Это она?

Я почувствовала это раньше, чем поняла.

Дрожь прошла по палубе — лёгкая, почти нежная, будто корабль вздохнул во сне. Я замерла над навигационной панелью, и пальцы мои зависли в воздухе, не завершив команду.

Потом «Селена» содрогнулась по-настоящему.

Удар швырнул меня на пол. Я ударилась плечом о край консоли, воздух выбило из груди, и несколько секунд я просто лежала на холодном металле, слушая, как внутри всё звенит — тонко, отчаянно, будто треснуло что-то хрупкое.

Аварийное освещение мигнуло и залило коридор красным.

Потом — сирены.

Потом — крики.

— Контакт по левому борту! Это не наш сектор! — Откуда они— — Закрыть шлюзы! Закрыть—

Голос оборвался. Не затих — именно оборвался, точно кто-то вырвал звук из горла вместе с воздухом.

Я поднялась на четвереньки. Колени скользили. Руки тряслись. Но я заставила себя встать, схватившись за край панели, и только тогда посмотрела на экран.

Данные метались, как пойманные в ловушку — обрывки сигналов, чужие частоты, контуры кораблей, которых быть не должно.

Тёмный флот.

У меня перехватило дыхание.

Каждый человек в обитаемых системах знал это название. Не из новостей — из молчания. Из того, как обрывались торговые маршруты. Из пустых координат, где ещё вчера были станции.

Тёмный флот не объявлял войну.

Он просто приходил. И после него оставалась тишина.

Я — Алина Дрэй, двадцать шесть лет, бортовой инженер-энергетик. Шесть месяцев на «Селене» — исследовательском корабле, который изучал аномалии энергетических полей на границе освоенного пространства. Небольшой экипаж. Гражданское судно. Никакого оружия, кроме стандартных дефлекторов, которые сейчас, судя по показаниям, уже не работали.

Мы не были целью.

Мы не могли быть целью.

Второй удар опрокинул меня снова. На этот раз я упала удачнее — на бок, сгруппировавшись, но зубы всё равно лязгнули от вибрации, прошедшей сквозь весь корпус.

А потом наступила тишина.

Не пауза.

Тишина.

Такая, от которой сердце бьётся громче, потому что больше нечему звучать.

Двигатели «Селены» замолчали. Генераторы — замолчали. Системы жизнеобеспечения ещё тянули, но их гудение стало другим: тонким, надломленным, как дыхание человека, который знает, что сейчас перестанет дышать.

Шаги.

Я услышала их сквозь переборку.

Мерные. Тяжёлые. Абсолютно спокойные.

Так не ходят люди, которые боятся. Так не ходят люди, которые торопятся. Так ходят те, кто уже знает, что всё здесь — их.

Дверь инженерного отсека не открылась — её вскрыли. Тихо, без искр, без грохота. Просто замок щёлкнул, и створка отъехала в сторону, впуская чужой воздух — холоднее, суше, с едва уловимым запахом металла и чего-то ещё, чему я не могла подобрать название.

Их было трое.

Чёрная форма, матовая, поглощающая красный свет аварийных ламп. Ни знаков различия, ни эмблем — только тёмная ткань, плотно облегающая тело, и оружие, которое они держали не наготове, а просто — при себе.

Как продолжение рук.

Первый вошёл и сразу двинулся к панели управления. Второй остался у двери, перекрывая выход — не угрожающе, а буднично, как человек, придерживающий дверь в магазине.

Третий посмотрел на меня.

Оценивающий взгляд. Быстрый, профессиональный, лишённый чего бы то ни было личного. Он скользнул по моему лицу, по рукам, по эмблеме инженерной службы на плече — и задержался.

— Энергетик, — сказал он. Не мне. В коммуникатор.

Пауза.

Ответ, которого я не слышала.

— Понял. Берём.

Он шагнул ко мне, и я отступила — спиной к консоли, чувствуя, как край панели упирается в поясницу.

— Не трогайте меня.

Мой голос прозвучал тоньше, чем я хотела. Тоньше, чем имело смысл.

Он не остановился.

Его рука потянулась к моему плечу—

— Не касаться.

Голос пришёл из коммуникатора.

Низкий. Ровный. Негромкий.

Но от него солдат замер мгновенно — рука зависла в воздухе, пальцы сжались и разжались, и он отступил.

Не просто остановился.

Отступил.

— Генерал?..

— Я сказал — не касаться. Доставить. Без контакта.

Тишина.

Солдат кивнул. Быстро. Коротко.

— Идём, — бросил он мне. Уже иначе. С дистанцией, которой секунду назад не было.

Я не двинулась.

— Куда?

— Идём, — повторил он.

Не ответил. Просто повторил. Так повторяют приказ, который не подразумевает вопросов.

Меня не тронули.

Ни один из них не прикоснулся ко мне, пока вели по коридорам «Селены». Они шли рядом — двое по бокам, один чуть позади — и расстояние между нами было ровно таким, чтобы я не могла сбежать, но ни одна рука, ни одно плечо не задели меня даже случайно.

Это было страннее, чем если бы тащили силой.

Потому что я чувствовала: они хотели. Рефлекс — схватить, зафиксировать, обеспечить контроль. Это было в их движениях, в напряжении плеч, в том, как пальцы подрагивали рядом с оружием.

Но приказ был.

И он был сильнее рефлекса.

Мимо нас проводили остальных. Я видела Лену — биолога с верхней палубы — её держали за локоть, грубо, уверенно. Она не сопротивлялась. Только плакала — тихо, с открытыми глазами, и от этого молчаливого плача мне стало страшнее, чем от всего остального.

Меня не трогали.

Только меня.

Это не было милосердием.

Это было чем-то другим.

Нас привели к стыковочному шлюзу. Я увидела чужой корабль — вернее, почувствовала. Переход из «Селены» в его пространство был как шаг в воду: воздух стал плотнее, тяжелее, холоднее, и лёгкие на секунду сжались, привыкая.

Внутри всё было тёмным.

Не чёрным — тёмным. Приглушённый свет, матовые поверхности, ни одного блика, ни одного отражения. Пространство, в котором свет не отскакивал, а тонул.

Меня вели дальше.

Глубже.

И с каждым шагом я чувствовала, как что-то меняется — не снаружи, а внутри. Лёгкое покалывание под кожей, на кончиках пальцев, за грудиной. Тонкая вибрация, которая не имела источника.

Я знала это ощущение.

Энергетическое поле.

Мощное. Плотное. Живое.

Я работала с аномалиями шесть месяцев и научилась чувствовать их — не приборами, а чем-то более простым и более точным. Тело реагировало раньше, чем датчики. Кожа покрывалась мурашками, волоски на руках вставали дыбом, сердце начинало биться чаще.

Моя «особенность», как это называл капитан. Дар, как это называла мать, когда была жива. Мутация, как это называли в медицинской карте — незначительное отклонение в нейропроводимости, повышенная чувствительность к энергетическим колебаниям.

Не редкость.

Но и не норма.

И сейчас моё тело говорило мне: здесь, на этом корабле, есть что-то. Что-то мощное. Что-то, к чему я приближаюсь с каждым шагом.

Меня остановили перед дверью.

Широкой. Тяжёлой. Не такой, как остальные.

Солдат слева произнёс что-то в коммуникатор — быстро, тихо, на языке, которого я не разобрала.

Дверь открылась.

И я поняла, к чему вело покалывание.

Пространство за порогом было другим.

Воздух — гуще. Или нет, не гуще. Заряженнее. Как перед грозой, когда всё вокруг пропитано электричеством и каждый вдох немного покалывает.

Кожа на моих руках отреагировала мгновенно — мурашки поднялись волной, от запястий к плечам, и я непроизвольно сжала кулаки.

— Вперёд.

Я вошла.

Он стоял у обзорной панели.

Спиной ко мне. Руки сцеплены за спиной. Силуэт — чёткий, высокий, неподвижный на фоне звёздного поля, расстилавшегося за прозрачной стеной.

Он не пошевелился, когда я вошла.

Но поле изменилось.

Я почувствовала это — резко, как смену давления. Энергетическая плотность в комнате качнулась, сгустилась вокруг него, потом — потянулась в мою сторону, невидимая, но абсолютно реальная.

Моё сердце ударило чаще.

Не от страха.

От чего-то, для чего у меня не было слов.

— Захват завершён, — доложил кто-то за моей спиной. — Потери минимальны. Объект доставлен.

Объект.

Я сжала зубы.

Он молчал.

Секунда.

Две.

Три.

Достаточно, чтобы тишина заполнила всю комнату, вытеснив всё остальное.

И только потом он повернулся.

Медленно.

Не для эффекта — он просто не торопился. Ни в одном его движении не было спешки, ни намёка на то, что в этой вселенной существует что-то, ради чего ему стоило бы ускориться.

Я увидела его лицо.

Резкие черты. Тёмные глаза — настолько тёмные, что зрачок сливался с радужкой, и весь взгляд казался одним сплошным провалом. Шрам — тонкий, почти серебристый — шёл от виска к скуле, как трещина на идеально отлитой маске.

Он был красив.

Той красотой, которая не притягивает — предупреждает.

Его взгляд нашёл меня.

И я поняла, что до этой секунды не знала, что значит «быть увиденной».

Он не рассматривал меня.

Не изучал.

Не оценивал, как его солдаты.

Он видел.

Как рентген. Как скальпель.

Я хотела отвести глаза — и не смогла.

— Оставьте нас, — сказал он.

Голос — тот же, что звучал из коммуникатора. Низкий, ровный, с глубиной, от которой вибрировало что-то в грудной клетке. Но вживую он был другим — плотнее, ближе, весомее.

За моей спиной зашуршало движение. Шаги. Щелчок двери.

Тишина.

Мы остались одни.

Он не двигался.

Просто стоял в четырёх метрах от меня — и этого было достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие, как давление на кожу.

Энергетическое поле вокруг него пульсировало. Медленно, ритмично, в такт чему-то, что я не могла определить. Моё тело отзывалось на каждый импульс — тонкой дрожью, покалыванием, лёгким жаром, который поднимался от кончиков пальцев к груди.

