем или Рейном.

Я выработала стратегию. Простую, как кувалда: избегать.

Не выходить из каюты, пока Каэль в коридоре — а я всегда знала, когда он в коридоре. Не заходить в кают-компанию, если там Рейн. Есть быстро, рано, пока столовая пуста. Возвращаться в каюту. Запираться.

Это работало два дня.

На пятый — перестало.

Потому что на пятый день Каэль тан-Ворр перестал держать дистанцию.

Я шла по коридору второй палубы — возвращалась из столовой, быстрым шагом, с остатками завтрака в животе и подавителем в крови. Коридор был пустым, янтарный свет, тихий гул двигателей. Спокойно. Безопасно.

А потом — не пустым.

Он появился из бокового прохода. Бесшумно — как тень. Два метра десять, сто двадцать с лишним килограммов мышц и кости — и ни звука. Ни единого шага. Как будто пространство просто расступилось и выпустило его.

Я остановилась. Он стоял в трёх метрах.

Что-то было не так. Его лицо — обычно неподвижное, каменное, нечитаемое — было другим. Напряжённым. Мышцы челюсти — сжаты. Жилы на шее — вздуты. Глаза — янтарь почти полностью съеден чернотой зрачков. И дыхание — рваное, тяжёлое, через рот.

Он смотрел на меня. Не как раньше — молчаливо, терпеливо, издалека. По-другому. Как зверь, который дошёл до края.

— Каэль, — сказала я. Голос дрогнул. — Каэль, ты в порядке?

Он шагнул. Один шаг — и три метра превратились в два.

— Каэль.

Ещё шаг. Метр.

Я отступила. Спина коснулась стены.

Он не остановился. Подошёл вплотную — и я оказалась в тени. Его тени. Он был так близко, что я видела текстуру родовых меток на его скулах — чёрные на бронзе, чуть выпуклые, живые. Видела шрам через бровь — белый, тонкий, старый. Видела его рот — губы приоткрыты, и между ними — блеск зубов. Острых. Нечеловечески острых.

Его руки легли на стену. По обе стороны от моей головы. Не касаясь меня. Ладони — широкие, тёмные, с мозолями. Пальцы — длинные, сильные. Я видела вены на предплечьях, мышцы, которые двигались под кожей, как механизмы.

Он наклонился.

Его лицо — напротив моего. Его нос — у моего виска. Его дыхание — на моей коже.

Он дышал мной. Глубоко, медленно, жадно. Я слышала, как воздух входит в его ноздри — долгий, тягучий вдох. И выдох — горячий, влажный, на мой висок, на ухо, на шею.

— Каэль, — прошептала я. Мой голос не слушался. — Что ты делаешь?

Он не понимал моих слов. Но он понял моё имя на его губах — потому что на выдохе он издал звук. Не слово. Звук — низкий, грудной, вибрирующий. Рык. Не угрожающий. Другой. Такой, от которого у меня подкосились колени и по внутренней стороне бёдер прошла волна жара.

Подавители. Подавители в крови. Мне должно быть — ровно. Спокойно. Приглушённо.

Подавителям было наплевать. Тело включилось, как рубильник, — рывком, мгновенно, на полную мощность. Соски затвердели. Кожа покрылась мурашками. Между ног стало мокро — не влажно, мокро, — и я сжала бёдра так сильно, что заболели мышцы.

Он чувствовал. Я знала — он чувствовал. Его ноздри раздувались, зрачки пожирали радужку, и рык стал громче, глубже, непрерывным. Вибрация шла через воздух, через стену, через мои кости.

Его рот — у моего уха. Я чувствовала жар его губ — не касание, но почти. Миллиметр. Может, меньше.

— Пожалуйста, — сказала я. Я не знала, о чём просила. Остановиться? Не останавливаться?