Никогда.

Ни одна аномалия, ни одно поле, которое я изучала, не вызывало такого отклика.

Он сделал шаг.

Один.

Расстояние между нами стало три метра.

Поле усилилось.

Мурашки прошли по шее, по спине, и я непроизвольно вздрогнула — мелко, коротко, но заметно.

Он остановился.

И я увидела, как его глаза сузились — едва, на долю секунды.

Он заметил.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Алина, — ответила я.

И тут же разозлилась на себя — за то, как легко это прозвучало. Без борьбы. Без сопротивления. Имя сорвалось само, будто его голос вынул его из меня, не спрашивая разрешения.

— Алина, — повторил он.

Моё имя в его голосе стало другим. Тяжелее. Глубже.

Он сделал ещё шаг.

Два метра.

Покалывание стало отчётливым. Я чувствовала его поле — оно было не просто мощным, оно было направленным. Сфокусированным. Оно двигалось ко мне, обтекало, почти касалось.

Но не касалось.

Так же, как он сам.

— Ты — бортовой энергетик «Селены», — произнёс он. Не вопрос. Констатация. — Шесть месяцев в зоне аномалий. Повышенная нейрочувствительность. Класс — четвёртый.

Я похолодела.

— Откуда вы—

— Пятый, — поправил он сам себя. Тихо. Глядя на меня так, будто виделто, что происходило внутри моего тела. — Возможно, пятый.

Пятый класс нейрочувствительности. Таких людей в обитаемых системах — меньше сотни. Я не знала своего точного класса. В медкарте стоял четвёртый, но последнее тестирование было три года назад, а после шести месяцев в аномальной зоне…

Он знал.

Он знал обо мне больше, чем я сама.

— Зачем я здесь? — мой голос стал жёстче. Страх никуда не делся, но к нему добавилось что-то ещё — острое, колючее, похожее на ярость.

Он не ответил сразу.

Смотрел.

И в этом молчании я почувствовала, как его поле снова сдвинулось — едва заметно, будто потянулось ко мне, как рука, которую протягивают, но в последний момент удерживают.

Потом он сделал то, чего я не ожидала.

Он отступил.

Назад.

На полшага.

И сцепил руки за спиной.

Жест, который я уже видела, когда вошла. Но теперь, с расстояния в два метра, я поняла его значение.

Он не просто стоял так.

Он держал себя.

— С этого момента ты находишься под моей юрисдикцией, — сказал он. — Ты не пленная. Не рабыня. Не ресурс. Ты — актив. Мой.

— Я человек, — ответила я.

Что-то в его взгляде изменилось. Не потеплело — но стало внимательнее.

— Это не исключает сказанного, — произнёс он.

Пауза.

Тяжёлая.

— Тебя обеспечат всем необходимым. Отдельная каюта, допуск в ограниченные зоны. Никто не тронет тебя.

Он выделил это.

Никто.

— Кроме вас? — вырвалось у меня.

Тишина.

Он смотрел на меня — и впервые я уловила в его лице не контроль, а усилие.

— Никто, — повторил он.

Без исключений.

Он развернулся и пошёл к двери.

И только когда между нами стало пять метров, шесть, семь — я почувствовала, как поле ослабело. Покалывание угасло. Жар отступил.

Тело отпустило.

Я выдохнула.

Громко. Рвано.

И только тогда заметила, что мои пальцы дрожат.

Не от страха.

От чего-то, что он оставил после себя — невидимого, неназванного, проникшего под кожу и осевшего там, в глубине, где я ещё не умела искать.

Дверь за ним закрылась.

Я осталась одна.

И впервые подумала: он не просто знает, что я чувствую.

Он это чувствует тоже.

Тебя подготовят

Каюта была маленькой, но не тесной.

Узкая койка. Стол, утопленный в стену. Панель освещения с тремя режимами — я проверила их все в первые пять минут, потому что это было единственное, что я могла контролировать.

Холодный белый. Тёплый жёлтый. Почти полная темнота.

Я выбрала жёлтый.

И села на край койки, обхватив себя руками.

Мысли не складывались в линию. Они приходили осколками — лицо генерала, звук его голоса, ощущение поля, которое тянулось ко мне, как нечто живое. Взгляд солдата, чья рука замерла в воздухе по одному слову из коммуникатора. «Не касаться.»

Не «не бить». Не «не ранить».

Не касаться.

Я потёрла запястья. Никто не трогал меня — но фантомное ощущение чужих пальцев всё равно было, лёгкое, на границе восприятия, будто его поле оставило метку.

Дверь не была заперта.

Я проверила через час. Нажала на панель — и створка послушно отъехала в сторону. За ней стоял солдат — не тот, что раньше, другой, моложе, с бесстрастным лицом.

Он посмотрел на меня.

Я посмотрела на него.

— Мне можно выйти? — спросила я.

— Вам разрешено перемещение в пределах жилого сектора, — ответил он ровно. — Блоки семь, восемь и девять.

— А остальное?

— Остальное — с разрешения генерала.

Генерал.

Даже имени я не знала.

— Как его зовут? — спросила я.

Солдат чуть сдвинул брови. Не удивление — скорее, непонимание. Как если бы я спросила, как зовут гравитацию.

— Генерал Рейн, — сказал он наконец. — Командующий Тёмным флотом.

Рейн.

Имя легло на язык тяжело, как камень.

Я вернулась в каюту и легла. Не спала. Просто лежала в тёплом свете и слушала гул чужого корабля — низкий, ровный, непохожий на мягкое гудение «Селены». Этот звук был глубже. Мощнее. Как сердцебиение существа, которое больше, чем ты можешь себе представить.

Под этот звук я всё-таки уснула.

И проснулась от тишины.

Гул исчез.

Я открыла глаза.

И поняла, что в каюте кто-то есть.

Не увидела. Не услышала.

Почувствовала.

Поле.

Оно заполнило комнату — плотное, тягучее, обволакивающее. Мурашки мгновенно поднялись по рукам, по шее, побежали вниз по позвоночнику, и сердце ударило так сильно, что я почти задохнулась.

Я села рывком.

Он стоял у двери.

Свет был выключен — он сам переключил, или панель сработала автоматически, я не знала. Каюту заливал третий режим — почти темнота, но не полная. Достаточно, чтобы видеть контур его фигуры, линию плеч, блеск тёмных глаз.

— Что вы—

— Тихо, — сказал он.

Не приказ.

Просьба.

И это сбило меня сильнее, чем любой приказ.

Я замолчала.

Он стоял у двери.

Не двигался.

Не приближался.

Просто стоял — и смотрел.

— Я пришёл убедиться, — произнёс он после паузы, — что ты спокойна.

— Я не спокойна.

— Знаю.

Тишина.

Я чувствовала, как моё тело откликается на его присутствие — помимо воли, помимо разума. Кожа стала чувствительнее. Дыхание — мельче. Покалывание сосредоточилось в ладонях и на внутренней стороне запястий, там, где вены ближе всего к поверхности.

Он это знал.

Я видела по его лицу — по тому, как он стоял, по тому, как руки снова были сцеплены за спиной, по тому, как неподвижны были его плечи.

Он держалсебя.

— Вы чувствуете это тоже, — сказала я.

Не вопрос.

Он не ответил.

Но что-то в его поле дрогнуло — коротко, едва уловимо, как рябь на воде от камня, брошенного глубоко.

— Завтра, — произнёс он, — тебя приведут ко мне. Мне нужно понять масштаб твоей чувствительности.

— Зачем?

— Это не обсуждается.

Я подтянула колени к груди.

— А если я откажусь?

Пауза.

Он чуть наклонил голову.

И в полутьме, в этом едва различимом жесте, я вдруг увидела не генерала.

Человека.

Уставшего. Контролирующего каждую мышцу. Несущего внутри что-то, что требует постоянного усилия.

— Ты не откажешься, — сказал он тихо. — Ты уже чувствуешь, что твоё тело хочет понять, что происходит. Любопытство сильнее страха. Для таких, как ты — всегда.

Я хотела возразить.

Но он был прав.

Уходи, Алина

Я уже чувствовала это — зуд под кожей, тонкий, настойчивый, похожий на жажду. Не к нему. К пониманию. К тому, чтобы узнать, почему моё тело звенит в его присутствии, как камертон, по которому ударили слишком сильно.

Он развернулся.

Без прощания. Без лишнего слова.

Дверь открылась, впустив полоску тусклого коридорного света, и на секунду я увидела его профиль — резкий, чёткий, с серебристой линией шрама.

Потом дверь закрылась.

Поле схлынуло — не сразу, а медленно, как отлив, оставляя после себя пустоту, которая ощущалась почти болезненно.

Я выдохнула.

И поняла, что сжимаю простыню так крепко, что побелели костяшки.

Утро на чужом корабле не отличалось от ночи.

Тот же приглушённый свет. Тот же низкий гул, который вернулся, пока я спала, — ровный, глубокий, ставший почти привычным. Тот же воздух — сухой, прохладный, с металлическим привкусом, который оседал на языке.

На столе стояла еда.

Я не слышала, как её принесли.

Простая. Функциональная. Без запаха. Контейнер с чем-то, похожим на кашу, плотный белковый брикет и вода. Я заставила себя съесть всё, хотя вкус был никаким — будто еда здесь существовала не для удовольствия, а исключительно для поддержания тела в рабочем состоянии.

Как всё на этом корабле.

Ничего лишнего.

Ничего для удовольствия.

Только — функция.

Я умылась над узкой раковиной, посмотрела на своё отражение в тусклой металлической панели, которая заменяла зеркало. Бледная. Тени под глазами. Волосы — тёмные, длинные, спутанные после неспокойного сна.

Форма инженера «Селены» — мятая, с пятном от удара о консоль.

Я всё ещё выглядела как человек, который принадлежит другому миру.

За мной пришли через час.

Тот же молодой солдат, что стоял у двери вчера. Он кивнул мне — коротко, без слов — и пошёл вперёд, не оглядываясь.

Я пошла за ним.