Его правая рука сдвинулась. Медленно. Со стены — вниз. Не касаясь меня — вдоль моего тела, в сантиметре от плеча, от руки, от бедра. Тень прикосновения. Жар без контакта. Его ладонь зависла у моего бедра — огромная, тёмная, раскрытая — и я видела, как дрожат его пальцы.

Он дрожал.

Этот огромный, смертоносный воин, который мог бы сломать меня одной рукой, — дрожал. Сдерживался. Каждый мускул его тела был натянут, как трос, и я видела — нет, чувствовала — чего ему это стоило. Не коснуться. Не схватить. Не прижать.

Не взять.

Его лоб опустился на стену рядом с моей головой. Я услышала — глухой удар. Он стукнулся лбом о металл. Раз. Тяжело. Как будто пытался вбить обратно то, что рвалось наружу.

Потом — голос. Из-за его спины.

— Каэль.

Рейн.

Одно слово. Негромкое. Ровное. Как щелчок предохранителя.

Каэль замер. Весь — разом, как механизм, которому обрубили питание. Его руки всё ещё были на стене, его дыхание — на моей шее, его тело — в сантиметрах от моего. Но он — остановился.

Я повернула голову и увидела Рейна.

Он стоял в пяти шагах. Руки вдоль тела. Поза — спокойная, прямая. Лицо — без полуулыбки. Без выражения вообще. Маска. Холодная, серебряная, безупречная.

Но глаза.

Его глаза — золото, жидкое, кипящее — смотрели не на Каэля. На меня. На мою шею, на которой оседало чужое дыхание. На мои руки, прижатые к стене. На мою грудь, которая вздымалась слишком часто, слишком высоко, слишком заметно.

Он смотрел на меня, прижатую к стене его воином, — и в его золотых глазах было что-то, что я не могла прочитать. Что-то тёмное. Сложное. Многослойное.

Ревность? Нет. Не совсем. Или — не только.

Голод.

Рейн тан-Ворр — холодный, контролируемый, идеальный — был голоден. Так же, как Каэль. Так же отчаянно, так же безнадёжно. Только Каэль не умел прятать — а Рейн умел. До сих пор.

— Каэль, — повторил он. — Отойди.

Каэль отодвинулся. Медленно, как во сне. Его тело не хотело — я видела, как каждое движение давалось ему с усилием, как будто он двигался сквозь воду. Он отступил на шаг. На два. На три.

Между нами снова было пространство. Воздух, который всё ещё дрожал от его жара.

Каэль повернулся к Рейну. Они смотрели друг на друга — долго, молча. Между ними прошло что-то, чего я не могла уловить. Разговор без слов. Два хищника, одна территория.

Потом Каэль ушёл. Быстрым шагом, почти бегом. Его шаги — впервые — были слышны. Тяжёлые удары по металлу пола. Он не оглянулся.

Я стояла у стены. Колени — ватные. Дыхание — рваное. Между ног — пульсация, горячая, настойчивая, мучительная.

Рейн подошёл. Не так, как Каэль — не надвинулся, не навис. Подошёл и остановился на расстоянии вытянутой руки. Достаточно далеко, чтобы я могла дышать. Достаточно близко, чтобы я не могла думать.

— Вы в порядке? — спросил он. Голос — ровный. Контролируемый. Но я слышала — тень хрипоты. Тень трещины в безупречной стене.

— Нет, — сказала я честно. — Нет, я не в порядке.

— Он бы не причинил вам вреда.

— Я знаю.

Это вырвалось само. И было правдой. Я стояла, прижатая к стене двухметровым инопланетным воином с боевыми рефлексами и зубами хищника, — и ни на секунду не чувствовала страха. Ни на одну секунду.

Я чувствовала другое. И это было хуже.

— Подавители не помогут, — сказал Рейн тихо. — Не против каи-рэн-тар. Тиан знает это. Я знаю это. Теперь — знаете вы.

— Тогда что мне делать? — я посмотрела на него. В глаза. Золотые, кипящие, голодные. — Что мне, чёрт возьми, делать, Рейн?

Моё имя на его губах — «Лира» — звучало как дегустация. Его имя на моих губах — «Рейн» — прозвучало как мольба.

Он дёрнулся. Одно движение — дрогнули пальцы, сжались в кулак. Единственное нарушение контроля. Но я увидела.

— Есть промежуточный вариант, — сказал он. Голос был ровным, но кулак не разжимался. — Не полное завершение. Но — контакт. Достаточный, чтобы успокоить резонанс на время. Выиграть дни.

— Какой контакт?

— Тактильный. Прикосновения. Кожа к коже. Без... — он выдохнул, и в выдохе была тень чего-то, что мог бы быть смехом — горьким, коротким. — Без того, о чём вы думаете.

— Я не думаю —

— Вы думаете, — сказал он мягко. — Я чувствую. Ваш запах меняется, когда вы думаете об этом. Становится… — он не закончил. Его зрачки сжались и расширились. Его кулак побелел.

Я хотела провалиться сквозь пол.

— Ненавижу эту вашу сверхчувствительность,— прошептала я.

— Поверьте, — сказал он, — в данный момент я тоже.

И в его голосе — впервые — было что-то живое. Не контролируемое, не рассчитанное, не выверенное. Боль. Настоящая, простая, человеческая — если это слово применимо к касторианцу.

Он хотел меня. Так же, как Каэль. Так же отчаянно. И так же — сдерживался.

— Промежуточный вариант, — повторила я. — Прикосновения. Кожа к коже.

— Да.

— С кем?

— С обоими. Каи-рэн-тар требует обоих.

Тишина.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

— Конечно.

Я оторвалась от стены. Ноги держали — едва. Пошла к каюте.

— Лира.

Я остановилась. Не обернулась.

— Времени мало, — сказал Рейн. Негромко. Почти нежно. — Каэль сорвётся снова. И в следующий раз я могу не успеть.

Пауза.

— И, — добавил он ещё тише, — в следующий раз я могу не захотеть останавливать его.

Я дошла до каюты. Закрыла дверь. Сползла по ней на пол, обхватила колени и сидела так, пока не перестала чувствовать его запах в воздухе.

Не перестала.

Глава 7. Первое прикосновение

Я приняла решение ночью.

Не потому что хотела. Потому что моё тело приняло его за меня.

Подавитель, который Тиан ввёл утром, перестал действовать к вечеру — не постепенно, как раньше, а разом, как стена, которую снесли тараном. Я лежала в кровати, пытаясь заснуть, и мир взорвался.

Жар. Везде. Изнутри — как будто кто-то разжёг костёр в моих костях. Кожа горела, каждый сантиметр — чувствительный до невозможности. Ткань туники — мягкая, невесомая — ощущалась как наждачная бумага. Я скинула её, осталась голой, и даже воздух — тёплый, влажный — был слишком. Касался меня как руки. Как чужие руки.

И запах. Оба запаха — одновременно. Гроза и специи. Цитрус и лёд. Каэль и Рейн. Они были где-то на корабле — далеко, на другой палубе, за десятком переборок — и я чувствовала их так, как будто они лежали рядом.

Между ног — пульсация. Тяжёлая, болезненная, невыносимая. Не просто возбуждение — спазм. Моё тело сжималось само — ритмично, требовательно, пусто. Пусто. Вот что было хуже всего. Ощущение пустоты, которую нужно заполнить, и ничего — ничего — не могло заполнить её, кроме —

Я сжала бёдра. Стиснула зубы. Свернулась калачиком на огромной кровати, голая, мокрая, дрожащая — и не от холода, от голода — и вцепилась в матрас.

Не сдамся. Не сейчас. Не так.

Моя рука — предательская, проклятая рука — скользнула вниз. По животу. По бедру. Между ног.

Я коснулась себя — и мир вспыхнул.