Коридоры тёмного корабля разворачивались передо мной, как внутренности огромного механизма. Высокие потолки, тёмные стены, редкие полосы холодного света, вмонтированного в пол. Ни одного окна. Ни одного украшения. Ни одного звука, кроме наших шагов и далёкого гула.

Мы прошли блок семь. Восемь. Потом свернули — и оказались в зоне, которой не было в моём «допуске».

Двери здесь были другими — массивнее, тяжелее. Между ними — больше пространства. Больше воздуха. Больше пустоты.

И больше поля.

Я почувствовала его за два поворота до нужной двери. Оно нарастало постепенно — сначала лёгким покалыванием в кончиках пальцев, потом — теплом в ладонях, потом — давлением в грудной клетке, мягким, но настойчивым, от которого дыхание само собой становилось глубже, медленнее.

Солдат остановился.

— Дальше — сами.

Я посмотрела на дверь.

— Он там?

Солдат не ответил. Развернулся и ушёл.

Дверь передо мной была закрыта.

Но не заперта.

Я стояла перед ней, чувствуя, как поле за ней пульсирует — ровно, мощно, в ритме, который почти совпадал с моим сердцебиением. Почти — но не полностью. И в этом «почти» было что-то мучительное, как мелодия, в которой одна нота постоянно не попадает в такт.

Я нажала на панель.

Дверь открылась.

Комната была большой.

Больше, чем та, в которой мы встретились вчера. Обзорной панели не было — вместо неё стена, покрытая чем-то тёмным, матовым, поглощающим свет. В центре — стол, широкий, низкий, заваленный голографическими проекциями, которые мерцали и гасли, как умирающие звёзды.

Он сидел за этим столом.

Без формы.

Вернее — не в той форме, что вчера. Чёрная ткань, но легче, свободнее, обнажающая шею, ключицы, предплечья. Я увидела руки — сильные, жилистые, с длинными пальцами, которые лежали на столе неподвижно.

И — тёмные линии.

Они шли по его предплечьям, от запястий к локтям, — не татуировки, не шрамы, а что-то другое. Рисунок под кожей, едва заметный, проступающий, как вены, но слишком геометричный, слишком правильный для чего-то естественного.

Они пульсировали.

Медленно.

В такт полю.

Он поднял взгляд.

— Входи.

Я вошла. Дверь за мной закрылась.

Он не встал.

— Сядь.

Стул напротив стола. Я села, стараясь держать спину прямо, и только тогда заметила, что расстояние между нами — около двух метров. Стол разделял нас, как граница.

Он молчал.

Изучал.

Его взгляд двигался медленно — от моего лица к рукам, к плечам, обратно к глазам. Не как вчера — не скальпель, не рентген. Сегодня в его взгляде было что-то более... внимательное. Будто он пытался прочитать мелкий шрифт.

— Ты плохо спала, — сказал он.

Не вопрос.

— А вы бы спали? — ответила я.

Уголок его рта дрогнул.

Не улыбка. Но ближе к ней, чем я ожидала.

— Нет, — сказал он. — Я не сплю вообще.

Я не поняла, шутка это или нет.

Его лицо не давало подсказок.

— Протяни руку, — сказал он.

— Зачем?

— Я объясню после.

— Объясните до.

Пауза.

Он чуть откинулся назад. Скрестил руки на груди — и линии на его предплечьях вспыхнули ярче. На мгновение, не больше. Но я заметила.

— Мне нужно определить твой резонанс, — произнёс он. — Уровень, на котором твоё поле взаимодействует с внешним. Я могу сделать это дистанционно, но это займёт часы. Контактно — секунды.

— Контактно, — повторила я. — То есть — прикосновение.

— Да.

Я вспомнила, как вчера он убрал руку. Быстро. Резко. Как вспомнила приказ — «не касаться». Как вспомнила его руки за спиной — сцепленные, неподвижные, удерживающие.

— Вчера вы запретили своим людям трогать меня, — сказала я медленно. — А сейчас хотите прикоснуться сами.

Что-то в его взгляде изменилось.

Не потеплело. Не смягчилось.

Заострилось.

— Это разные вещи, — ответил он.

— Почему?

Он помолчал.

И в этом молчании я снова увидела усилие — тонкое, спрятанное глубоко, но различимое для того, кто умеет чувствовать. Его поле сжалось, стало плотнее, ближе к телу, будто он втянул его обратно.

— Потому что я контролирую то, что происходит при контакте, — сказал он. — Они — нет.

— А что происходит?

Тишина.

Длинная.

Тяжёлая.

— Протяни руку, — повторил он.

Это был приказ.

Но в нём было что-то ещё — нотка, которую я не могла определить. Не просьба. Что-то между.

Я посмотрела на его руки.

На тёмные линии, пульсирующие под кожей.

На пальцы — длинные, неподвижные, лежащие на столе с нечеловеческой точностью.

И протянула руку.

Медленно.

Через границу стола.

Ладонью вверх.

Открытая. Уязвимая.

Он не шевельнулся.

Смотрел на мою руку.

Несколько секунд.

Достаточно долго, чтобы я заметила, как его дыхание изменилось — стало чуть глубже, чуть медленнее, как у человека, который готовится к чему-то.

Потом он поднял правую руку.

Медленно.

Очень медленно.

Его пальцы зависли над моей ладонью.

Я чувствовала тепло — не физическое, а энергетическое. Его поле потянулось ко мне, густое, тяжёлое, почти осязаемое. Кожа на моей ладони горела, хотя между нами оставался сантиметр воздуха.

Он остановился.

И я увидела его лицо — впервые, по-настоящему, без масок.

Напряжение.

Такое, от которого белеют скулы.

Линии на его руках горели — тусклым, тёмным светом, будто под кожей текла не кровь, а нечто иное.

— Не двигайся, — сказал он.

И коснулся.

Кончики его пальцев легли на мою ладонь.

Мир исчез.

Не метафора — он буквально исчез на секунду. Зрение залило белым, звуки смолкли, тело перестало быть твёрдым и стало чем-то другим — вибрацией, волной, открытым нервом, по которому прошёл разряд такой силы, что я забыла, как дышать.

Я почувствовала его.

Не поле.

Его.

Глубину. Темноту. Мощь, которая не помещалась в человеческое тело и давила изнутри, постоянно, непрерывно, как вода, сдержанная плотиной. Я почувствовала контроль — слой за слоем, стена за стеной, годы, десятилетия самоограничения, сжатого в железные рамки, потому что если отпустить—

Боль.

Чужая.

Острая.

Я дёрнулась.

Он убрал руку.

Мгновенно.

Белая вспышка погасла. Мир вернулся — звуки, цвета, твёрдость стула подо мной, холод воздуха на мокром от пота лице.

Я хватала ртом воздух.

Сердце колотилось так, будто пыталось пробить рёбра.

Он сидел неподвижно.

Руки — снова на столе. Пальцы — сжаты в кулаки. Линии на предплечьях горели ярко, почти болезненно, и я видела, как мышцы на его шее натянулись, будто он удерживал что-то внутри себя — физически, с усилием, которое стоило ему больше, чем он показывал.

Молчание.

Долгое.

Густое.

— Пятый класс, — произнёс он наконец. Голос ровный. Почти. — Подтверждено.

— Что... — я сглотнула, — что это было?

Он не ответил.

Разжал кулаки. Медленно. Палец за пальцем, будто каждое движение требовало отдельного решения.

— Резонанс, — сказал он. — Твоё поле отвечает моему. На частоте, которую я не встречал прежде.

— Что это значит?

Он поднял на меня взгляд.

И в нём было то, чего я не видела раньше.

Не контроль.

Не сила.

Не оценка.

Голод.

Тёмный, глубокий, задавленный, запертый так глубоко, что оно проступило лишь на мгновение — и тут же исчезло, накрытое привычной маской спокойствия.

Но я успела увидеть.

— Это значит, — сказал он медленно, — что тебе не следует находиться рядом со мной дольше необходимого.

Я моргнула.

— Тогда зачем вы—

— Потому что необходимость определяю я.

Он встал.

Резко.

И отошёл — не к двери, а к стене, к тёмной матовой поверхности, в которой его отражение тонуло без следа.

Спиной ко мне.

Руки за спиной.

Знакомая поза.

Знакомое усилие.

— Уходи, — сказал он.

— Вы мне так ничего и не объяснили.

— Уходи, Алина.

Моё имя.

В его голосе оно снова стало другим — не тяжёлым, как вчера. Хриплым. Надломленным на послед наконец сказал он.

Одно слово.

Ничего больше.

Я вышла.

Дверь закрылась за мной, и я прислонилась к стене коридора, закрыв глаза.

Руки дрожали.

Но не от страха.

На моей ладони, там, где он прикоснулся, кожа горела — мягко, ровно, будто на ней остался отпечаток, невидимый, но абсолютно реальный.

И внутри — там, куда проник его разряд, — осталось эхо.

Темнота.

Мощь.

Боль.

Голод.

И контроль — бесконечный, изматывающий, безупречный контроль, который держал всё это внутри.

Я сжала ладонь в кулак.

И поняла, что хочу вернуться.

След

Три дня.

Три дня он не вызывал меня.

Три дня я провела в пределах своего допуска — блоки семь, восемь, девять — и с каждым часом пространство сжималось, становилось теснее, будто стены незаметно сдвигались.

Это было не заточение.

Формально.

Каюта. Коридоры. Столовая — небольшой зал, где ели солдаты, — мне разрешили туда приходить. Душевой блок. Маленькая библиотечная станция с базой данных, из которой вырезали всё, что касалось навигации, вооружения и связи. Осталось: техническая литература, художественные тексты, медицинские справочники.

Я прочитала всё, что нашла, о пятом классе нейрочувствительности.

Почти ничего.

Несколько упоминаний в медицинских журналах. Теоретические выкладки. Ни одного подтверждённого исследования. Официально пятый класс считался гипотетическим — слишком мало случаев, слишком трудно верифицировать.

Но одна строчка зацепилась и не отпускала:

«Субъекты с предполагаемым пятым классом нейрочувствительности демонстрируют не только способность воспринимать энергетические поля, но и бессознательно резонировать с ними, усиливая или модифицируя их структуру при физическом контакте.»

Усиливая.