Мокро. Так мокро, что пальцы соскользнули, и я задохнулась — не от удовольствия, от шока. Я никогда — никогда — не была настолько мокрой. Горячей. Набухшей. Клитор пульсировал под подушечкой пальца, как маленькое сердце, и одно прикосновение — одно — прошило меня от паха до макушки.

Я прикусила запястье свободной руки, чтобы не застонать. Зубы вошли в кожу. Боль — далёкая, неважная. Не помогла.

Два движения. Три. Я кончила так быстро, что не успела понять — оргазм накрыл волной, сжал всё тело в кулак, выгнул спину — и я закричала в запястье, глуша звук зубами и кожей.

Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать.

Отпустило.

Я лежала на спине, мокрая, дрожащая, задыхающаяся. Потолок плыл.

И — ничего.

Тиан предупреждал. Облегчение — минуты. Потом — хуже.

Минута. Полторы. Две.

Голод вернулся. Удвоенный. Утроенный. Как будто мой жалкий оргазм был не утолением, а разжиганием — плеснуть бензина в огонь и удивиться, что горит ярче.

Тело сжалось снова — болезненный спазм, пустота, требование. Я сунула пальцы обратно — один, два — внутрь, глубже, пытаясь заполнить — и это было как пить солёную воду от жажды. Хуже. Хуже. Мои пальцы были слишком тонкими, слишком короткими, слишком своими. Тело знало разницу. Тело хотело не этого.

Я кончила второй раз — жёстко, больно, зажмурившись так, что перед глазами плясали белые пятна. И через тридцать секунд голод был хуже, чем до начала.

Третий раз я не стала пытаться.

Лежала, свернувшись, голая, мокрая от пота и от себя, кусала подушку и тряслась. Всё тело — одна сплошная оголённая нервная клетка.

Я продержалась до рассвета — условного, корабельного, когда свет сменился с тёмного янтаря на бледное золото.

Потом встала. Надела тунику на голое тело — бельё было бесполезно, я промочила всё, что было. Подошла к двери. Открыла.

Каэль сидел на полу в коридоре.

Спиной к стене напротив моей двери. Колени согнуты, руки на коленях. Голова — опущена. Он был в одних штанах, без рубашки, и я видела — его тело блестело от пота. Мышцы — все, каждая — натянуты, вздуты, как будто он только что дрался. Или сдерживался от драки.

Родовые метки на его груди и плечах — чёрные трещины — пульсировали. Я видела это: лёгкое свечение, тёмно-багровое, как угли, мерцающее в ритме его дыхания.

Он поднял голову.

Его глаза. Янтаря не было. Совсем. Чёрные — от зрачка до радужки, сплошная тьма. Звериные. Голодные. Больные.

Он сидел здесь всю ночь. Под моей дверью. Слышал всё. Чувствовал всё. Каждый мой вдох, каждый стон, каждый оргазм, который не помог.

Я опустилась на корточки перед ним. Медленно. Осторожно. Как перед раненым зверем.

— Каэль, — прошептала я. — Мне плохо. Тебе плохо. Нам обоим плохо.

Он не понимал слов. Но он понимал — меня. Мой голос. Моё лицо. Мой запах, который сейчас кричал о том же, о чём кричал его.

Я протянула руку.

Положила ладонь на его щёку.

Прода 14

Мир — взорвался.

Нет. Не так. Мир — встал на место. Как будто до этого момента все цвета были сдвинуты, все звуки фальшивили, все текстуры были неправильными — и одно прикосновение вернуло всё в фокус.

Его кожа под моей ладонью — горячая, гладкая, с едва ощутимой текстурой, как тончайшая чешуя, — и от неё шла волна. Не электрическая. Глубже. Клеточная. Как будто каждая моя клетка выдохнула: наконец-то.

Голод не исчез. Но изменился. Из режущей боли — в тягучий, сладкий жар. Из отчаяния — в предвкушение. Разница между тем, как голодный корчится, и тем, как голодный видит накрытый стол.