Я вспомнила, как его линии вспыхнули, когда он коснулся моей ладони.

Я усилила его.

Его — мощь. Его — боль. Его — то, что он держал внутри.

Он не просто почувствовал меня.

Я влиялана него.

И он это знал.

Вот почему — «не касаться».

Вот почему — убранная рука.

Вот почему — «тебе не следует находиться рядом со мной».

Я закрыла экран и долго сидела в темноте.

Ощущение на ладони не проходило.

Три дня — и оно всё ещё было, слабое, фоновое, как далёкая музыка, которую слышишь только в полной тишине. Иногда я ловила себя на том, что разжимаю и сжимаю кулак, будто пытаюсь удержать это тепло или, наоборот, стряхнуть его.

Не получалось ни то, ни другое.

На четвёртый день я встретила его случайно.

Столовая.

Я пришла раньше обычного — не из-за голода, а из-за бессонницы, которая стала привычной, как гул корабля. Зал был почти пуст — двое солдат в дальнем углу, и всё.

Я взяла контейнер с едой, села у стены и начала есть, не чувствуя вкуса.

И тогда — поле.

Оно пришло раньше него.

Тонкое покалывание в кончиках пальцев. Знакомое тепло в ладони — именно в той, к которой он прикасался. Мурашки на предплечьях.

Я подняла голову.

Он стоял в дверях.

Не входил.

Смотрел на меня.

Я замерла с ложкой в руке, чувствуя себя нелепо — пойманная за едой, растрёпанная, в чужой одежде (мне выдали что-то тёмное, простое, по размеру — на второй день), с тенями под глазами, которые стали только глубже.

Он был в форме. Полной — чёрной, строгой, застёгнутой до горла. Руки — вдоль тела. Лицо — закрытое, непроницаемое.

Между нами было метров десять.

Но я чувствовала его так, будто он стоял вплотную.

Двое солдат в углу встали. Мгновенно. Бесшумно. Как механизмы, которые включили.

Он не обратил на них внимания.

Смотрел на меня.

Секунда.

Две.

Три.

Потом вошёл.

Не ко мне.

К раздаточной стойке. Взял что-то — быстро, не глядя. И пошёл к столу.

К моему столу.

Сел напротив.

Расстояние — полтора метра. Стол между нами.

Солдаты в углу не двигались. Не садились обратно. Стояли и смотрели.

Он не ел.

Контейнер стоял перед ним закрытый.

Он просто сидел.

И молчал.

Я опустила ложку.

— Четыре дня, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Вы не вызывали меня четыре дня.

— Три, — поправил он. — Сегодня четвёртый.

— И?

— И что?

— Зачем вы сели сюда?

Пауза.

Что-то в его поле сместилось — стало ближе, гуще, будто наклонилось в мою сторону, хотя он сам не двинулся.

— Ты не спишь, — сказал он.

— А вы не спите вообще. Вы сами сказали.

Снова — движение в уголке рта. Не улыбка. Тень.

— Это не одно и то же, — произнёс он. — Я адаптирован. Ты — нет. Ты теряешь вес.

Я моргнула.

— Вы следите за мной?

— Ты на моём корабле. Всё, что здесь происходит, — в зоне моего контроля.

— Включая мой вес?

— Включая твоё состояние.

Он произнёс это ровно. Без эмоций. Как факт.

Но я услышала другое.

Я замечаю.

Я вижу.

Я не могу не видеть.

— Ешь, — сказал он.

— Это приказ?

— Это здравый смысл.

Я взяла ложку.

И — абсурдная ситуация — начала есть. Напротив командующего Тёмным флотом, который сидел за столом и не прикасался к своей еде, и смотрел на меня, и его поле обтекало моё тело, как тёплая вода.

— У меня есть вопросы, — сказала я между ложками.

— Знаю.

— Вы ответите?

— Зависит от вопросов.

Я проглотила безвкусную кашу.

— Линии на ваших руках. Что это?

Его пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули.

— Интерфейс, — сказал он после паузы. — Нейроэнергетический интерфейс. Встроенный.

— Встроенный... в тело?

— В нервную систему.

Я медленно опустила ложку.

— Это позволяет вам контролировать поле?

— Это позволяет мне сдерживатьего.

Разница.

Огромная разница.

— Без интерфейса...

— Без интерфейса, — перебил он, — я разрушаю.

Тишина.

Солдаты в углу стояли неподвижно.

— Не контролируя? — спросила я тихо.

— Контактно. При физическом прикосновении моё поле проходит сквозь чужую нервную систему. Без интерфейса и без контроля — оно перегружает её. Необратимо.

Я почувствовала, как холод прошёл по спине.

— Вы убиваете прикосновением.

— Я могуубить прикосновением, — поправил он. — Интерфейс даёт мне контроль. Но он не идеален. При резонансе — при сильном эмоциональном или энергетическом отклике — контроль снижается.

Он посмотрел мне в глаза.

— Ты — сильный резонанс, Алина.

Моё имя.

Снова.

В его голосе оно звучало каждый раз по-новому. Сейчас — предупреждение.

— Поэтому вы не вызывали меня, — сказала я.

Он не ответил.

Но это и был ответ.

— И поэтому приказали не трогать.

— Да.

— Но вы всё-таки коснулись. Тогда, в первый раз.

— Мне нужно было знать наверняка.

— А когда узнали — отпустили?

Пауза.

Он чуть наклонил голову.

— Когда узнал — понял, что не должен был.

Я отодвинула контейнер.

— Тогда отпустите меня. С корабля. Верните на «Селену», или на ближайшую станцию, или—

— Нет.

Одно слово.

Без колебаний.

Без объяснений.

— Почему?

— Потому что ты нужна мне.

Воздух изменился.

Я почувствовала, как его поле дрогнуло — на этих словах, на «нужна», будто что-то внутри него потеряло равновесие на долю секунды и тут же выправилось.

Он заметил это раньше меня.

Встал.

Быстро. Стул отъехал назад.

— Тебе объяснят твои обязанности, — произнёс он, и голос снова был ровным, контролируемым, бесстрастным. — Завтра.

И ушёл.

Контейнер с его едой остался на столе.

Нетронутый.

Я сидела и смотрела на него.

И думала о том, как он сказал «нужна мне» — и как его поле на этих словах впервые потеряло ритм.

Приказы

Обязанности оказались проще, чем я ожидала.

И сложнее.

Утром следующего дня за мной пришла женщина — первая, которую я увидела на этом корабле. Высокая, сухощавая, с коротко стрижеными седыми волосами и взглядом, в котором не было ни тепла, ни враждебности. Чистая функциональность.

— Нерис, — представилась она. — Старший техник энергетического блока. Ты будешь работать со мной.

— Работать?

— Генерал распорядился включить тебя в энергетический отдел. Третья смена, диагностика аномальных контуров. Твоя нейрочувствительность — инструмент. Мы будем его использовать.

Инструмент.

Актив.

Ресурс.

Слова были разные, но суть — одна.

Я — вещь с функцией.

— А если я не соглашусь?

Нерис посмотрела на меня.

Без выражения.

— Ты на боевом корабле Тёмного флота, — сказала она. — Несогласие — это роскошь, которой здесь нет. Идём.

Я пошла.

Энергетический блок располагался в глубине корабля — там, где гул был громче всего, где стены вибрировали под ладонями, где воздух был теплее и плотнее.

Здесь я впервые поняла масштаб.

Контуры энергораспределения, уходящие вглубь корпуса, как артерии гигантского тела. Системы, которых я никогда не видела — не в учебниках, не на схемах, нигде. Технологии, которые были на поколение, может на два, впереди всего, с чем я работала.

И аномалии.

Нерис подвела меня к диагностической панели — широкой, изогнутой, покрытой проекциями, в которых я не сразу разобралась. Данные шли потоком: частоты, амплитуды, резонансные кривые, паттерны распределения энергии по контурам.

— Вот, — она ткнула пальцем в участок, где кривая дёргалась, ломалась, шла рваным зигзагом. — Аномалия. Третий контур, секция двенадцать. Приборы фиксируют отклонение, но не определяют источник.

Я посмотрела на данные.

Потом закрыла глаза.

И — потянулась.

Не руками. Не мыслью даже. Тем, чему нет названия — тем, что жило во мне с рождения и что шесть месяцев в аномальной зоне обострило до предела. Я просто позволила своему восприятию расшириться, выйти за границы тела, коснуться энергетического рисунка корабля.

И почувствовала.

Контур был живой. Пульсирующий. Мощный. Но в секции двенадцать что-то надломилось — не сломалось, а именно надломилось, как ветка, которая ещё держится, но уже не несёт веса. Энергия шла через этот участок, но часть её уходила — просачивалась, рассеивалась, терялась в пустоту.

— Микротрещина в проводящем слое, — сказала я, открывая глаза. — Не в самом контуре, а в изоляции. Энергия утекает в обшивку. Если не закрыть — через несколько циклов начнёт разрушать соседние секции.

Нерис молчала.

Долго.

Потом повернулась ко мне, и в её взгляде впервые появилось что-то, кроме функциональности.

Уважение.

Маленькое. Осторожное. Но — настоящее.

— Наши сенсоры ищут эту неисправность вторую неделю, — сказала она.

— Сенсоры ищут в контуре, — ответила я. — Проблема — в изоляции. Они не настроены на это.

— А ты — настроена.

Я пожала плечами.

— Я чувствую, где болит.

Нерис хмыкнула.

И впервые за всё время на этом корабле я ощутила что-то, похожее на место.

Не свободу. Не безопасность.

Но — функцию. Роль. Точку, в которой я была не просто объектом, а кем-то, кто может что-то сделать.

Это было немного.

Но после четырёх дней пустоты — это было всё.

Я работала.

Каждый день. По восемь часов, иногда — по десять. Нерис не церемонилась: давала задачи, требовала точности, не хвалила и не ругала. Просто — работа. Контуры, аномалии, диагностика, калибровка.

И с каждым днём я погружалась в корабль глубже.

Не только физически — энергетически. Моё восприятие адаптировалось, настраивалось на частоту этого гигантского организма, и к концу первой недели я чувствовала его пульс так же ясно, как собственный.

И в этом пульсе — его.

Рейн.

Его поле было вплетено в корабль.

Не метафорически. Буквально. Нейроэнергетический интерфейс, о котором он говорил, — это была не просто система контроля над его собственной мощью. Это была связь. Он был подключён к кораблю, как мозг — к телу. Каждый контур, каждый реактор, каждая переборка несла в себе отпечаток его поля.

Я чувствовала его повсюду.

В стенах.

В полу.

В вибрации, которую принимала за гул двигателей.

Это был не гул.

Это был — он.

И чем глубже я настраивалась на корабль, тем отчётливее ощущала Рейна — не рядом, а внутри. В каждом вдохе. В каждом прикосновении к панели. В каждом импульсе, который проходил через мои руки, когда я работала с контурами.

Он был везде.

И нигде одновременно.

Потому что рядом — его не было.

Десять дней.

Десять дней после встречи в столовой он не появлялся. Не вызывал. Не приходил. Ни единого прямого контакта.

Но я знала, что он наблюдает.

Потому что поле менялось.

Иногда — во время работы, без причины, без триггера — я чувствовала, как энергетический фон вокруг меня сгущался. Становился теплее. Ближе. Это длилось несколько минут, иногда — секунд, и потом отступало.

Он смотрел.

Через корабль.

Через поле.

Через связь, которую я не до конца понимала.

И каждый раз, когда это происходило, моя ладонь — та самая, правая — начинала гореть.

На одиннадцатый день я не выдержала.

— Нерис.

Она подняла голову от панели.

— Генерал. Он... подключён к кораблю постоянно?

Нерис посмотрела на меня.

Долго.

— Зачем тебе?

— Я чувствую его поле. В контурах. Повсюду. Это мешает диагностике — мне сложно отличить фоновое присутствие генерала от реальных аномалий.

Это была ложь.

Я прекрасно отличала.

Его поле было... другим. Не похожим ни на что. Я узнавала его мгновенно — как узнают голос, как узнают запах. Оно не мешало.

Оно отвлекало.

Нерис отложила инструмент.

— Генерал Рейн является носителем нейроэнергетического интерфейса класса «Абсолют», — сказала она. — Единственным носителем. Интерфейс интегрирован в его нервную систему при рождении. Корабль построен вокруг этого интерфейса. Рейн не просто подключён — он является центральным узлом.

— Он управляеткораблём?

— Он являетсякораблём. В энергетическом смысле.

Я медленно опустила руки.

— Это значит...

— Это значит, что всё, что ты чувствуешь на этом корабле, — это он. Каждое колебание. Каждый импульс. Да.

Она помолчала.

— И это значит, что всё, что чувствуешь ты, — он тоже чувствует.

Мир замер.

— Что?

— Ты — пятый класс, Алина. Ты не просто воспринимаешь поле. Ты резонируешь. Каждый раз, когда ты работаешь с контурами корабля, ты вносишь в них свой отклик. Свою частоту. Он это ощущает.

Я медленно села.

— Он... чувствует, когда я работаю?

— Он чувствует, когда ты дышишь, — сказала Нерис. — Ты на его корабле. В его поле. С резонансом пятого класса.

Она вернулась к панели.

— Удивительно, что он вообще тебя отпускает из поля зрения.

Кровь прилила к лицу.

Я промолчала.

Но внутри — что-то сдвинулось. Окончательно.

Он чувствовал меня.

Всё это время.

Каждый вдох. Каждое движение. Каждый импульс моей нейрочувствительности, который проходил через его корабль, как рябь по воде.

Он знал, когда я не спала.

Знал, когда мне было страшно.

Знал, когда моя ладонь горела от призрака его прикосновения.

И — не приходил.

Не потому что не хотел.

Потому что не мог себе позволить.

Этой ночью я лежала в темноте и впервые сделала то, чего не делала раньше.

Я позволила себе — потянуться.

Не физически.

Энергетически.

Закрыла глаза. Расслабила тело. И мысленно — осторожно, медленно, как пробуешь температуру воды кончиками пальцев — потянулась к его полю.

Оно было рядом.

Это касается всех

Контуры энергораспределения, уходящие вглубь корпуса, как артерии гигантского тела. Системы, которых я никогда не видела — не в учебниках, не на схемах, нигде. Технологии, которые были на поколение, может на два, впереди всего, с чем я работала.

И аномалии.

Нерис подвела меня к диагностической панели — широкой, изогнутой, покрытой проекциями, в которых я не сразу разобралась. Данные шли потоком: частоты, амплитуды, резонансные кривые, паттерны распределения энергии по контурам.

— Вот, — она ткнула пальцем в участок, где кривая дёргалась, ломалась, шла рваным зигзагом. — Аномалия. Третий контур, секция двенадцать. Приборы фиксируют отклонение, но не определяют источник.

Я посмотрела на данные.

Потом закрыла глаза.

И — потянулась.

Не руками. Не мыслью даже. Тем, чему нет названия — тем, что жило во мне с рождения и что шесть месяцев в аномальной зоне обострило до предела. Я просто позволила своему восприятию расшириться, выйти за границы тела, коснуться энергетического рисунка корабля.

И почувствовала.

Контур был живой. Пульсирующий. Мощный. Но в секции двенадцать что-то надломилось — не сломалось, а именно надломилось, как ветка, которая ещё держится, но уже не несёт веса. Энергия шла через этот участок, но часть её уходила — просачивалась, рассеивалась, терялась в пустоту.

— Микротрещина в проводящем слое, — сказала я, открывая глаза. — Не в самом контуре, а в изоляции. Энергия утекает в обшивку. Если не закрыть — через несколько циклов начнёт разрушать соседние секции.

Нерис молчала.

Долго.

Потом повернулась ко мне, и в её взгляде впервые появилось что-то, кроме функциональности.

Уважение.

Маленькое. Осторожное. Но — настоящее.

— Наши сенсоры ищут эту неисправность вторую неделю, — сказала она.

— Сенсоры ищут в контуре, — ответила я. — Проблема — в изоляции. Они не настроены на это.

— А ты — настроена.

Я пожала плечами.

— Я чувствую, где болит.

Нерис хмыкнула.

И впервые за всё время на этом корабле я ощутила что-то, похожее на место.

Не свободу. Не безопасность.

Но — функцию. Роль. Точку, в которой я была не просто объектом, а кем-то, кто может что-то сделать.

Это было немного.

Но после четырёх дней пустоты — это было всё.

Я работала.

Каждый день. По восемь часов, иногда — по десять. Нерис не церемонилась: давала задачи, требовала точности, не хвалила и не ругала. Просто — работа. Контуры, аномалии, диагностика, калибровка.

И с каждым днём я погружалась в корабль глубже.

Не только физически — энергетически. Моё восприятие адаптировалось, настраивалось на частоту этого гигантского организма, и к концу первой недели я чувствовала его пульс так же ясно, как собственный.

И в этом пульсе — его.

Рейн.

Его поле было вплетено в корабль.

Не метафорически. Буквально. Нейроэнергетический интерфейс, о котором он говорил, — это была не просто система контроля над его собственной мощью. Это была связь. Он был подключён к кораблю, как мозг — к телу. Каждый контур, каждый реактор, каждая переборка несла в себе отпечаток его поля.

Я чувствовала его повсюду.

В стенах.

В полу.

В вибрации, которую принимала за гул двигателей.

Это был не гул.

Это был — он.

И чем глубже я настраивалась на корабль, тем отчётливее ощущала Рейна — не рядом, а внутри. В каждом вдохе. В каждом прикосновении к панели. В каждом импульсе, который проходил через мои руки, когда я работала с контурами.

Он был везде.

И нигде одновременно.

Потому что рядом — его не было.

Десять дней.

Десять дней после встречи в столовой он не появлялся. Не вызывал. Не приходил. Ни единого прямого контакта.

Но я знала, что он наблюдает.

Потому что поле менялось.

Иногда — во время работы, без причины, без триггера — я чувствовала, как энергетический фон вокруг меня сгущался. Становился теплее. Ближе. Это длилось несколько минут, иногда — секунд, и потом отступало.

Он смотрел.

Через корабль.

Через поле.

Через связь, которую я не до конца понимала.

И каждый раз, когда это происходило, моя ладонь — та самая, правая — начинала гореть.

На одиннадцатый день я не выдержала.

— Нерис.

Она подняла голову от панели.

— Генерал. Он... подключён к кораблю постоянно?

Нерис посмотрела на меня.

Долго.

— Зачем тебе?

— Я чувствую его поле. В контурах. Повсюду. Это мешает диагностике — мне сложно отличить фоновое присутствие генерала от реальных аномалий.

Это была ложь.

Я прекрасно отличала.

Его поле было... другим. Не похожим ни на что. Я узнавала его мгновенно — как узнают голос, как узнают запах. Оно не мешало.

Оно отвлекало.

Нерис отложила инструмент.

— Генерал Рейн является носителем нейроэнергетического интерфейса класса «Абсолют», — сказала она. — Единственным носителем. Интерфейс интегрирован в его нервную систему при рождении. Корабль построен вокруг этого интерфейса. Рейн не просто подключён — он является центральным узлом.

— Он управляеткораблём?

— Он являетсякораблём. В энергетическом смысле.

Я медленно опустила руки.

— Это значит...

— Это значит, что всё, что ты чувствуешь на этом корабле, — это он. Каждое колебание. Каждый импульс. Да.

Она помолчала.

— И это значит, что всё, что чувствуешь ты, — он тоже чувствует.

Мир замер.

— Что?

— Ты — пятый класс, Алина. Ты не просто воспринимаешь поле. Ты резонируешь. Каждый раз, когда ты работаешь с контурами корабля, ты вносишь в них свой отклик. Свою частоту. Он это ощущает.

Я медленно села.

— Он... чувствует, когда я работаю?

— Он чувствует, когда ты дышишь, — сказала Нерис. — Ты на его корабле. В его поле. С резонансом пятого класса.

Она вернулась к панели.

— Удивительно, что он вообще тебя отпускает из поля зрения.

Кровь прилила к лицу.

Я промолчала.