Каэль замер под моей рукой. Закрыл глаза. Его дыхание — рваное, хриплое — замедлилось. Я чувствовала под ладонью, как бьётся его пульс — быстрый, сильный, нечеловечески мощный. И как он — замедляется. Удар за ударом. Как механизм, который нашёл нужный ритм.

Его рука поднялась — медленно, дрожа — и накрыла мою. Огромная ладонь поверх моей маленькой, горячие пальцы обернулись вокруг моих. Он прижал мою руку к своей щеке — крепче, плотнее — и выдохнул. Длинный, рваный выдох, в котором было столько облегчения, что у меня защипало в носу.

Ему было так же плохо. Так же больно. Так же одиноко. Только он — молчал. Сидел под моей дверью и молчал, потому что не умел иначе.

— Идём, — сказала я. — Внутрь. Идём.

Я поднялась и потянула его за руку. Он встал — огромный, тёмный, дрожащий — и шагнул за мной в каюту. Дверь закрылась.

В каюте пахло мной. Моим потом, моим возбуждением, моими слезами. Я видела, как Каэль вдохнул — и его чёрные глаза стали ещё темнее, если это возможно. Его ноздри раздулись. Мышцы живота сократились. Руки сжались в кулаки.

— Нет, — сказала я. Быстро. Твёрдо. Положила обе ладони ему на грудь. — Не так. Медленно. Только прикосновения. Понимаешь?

Он не понимал слов. Но он понимал ладони на своей груди. Понимал мой взгляд. Понимал «нет» — тон, жест, границу.

Он кивнул. Медленно. Тяжело. Как будто кивок стоил ему физического усилия.

Я подвела его к кровати. Легла. Он стоял — огромная тень над кроватью — и смотрел на меня. Я видела, как дрожат его руки. Видела, как вздрагивают мышцы его живота. Видела — ниже, под тканью штанов — и быстро перевела взгляд.

— Ложись, — я похлопала по кровати рядом с собой.

Он лёг. Кровать просела — глубоко, ощутимо. Его вес, его жар, его запах — вблизи, вплотную. Мы лежали на спине, рядом, в сантиметрах друг от друга.

Я повернулась на бок. Положила руку ему на грудь. Ладонь на голую кожу — бронзовую, горячую, с рельефом мышц и шрамов. Под ладонью — его сердце. Быстрое, мощное, как двигатель.

Он не двигался. Лежал на спине, руки вдоль тела, кулаки сжаты, глаза закрыты. Лицо — напряжённое. Каждый мускул — натянутый трос. Он сдерживался. Позволял мне вести.

Моя ладонь скользнула по его груди. По родовым меткам — под пальцами они были гладкими, чуть теплее окружающей кожи, и они пульсировали. Я чувствовала — тёмно-багровое мерцание, которое видела раньше. Оно отзывалось на моё касание. Становилось ярче там, где я проводила рукой.

Я обвела пальцем линию метки от ключицы — вниз, через грудную мышцу, к рёбрам. Каэль втянул воздух сквозь зубы. Резко. Шипящий звук, от которого у меня сжалось внутри.

— Тише, — прошептала я. — Тише.

Моя рука — на его рёбрах. На шраме — длинном, тонком. Я обвела его кончиками пальцев. Каэль выдохнул — долго, дрожаще.

Его рука дрогнула. Поднялась. Зависла в воздухе — я видела, как пальцы тянулись ко мне и останавливались. Просили разрешения.

— Да, — сказала я. — Можно.

Его ладонь легла мне на талию.

Мир снова вспыхнул. Ярче, чем раньше — потому что его рука была огромной и горячей, и она обхватила мою талию так, что пальцы почти сомкнулись на спине. Я — маленькая в его руке. Маленькая и мягкая. Его большой палец лежал на моём животе, остальные — на пояснице, и от этого прикосновения по моему позвоночнику прокатилась волна — медленная, густая, золотая.

Голод отступил ещё на шаг. Не ушёл — затих. Свернулся тёплым клубком внизу живота, мурлыча вместо того чтобы кричать.

Я придвинулась ближе. Положила голову ему на плечо — широкое, твёрдое, горячее. Прижалась щекой к его коже. Почувствовала его запах — чистый, неразбавленный, прямо из источника — и выдохнула.

Хорошо. Так хорошо, что хотелось плакать.

Его вторая рука поднялась. Легла мне на волосы. Тяжёлая ладонь — на моей макушке. Пальцы — в рыжих прядях. Он не гладил — просто держал. Накрывал. Как будто прятал что-то ценное.

Мы лежали так. Минуту. Пять. Десять. Я слушала его сердце — оно замедлялось, удар за ударом, находя ритм. Мой собственный пульс подстраивался. Два сердца — разного размера, разного вида — бились в унисон.

Его дыхание стало ровным. Глубоким. Мышцы — расслабились, одна за другой, как будто кто-то отпускал канаты. Кулаки разжались. Пальцы на моей талии — смягчились, перестали вдавливаться, легли свободно.

Я подняла голову и посмотрела на него. Его глаза были закрыты. Лицо — спокойное. Не каменное, не напряжённое — мирное. Родовые метки мерцали ровно, мягко — тёплый свет вместо лихорадочных вспышек.

Он заснул.

Два метра десять, сто двадцать килограммов — и он заснул в моих руках, как ребёнок, который наконец почувствовал себя в безопасности.

Я лежала на его плече, чувствовала его жар, его запах, его сердцебиение — и думала: это только прикосновения. Кожа к коже. Ничего больше.

И это — уже — слишком много.

И — невозможно мало.

Я закрыла глаза.

Перед тем как заснуть, последняя мысль: Рейн говорил — обоих. Каи-рэн-тар требует обоих.

Рейн.

Я ещё не коснулась Рейна.

Я заснула с этой мыслью — и мне снилось серебро.

Глава 8. Лёд

Прода 15

Я проснулась в тепле.

Не в жаре — в тепле. Ровном, плотном, обволакивающем. Каэль лежал на боку, лицом ко мне, и его тело — огромное, горячее — было свёрнуто вокруг моего, как скобка вокруг скобки. Его рука — на моей талии. Его дыхание — на моей макушке. Мои ладони — на его груди, между нами, как молитва.

Я осторожно высвободилась. Он не проснулся — только дрогнули ресницы, и рука на моей талии сжалась, как будто даже во сне он не хотел отпускать. Я подождала. Пальцы расслабились. Я выскользнула.

В душе — долго. Горячая вода, потом холодная, потом снова горячая. Моё тело было — другим. Голод отступил, но не ушёл. Спрятался. Как зверь, который поел, но не наелся — лежит, облизывается и ждёт.

Кожа — чувствительная. Везде. Вода текла по плечам, по груди, по животу — и каждая капля ощущалась, как прикосновение. Не болезненно. Но — ярко. Как будто кто-то настроил контрастность моего тела на максимум.

Соски — твёрдые. Снова. Я провела по ним ладонью — случайно, машинально, намыливая — и выдохнула сквозь зубы. Ярко. Слишком ярко. Раньше так не было. Раньше мои соски были просто сосками, а не кнопками прямого доступа к нервной системе.

Каи-рэн. Перестройка тела. Мои рецепторы — все, везде — работали на другой частоте.

Я вышла из душа. Каэль ушёл — кровать была пустой, но хранила его вмятину. И запах. Я стояла и смотрела на эту вмятину — огромную, глубокую, пахнущую грозой — и чувствовала себя странно. Не плохо. Странно. Как будто что-то сдвинулось, и мир стал одновременно проще и сложнее.

Я оделась. Вышла.

И столкнулась с Рейном.