Но внутри — что-то сдвинулось. Окончательно.

Он чувствовал меня.

Всё это время.

Каждый вдох. Каждое движение. Каждый импульс моей нейрочувствительности, который проходил через его корабль, как рябь по воде.

Он знал, когда я не спала.

Знал, когда мне было страшно.

Знал, когда моя ладонь горела от призрака его прикосновения.

И — не приходил.

Не потому что не хотел.

Потому что не мог себе позволить.

Этой ночью я лежала в темноте и впервые сделала то, чего не делала раньше.

Я позволила себе — потянуться.

Не физически.

Энергетически.

Закрыла глаза. Расслабила тело. И мысленно — осторожно, медленно, как пробуешь температуру воды кончиками пальцев — потянулась к его полю.

Оно было рядом.

Всегда рядом.

Я коснулась его.

Легко. Едва.

Как шёпот.

И — ответ.

Мгновенный.

Поле качнулось. Сжалось. Потянулось ко мне, горячее, тёмное, густое, и на секунду — всего на секунду — я почувствовала его целиком.

Не боль.

Не мощь.

Одиночество.

Бескрайнее.

Абсолютное.

Одиночество человека, который чувствует всё, но не может прикоснуться ни к чему. Который несёт в себе силу, способную разрушить, и каждую секунду держит её в стальной клетке контроля. Который является кораблём, армией, оружием — и при этом не может позволить себе простейшего: чужого тепла.

И в этом одиночестве — я.

Моя частота.

Мой резонанс.

Единственный за всё время, который не разрушал, а — отвечал.

Поле отдёрнулось.

Резко.

Как обожжённая рука.

Я открыла глаза.

Сердце колотилось.

Ладонь горела так сильно, что я поднесла её к лицу и посмотрела — ничего, чистая кожа, никаких следов. Но ощущение было таким, будто кто-то сжал мою руку.

Крепко.

Отчаянно.

И отпустил.

Утром за мной пришёл солдат.

Не тот, что обычно.

Другой.

Старше. С шрамами на руках и холодными серыми глазами, которые смотрели на меня так, будто я была ошибкой в расчётах.

— За мной, — бросил он.

— Куда?

— Генерал вызывает.

Сердце ударило.

Один раз.

Сильно.

Я встала и пошла за ним.

Коридоры. Повороты. Двери.

Другой маршрут — не к той комнате, где мы были раньше. Глубже. Ниже. Туда, где гул становился не звуком, а вибрацией, проходящей через кости.

Поле нарастало с каждым шагом.

Не как раньше — мягко, постепенно.

Волнами.

Жёсткими. Короткими. Нетерпеливыми.

Он был... неспокоен.

Я чувствовала это в каждом импульсе — напряжение, натянутость, контроль, который стоил больше обычного. Что-то случилось. Или что-то менялось. Или—

Дверь.

Солдат остановился. Кивнул на неё.

— Дальше — сами.

Знакомые слова.

Я вошла.

Это была не комната.

Это было — сердце.

Огромное пространство, круглое, с потолком, уходящим в темноту. Стены — не стены, а сплошная сеть контуров, светящихся тусклым тёмным светом. Они пульсировали. Все. Одновременно. В ритме, который я узнала мгновенно.

Его сердцебиение.

В центре — кресло. Или нет — не кресло. Интерфейсный узел. Массивный, утопленный в пол, с десятками проводов — нет, не проводов, живых контуров, — которые уходили от него во все стороны, в стены, в пол, в потолок.

Он сидел в этом узле.

Без верхней части формы. Обнажённый по пояс.

Линии на его теле — не только на руках, я видела это теперь — шли по предплечьям, по плечам, по груди, по рёбрам, по спине. Целая сеть, геометрически точная, пульсирующая в такт контурам на стенах.

Он был подключён.

Контуры из кресла уходили прямо в его кожу — в точках, где линии интерфейса были ярче всего. Он сидел неподвижно, голова чуть запрокинута, глаза закрыты.

Я остановилась.

И поле обрушилось на меня.

Не мягко. Не постепенно.

Волной.

Горячей, тёмной, тяжёлой, проникающей сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости — прямо к нервам. Я вздрогнула всем телом, пальцы сжались, дыхание сбилось. Покалывание превратилось в жар, жар — в давление, давление — в нечто, для чего не было слов.

Его глаза открылись.

Тёмные. Бездонные.

И в них — впервые — я увидела не контроль.

Нужду.

— Закрой дверь, — сказал он.

Голос — хриплый. Низкий. Не приказ. Не просьба.

Необходимость.

Я закрыла дверь.

Он смотрел на меня.

Контуры на его теле горели.

Все.

— Подойди, — сказал он.

Я не двинулась.

— Что случилось?

Молчание.

Его пальцы сжались на подлокотниках кресла — и контуры вспыхнули ярче, резче, и я почувствовала волну — острую, почти болезненную, прошедшую по всему пространству.

Ему было плохо.

По-настоящему.

— Рейн, — сказала я.

Впервые — по имени.

Что-то в его лице дрогнуло.

Сломалось.

Собралось заново — но не так ровно, как раньше.

— Интерфейс перегружен, — произнёс он. — Энергетический выброс в третьем реакторе. Я компенсировал. Но контуры... не стабилизируются.

Я посмотрела на стены.

Пульсация была неровной — рваной, дёрганой, будто сердце билось с перебоями. Контуры мерцали, то вспыхивая, то угасая, и каждый сбой проходил через его тело, и я видела, как мышцы на его руках, на его груди, на его шее напрягались от боли, которую он не показывал.

Но я чувствовала.

— Вам нужен стабилизирующий резонанс, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Да.

— Мой.

— Да.

Пауза.

Я сделала шаг.

Поле приняло меня — обхватило, окутало, и жар усилился, но вместе с ним пришло что-то ещё. Ритм. Мой собственный ритм, который начал резонировать с его полем, подстраиваясь, находя точки совпадения.

Ещё шаг.

Контуры на стенах дрогнули.

Выровнялись — на секунду.

И снова сбились.

— Ближе, — сказал он. — Нужно ближе.

Я сделала ещё шаг. И ещё. И ещё.

Пока не оказалась рядом с креслом.

Рядом с ним.

Так близко, что чувствовала жар его кожи — настоящий, физический, не энергетический. Так близко, что видела каждую линию интерфейса, пульсирующую под кожей, каждую каплю пота на его лбу, каждое микродвижение мышц, которые боролись с болью.

— Мне нужно... — он не договорил.

Его рука поднялась.

Медленно.

Тяжело.

Как будто каждый сантиметр давался ему с усилием.

Пальцы зависли в воздухе.

Перед моим лицом.

Не касаясь.

И в его глазах — тёмных, горящих, больных — я прочитала вопрос, который он не мог произнести вслух.

Я подняла руку.

И сама — сама — положила свою ладонь на его.

Мир не исчез.

Не в этот раз.

В этот раз — он расширился.

Я почувствовала корабль — весь, целиком, от носа до кормы, каждый контур, каждый реактор, каждую переборку. Огромное, живое, раненое тело, которое дрожало от перегрузки. И в центре этого тела — он. Его сознание, его воля, его боль, которую он нёс один, потому что не было никого, кто мог бы разделить.

До сих пор.

Мой резонанс прошёл через его поле — мягко, ровно, как волна, которая не ломает, а успокаивает. Я почувствовала, как контуры на стенах откликнулись — сначала неуверенно, потом увереннее. Пульсация замедлилась. Выровнялась. Стала ритмичной.

Его пальцы сжали мою ладонь.

Крепко.

Не так, как в первый раз — осторожно, едва. Нет. Крепко. По-настоящему. Так, что я почувствовала каждый его палец, каждую линию интерфейса на его коже, горячую, пульсирующую, живую.

Он выдохнул.

Долго. Рвано. Как человек, который не дышал очень, очень давно.

Контуры на стенах стабилизировались.

Гул корабля — выровнялся.

Но он не отпустил мою руку.

Я посмотрела на него.

Его глаза были закрыты.

Лицо — расслабленное. Впервые. Без контроля, без маски, без усилия, которое было его постоянным спутником. Просто — лицо. Человеческое. Уставшее. Красивое той красотой, которая не предупреждает, а открывается.

Линии интерфейса мерцали — мягко, ровно, в ритме, который совпадал с моим сердцебиением.

Нашим.

Одним на двоих.

— Не убирай, — сказал он. Не открывая глаз. — Ещё минуту.

Я не убрала.

Стояла рядом.

Держала его руку.

И чувствовала, как что-то внутри меня — то, что было напряжено с первой секунды на этом корабле — медленно, осторожно, неуверенно... отпускает.

Минута.

Две.

Пять.

Он открыл глаза.

Посмотрел на меня.

И в его взгляде было всё.

Голод. Одиночество. Благодарность. Контроль, который уже возвращался, уже закрывал то, что на мгновение стало открытым. И — что-то ещё.

Нежность.

Маленькая.

Хрупкая.

Не готовая быть названной.

Он разжал пальцы.

Медленно.

Моя ладонь осталась в воздухе — горячая, пульсирующая, полная его отпечатка.

— Спасибо, — сказал он.

Первый раз — человеческое слово.

Не приказ. Не констатация. Не контроль.

Спасибо.

Я сглотнула.

— Вам лучше?

— Да.

— Это будет повторяться?

Пауза.

— Да.

— И вам каждый раз будет нужен мой...

— Да.

Тишина.

— Тогда прекратите избегать меня, — сказала я.

Это вырвалось само.

Без расчёта. Без подготовки.

Просто — правда.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно.

— Я не избегаю, — произнёс он.

— Одиннадцать дней.

— Я не избегаю тебя, Алина. Я избегаю того, что происходит, когда я рядом.

— А что происходит?

Молчание.

Тяжёлое. Густое.

Он медленно поднялся из кресла. Контуры отсоединились — с тихим шипением, один за другим, отпуская его тело. Он стоял передо мной — обнажённый по пояс, весь в линиях интерфейса, всё ещё мерцающих, всё ещё горячих.

Высокий.

Сильный.

Опасный.

И — уязвимый.

— Ты знаешь, что происходит, — сказал он.

Тихо.

Близко.

Он стоял в шаге от меня — и не касался.

— Ты чувствуешь это так же, как я.

Я не отступила.

— Да, — сказала я.

Он закрыл глаза.

На секунду.

И когда открыл — в них снова был контроль.

— Идём, — сказал он. — Я провожу тебя.

— Вы не обязаны—

— Идём.

Он шёл рядом.

По коридорам, которые расступались перед ним — не физически, но энергетически. Поле двигалось впереди, расчищая пространство, и встречные солдаты прижимались к стенам, не глядя, не поднимая глаз, и только когда мы проходили — осторожно, коротко — бросали взгляды.

На меня.

На расстояние между нами.

На то, что генерал Тёмного флота шёл рядом с пленницей.

Лично.

Без конвоя.

В коридоре на пути — люди. Группа из пяти солдат, только что из тренировочного зала, — разгорячённые, громкие, занимающие пространство.

Они увидели Рейна и замерли.

Все, кроме одного.

Он был крупнее остальных. Выше. Шире в плечах. Пот блестел на лбу, глаза скользнули по генералу, задержались на мне — и в его взгляде было то, от чего у меня свело живот.

Не оценка.

Аппетит.

Он сделал шаг в сторону, давая Рейну пройти, но его тело качнулось в мою сторону — мягко, будто случайно, — и его рука прошла рядом с моим бедром.

Не коснулась.

Но расстояние было — сантиметры.

И я почувствовала не его — а Рейна.

Поле взорвалось.

Не вспышкой — ударной волной. Тихой, невидимой, но такой мощной, что у меня подкосились ноги. Воздух стал тяжёлым, густым, горячим, и все пятеро солдат отшатнулись одновременно, будто их толкнула невидимая рука.

Рейн остановился.

Он не повернулся к солдату.

Не посмотрел на него.

Но его голос — низкий, ровный, абсолютно спокойный — прозвучал так, что у меня волосы встали дыбом.

— Имя.

Тишина.

Солдат побледнел.

— К-коннор, сэр. Рядовой Коннор.

— Рядовой Коннор.

Пауза.

— Дистанция до моего актива — три метра. Минимум. В любое время. В любом месте. Это ясно?

— Так точно, сэр.

— Если я почувствую нарушение, — Рейн по-прежнему не смотрел на него, — ты узнаешь, что происходит с нервной системой при прямом контакте с моим полем. Без интерфейса. Без фильтра.

Тишина.

Мёртвая.

— Это касается всех, — добавил Рейн.

Пятеро солдат стояли неподвижно.

Ни один не дышал.

Рейн пошёл дальше.

И я — за ним.

Мы не говорили до самой каюты.

Я шла рядом — на расстоянии шага, не больше — и чувствовала, как его поле медленно успокаивается. Волны гасли, одна за другой, возвращаясь к привычному ритму. Но внутри этого ритма осталось что-то новое.

Что-то горячее.

Тёмное.

Собственническое.

Он остановился у моей двери.

Повернулся.

Посмотрел на меня.

Между нами — шаг.

Его руки — вдоль тела. Не за спиной. Впервые — не за спиной. Пальцы чуть согнуты, линии интерфейса мерцают тускло, и я видела, как он удерживает их — как удерживает себя, каждую секунду, каждым усилием.

— Три метра? — тихо спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Для них.

— А для вас?

Молчание.

Его взгляд опустился — к моим губам. На мгновение. И вернулся к глазам.

— Для меня нет безопасной дистанции, — сказал он.

И ушёл.

Предел

После этого — всё изменилось.

Не сразу. Не резко. Не так, чтобы можно было ткнуть пальцем и сказать: вот, вот момент, когда стало иначе.

Просто — расстояние начало сокращаться.

Он стал появляться.

Не каждый день — но чаще. Много чаще, чем раньше.

В энергетическом блоке, где я работала. Входил без предупреждения, молча, и Нерис замолкала на полуслове, выпрямлялась и находила причину уйти — быстро, тихо, не оглядываясь.

Он не подходил близко.

Стоял у дальней стены. Или садился за свободную консоль — пальцы на поверхности, взгляд на проекциях, будто проверял что-то, будто был здесь по делу.

Но я чувствовала.

Его поле каждый раз наклонялось в мою сторону — мягко, почти незаметно, как солнечный свет, который поворачивается за цветком. Тёплое. Ровное. Сдержанное.

И каждый раз — чуть ближе, чем в прошлый.

Я научилась работать в его присутствии.

Не сразу — первые несколько раз пальцы скользили мимо нужных команд, дыхание сбивалось, концентрация рассыпалась, как стопка карт от сквозняка. Но потом — привыкла. Или нет, не привыкла. Адаптировалась. Нашла способ впустить его поле в своё восприятие, не позволяя ему затопить всё остальное.

Как работать под музыку.

Только музыка была — он.

Иногда он задавал вопросы.

Короткие. Конкретные. О контурах, об аномалиях, о диагностике. Я отвечала — так же коротко, так же конкретно. Профессиональный разговор. Рабочий. Ничего лишнего.

Но.

Между словами — паузы. Длиннее, чем нужно. Наполненные чем-то, что не помещалось в язык.

И его взгляд — когда я поворачивалась и ловила его — был не о контурах.

Не о работе.

Не о диагностике.

В столовой он больше не садился напротив.

Он вообще не ел при мне — я так и не видела, чтобы он ел. Но иногда, когда я приходила к своему столу, на нём уже стоял контейнер. Не стандартный. Другой — с едой, которая имела вкус. Настоящий. Не функциональный, а человеческий.

Однажды — что-то сладкое. Плотное, рассыпчатое, с привкусом, который я не узнала, но от которого что-то внутри сжалось — не от вкуса, а от того, что кто-то подумал о том, что мне может быть приятно.

Я не спрашивала.

Он не говорил.

Но мы оба знали.

Три недели после инцидента в сердце корабля.

Двадцать один день, в который расстояние между нами сокращалось — медленно, неумолимо, как прилив.

Четыре метра стали тремя.

Три — двумя.

Два — одним.

Однажды он стоял за моей спиной, пока я работала с панелью.

Я не слышала, как он подошёл. Просто почувствовала — поле сгустилось, кожа на затылке стала горячей, и тело откликнулось раньше, чем разум: спина выпрямилась, дыхание замедлилось, пальцы замерли.

Он стоял близко.

Очень близко.

Я чувствовала тепло его тела — не поля, а тела, живое, физическое, настоящее. Между моей спиной и его грудью — сантиметры. Может быть, десять. Может — меньше.

Он не касался.

Но воздух между нами стал плотным, тягучим, заряженным. Каждый мой вдох проходил через это пространство и возвращался — изменённым. Горячее. Тяжелее. С привкусом его присутствия.

— Секция двадцать семь, — произнёс он.

Его голос — прямо за моим ухом. Низкий. Тихий. Я почувствовала его дыхание на коже — лёгкое, тёплое, и волоски на шее встали дыбом.

— Что? — мой голос сорвался.

— Секция двадцать семь, — повторил он. — Посмотри.

Я повернула голову.

Совсем немного.

И наши лица оказались рядом.

Близко.

Так близко, что я видела текстуру его кожи — гладкую, тёмную, с серебристой линией шрама. Видела его ресницы — длинные, чёрные, опущенные. Видела линию его челюсти — жёсткую, напряжённую.

Он не смотрел на меня.

Смотрел на экран.

Но его дыхание изменилось.

Стало глубже. Медленнее. Контролируемее.

— Рейн, — сказала я тихо.

Он не ответил.

Но его поле дрогнуло — коротко, резко, как струна, которую задели.

— Вы слишком близко, — прошептала я.

Пауза.

Секунда.

Две.

— Я знаю, — сказал он.

И не отодвинулся.

Мы стояли так — не двигаясь, не касаясь, не дыша нормально — целую вечность, которая длилась, может быть, десять секунд.

Потом он отступил.

На шаг.

Два.

Три.

И вышел.

Без слова.

Я осталась у панели.

Руки дрожали.

Секция двадцать семь была в полном порядке.

Он начал проверять себя.

Я поняла это не сразу — а когда поняла, стало страшнее, чем от всего остального.

Он подходил ближе — и следил за собственной реакцией. За линиями интерфейса. За полем. За контролем, который трещал при каждом сокращении дистанции, и он изучал эти трещины — методично, точно, как учёный, который проверяет, при какой нагрузке сломается мост.

Он искал предел.

Свой предел.

И использовал меня как инструмент.

Нет — не так.

Он использовал себярядом со мной как полигон.

Это было опасно.

Я знала это. Он знал это.

И ни один из нас не остановился.

Месяц.

Тридцать два дня на чужом корабле.

Я больше не считала дни — они считали себя сами, отмечаясь в теле привычками, ритуалами, рефлексами, которых не было раньше.

Утро: работа. Контуры. Диагностика. Руки в поле корабля, который был — им.

День: его появление. Иногда — минуты. Иногда — час. Расстояние, которое каждый раз чуть меньше. Разговоры, которые каждый раз чуть длиннее. Паузы, которые каждый раз — чуть тяжелее.

Вечер: каюта. Одиночество. И — его поле, которое я чувствовала сквозь стены, сквозь палубы, сквозь весь корабль.

Ночь: тишина. Темнота. И — тепло на ладони, которое не проходило. Никогда.

Я больше не тянулась к нему энергетически.

После той ночи — ни разу.

Потому что знала: если потянусь снова — он ответит. И если он ответит — кто-то из нас не выдержит.

Или оба.

На тридцать третий день всё сломалось.

Это начиналось как обычная смена.

Я была в энергетическом блоке. Одна — Нерис ушла на перерыв. Контуры работали штатно, аномалий не было, и я позволила себе расслабиться — впервые за долгое время. Закрыла глаза. Выровняла дыхание. Позволила своему восприятию растечься по кораблю — мягко, лениво, без цели.

И наткнулась на него.

Не искала — наткнулась.

Он был в командном центре. Далеко — пять палуб вверх и два сектора в сторону. Но его поле было таким... открытым. Распахнутым. Будто он забыл закрыть дверь, которую обычно держал на замке.