Не буквально. Он стоял в коридоре, в трёх шагах от моей двери. Руки в карманах. Поза — расслабленная. Полуулыбка — на месте. Китель — безупречный, тёмный, с высоким воротником. Ни одной складки, ни одного волоса не на месте. Совершенный. Холодный. Контролируемый.

Но я чувствовала его запах. Цитрус, озон, мята — и под ними, глубоко, тот самый огонь подо льдом. Сегодня — ближе к поверхности, чем вчера. Лёд — тоньше.

— Доброе утро, — сказал он. — Вы спали с Каэлем.

Не вопрос. Констатация.

— Я не спала с Каэлем, — я покраснела. — Мы... лежали. Рядом. Прикосновения. Кожа к коже. Как вы и предлагали.

— Я знаю, — сказал он мягко. — Я знаю, что именно было, Лира. Я чувствовал.

Пауза.

— Чувствовали?

— Каи-рэн-тар. Треугольник. Я чувствую то, что чувствует Каэль. Не полностью — отголоски. Тени. Достаточно, чтобы знать, что вы положили руку ему на грудь. Достаточно, чтобы знать, что он положил руку вам на талию. Достаточно, чтобы...

Он замолчал. Полуулыбка стала жёстче. Тоньше. Как натянутая проволока.

— Достаточно, чтобы не спать всю ночь, — закончил он. — Зная, что вы — с ним. И не со мной.

Его голос не изменился. Ровный, мягкий, контролируемый. Но слова — слова были как ожог. И под ними — та самая трещина. Которую я видела вчера в коридоре. Которая росла.

— Рейн, — сказала я. — Мне нужно было начать с кого-то. Каэль... он был под моей дверью. Ему было плохо. Я не могла —

— Я знаю. — Он поднял руку — короткий жест, останавливающий. — Вам не нужно объяснять. Каэль — мой. Мой дом, моя кровь, мой воин. Я рад, что ему лучше. Я рад, что вам лучше.

Пауза. Длинная. Тяжёлая.

— Но я — не в порядке, — сказал он. И это стоило ему усилия. Я видела — микродвижение мышцы на скуле, дрогнувший уголок рта. Рейн тан-Ворр, глава дома, политик, хищник в дорогой одежде — признавал слабость. Впервые. — Резонанс требует обоих. Вы прикоснулись к нему. Теперь моё тело... — он прервался. Выдохнул. — Требует.

Я смотрела на него. На его лицо — красивое, резкое, безупречное. На его руки — в карманах, спрятанные. На его тело — прямое, неподвижное, как струна.

Он не дрожал, как Каэль. Не задыхался. Не терял контроль. Он стоял и горел — изнутри, медленно, беззвучно. Как здание, в котором пожар уже пожирает нижние этажи, а фасад всё ещё безупречен.

— Идём, — сказала я.

Он моргнул. Впервые — удивление. Настоящее, непритворное.

— Куда?

— В мою каюту. Прикосновения. Кожа к коже. — Я протянула руку. — Вы сами предложили этот вариант. Я согласна. С обоими. Начала с Каэля. Теперь — вы.

Он смотрел на мою руку. На мою ладонь — маленькую, бледную, с веснушками на запястье. Смотрел долго. Как человек, который стоит на краю обрыва и решает — прыгнуть или отступить.

Потом вынул руку из кармана и взял мою.

Глава 8. Лёд

Его прикосновение было другим.

С Каэлем — волна. Горячая, мгновенная, затопляющая. Тело включалось, как рубильник: всё и сразу.

С Рейном — иначе. Его пальцы обхватили мою ладонь — прохладные, сухие, длинные — и ощущение пришло не волной. Течением. Медленным, глубоким, неостановимым. Оно поднималось по руке — от пальцев к запястью, от запястья к локтю — неторопливо, как вода, заполняющая русло. Добралось до плеча. До груди. До живота.

И — ниже.

Не жар