Я почувствовала — раздражение. Напряжение. Злость, сдавленную до состояния белого шума. Кто-то разозлил его. Кто-то или что-то нарушил равновесие, которое он поддерживал с такой тщательностью.

И — под злостью — усталость.

Огромная.

Бездонная.

Такая, которая не проходит от сна, потому что он не спит, и не проходит от отдыха, потому что он не отдыхает, и не проходит вообще, потому что она — не от тела. Она — от того, что он несёт.

Один.

Всегда.

Я открыла глаза.

И обнаружила, что плачу.

Тихо. Без всхлипов. Просто — слёзы, горячие, быстрые, катящиеся по щекам, и я не могла их остановить, потому что его усталость прошла через моё восприятие и осела внутри — тяжёлая, чужая, но почему-то — болезненно личная.

Я вытерла лицо.

Руки дрожали.

И в ту же секунду — поле изменилось.

Резко.

Он почувствовал.

Конечно, почувствовал. Мои слёзы — это эмоциональный всплеск. Резонанс пятого класса. На его корабле. В его поле.

Он почувствовал, что я плачу.

Я сжала кулаки.

Не приходи. Не приходи. Не—

Дверь открылась.

Он стоял на пороге.

Дыхание — тяжёлое. Неровное. Форма — расстёгнута на горле, будто ему не хватало воздуха. Линии интерфейса на шее — яркие, пульсирующие.

Он шёл сюда быстро.

Может, бежал.

— Что случилось? — голос — резкий, жёсткий, и в нём — не злость на меня, а что-то, от чего перехватило дыхание: страх.

Генерал Тёмного флота испугался.

За меня.

— Ничего, — сказала я. — Я в порядке.

— Ты плакала.

— Я—

— Не лги.

Он вошёл.

Быстро.

Дверь закрылась.

И он оказался рядом — в двух шагах, в одном, и расстояние схлопнулось так быстро, что я не успела подготовиться.

Его руки—

Он остановился.

На самом краю.

Пальцы — в сантиметрах от моих плеч. Я видела, как они дрожали — мелко, почти незаметно. Линии интерфейса на его руках горели, и я чувствовала его поле — обжигающее, дрожащее, рвущееся ко мне из-под его контроля.

Он хотел прикоснуться.

Схватить.

Проверить.

Убедиться.

И — не мог.

— Рейн, — сказала я. — Я почувствовала вашу усталость. Случайно. Через поле. Это... вызвало реакцию. Всё.

Он молчал.

Его руки висели в воздухе — перед моими плечами, не касаясь.

Я видела его лицо — близко, очень близко. Контроль трещал. Маска ломалась. Под ней — не спокойствие, не сила, не власть.

Отчаяние.

Тихое. Глубокое. Застарелое.

Отчаяние человека, который стоит перед тем, что хочет больше всего на свете, и знает, что если возьмёт — сломает.

— Опусти руки, — прошептала я.

Он не двигался.

— Рейн. Опусти руки.

Его пальцы сжались в кулаки.

Медленно.

С видимым, почти слышимым усилием.

Он опустил руки.

И отступил.

На шаг.

Два.

Он стоял в двух метрах от меня и дышал так, будто пробежал километр.

Контроль возвращался — я видела это: линии тускнели, поле сжималось, лицо застывало, маска собиралась по кусочкам.

Но медленнее.

С каждым разом — медленнее.

— Тебе нужно уйти с этого корабля, — сказал он.

Тихо.

Хрипло.

Не мне.

Себе.

— Вы знаете, что не отпустите меня, — ответила я.

Он посмотрел на меня.

И в его глазах — тёмных, больных, горящих — я прочитала правду, которую мы оба знали с самого начала.

Нет.

Не отпустит.

Никогда.

— Тогда прекратите бояться, — сказала я.

— Я не боюсь.

— Вы в ужасе.

Тишина.

Он стоял неподвижно.

Я — тоже.

Между нами — два метра. Воздух. Поле. Страх. Желание. Контроль. И что-то, что уже было сильнее всего этого вместе взятого.

— Вы боитесь, что сломаете меня, — сказала я. — Но вы не сломаете. Я — не обычный человек. Я — пятый класс. Мой резонанс не разрушается от вашего поля. Он отвечает. Вы сами это чувствовали. Там, в сердце корабля. Когда я стабилизировала контуры. Когда держала вашу руку.

Его дыхание остановилось.

— Вам не было больно, — продолжила я. — Впервые. Вы коснулись — и вам не было больно. Потому что я не ломаюсь. Потому что мой резонанс поглощает перегрузку. Потому что—

— Замолчи, — оборвал он.

Не жестоко.

Отчаянно.

— Замолчи, Алина.

Я замолчала.

Он закрыл глаза.

— Ты не понимаешь, — произнёс он. — Тогда, в сердце корабля, я был истощён. Поле — на минимуме. Контакт был безопасен, потому что я был слаб.

Он открыл глаза.

— Я не всегда слаб.

Пауза.

— И то, что я чувствую рядом с тобой...

Я не смогу остановиться

— он не договорил.

Но его поле договорило за него.

Волна — горячая, тёмная, тяжёлая — прошла по комнате, и у меня перехватило дыхание. Не от страха. От силы этой волны. От того, что в ней было. Не агрессия. Не контроль.

Желание.

Чистое. Сконцентрированное. Подавленное до предела — и всё равно настолько мощное, что моё тело отозвалось мгновенно: жар в ладонях, дрожь в коленях, пульс в горле.

Он увидел.

Конечно, увидел.

— Вот, — сказал он тихо. — Вот это. Ты реагируешь. И я реагирую на твою реакцию. И контроль падает. И падает. И падает.

Он сглотнул.

— И однажды — упадёт до нуля.

— И что тогда? — прошептала я.

Молчание.

Долгое.

— Тогда я не остановлюсь, — сказал он.

Эти слова упали в тишину, как камни в воду.

И я поняла: это не угроза.

Это — признание.

Самое честное, на которое он был способен.

Он развернулся.

— Рейн.

Он остановился.

Спиной ко мне. Плечи — напряжены. Руки — сжаты в кулаки. Линии интерфейса горели.

— Может быть, — сказала я тихо, — может быть, «не остановиться» — это не худшее, что может случиться.

Он не обернулся.

Стоял.

Секунду. Две. Пять.

Потом вышел.

Дверь закрылась.

А я стояла в пустой комнате и слушала своё сердце, которое билось так, будто хотело пробить рёбра и полететь за ним.

Два дня тишины.

Он не приходил. Не появлялся. Поле — ровное, закрытое, будто стена из камня.

На третий день вечером я сидела в каюте.

Свет — тёплый жёлтый. Тишина. Гул корабля — привычный, фоновый, почти успокаивающий.

Я читала — или пыталась читать. Глаза скользили по строчкам, не цепляясь за смысл. Мысли возвращались к нему — снова и снова, как волны к берегу, упрямо, неотвратимо.

Тогда я не остановлюсь.

Я закрыла глаза.

И приняла решение.

Тихое.

Ясное.

Окончательное.

Я встала. Вышла из каюты. Солдат у двери посмотрел на меня.

— Мне нужно к генералу, — сказала я.

— Генерал не—

— Скажите ему, что Алина просит встречи. Лично. Сейчас.

Солдат замер.

Потом — медленно, будто сомневаясь в реальности происходящего — поднёс руку к коммуникатору.

Тихий обмен словами, которых я не слышала.

Пауза.

Долгая.

— Идите за мной, — сказал он.

Знакомый маршрут. Коридоры. Двери. Глубже. Ниже.

Но не к сердцу корабля.

К его каюте.

Я поняла это по полю — оно менялось. Становилось не мощнее, а — личнее. Интимнее. Ближе к тому, что было им, а не кораблём.

Дверь.

Солдат остановился.

Отступил.

Ушёл.

Я стояла перед дверью.

Сердце колотилось.

Ладонь горела.

Я нажала на панель.

Дверь открылась.

Его каюта была больше моей — но ненамного. Тот же минимализм. Тот же матовый свет. Койка — широкая, аккуратная, нетронутая. Стол. Стул. И — книги.

Настоящие.

Бумажные.

Стопки — на столе, на полу, на узкой полке у стены. Потрёпанные, зачитанные, с закладками и загнутыми страницами.

Это было настолько... человеческим, что я замерла на пороге.

Он стоял у стены.

Без формы. Тёмные штаны. Обнажённый торс. Линии интерфейса мерцали тускло — спокойный режим, низкая активность.

Он был уставшим.

По-настоящему.

Под глазами — тени. Скулы — острее, чем обычно. Волосы — не по-военному неаккуратные, будто он провёл по ним рукой слишком много раз.

Он смотрел на меня.

Молча.

Ждал.

Я вошла.

Дверь закрылась.

— Я приняла решение, — сказала я.

— Какое?

— Я больше не буду ждать, пока вы позволите себе... быть рядом. Вы не позволите. Вы будете контролировать. Держать дистанцию. Защищать меня от себя.

Пауза.

— И?

— И я не согласна.

Его брови чуть сдвинулись.

— Не согласна?

— Нет.

Я сделала шаг.

Он напрягся. Мгновенно. Всё тело — как струна. Линии на руках вспыхнули ярче.

— Алина.

— Молчите.

Ещё шаг.

Поле качнулось — горячее, тревожное, рвущееся.

— Алина, не—

— Вы сказали, что при контакте контроль падает, — я говорила ровно, хотя внутри всё дрожало. — Вы сказали, что однажды не остановитесь. Вы сказали, что для вас нет безопасной дистанции.

Шаг.

Между нами — метр.

— Но вы забыли спросить меня, — сказала я. — Хочу ли я безопасную дистанцию.

Тишина.

Его дыхание — рваное. Руки — вдоль тела, пальцы сжаты так, что побелели костяшки.

— Не хочу, — сказала я.

И протянула руку.

Ладонью вверх.

Как тогда — за столом, в их первую диагностику.

Открытая.

Уязвимая.

Его взгляд упал на мою ладонь.

И я увидела, как в его лице боролись две силы — равные, непримиримые, разрывающие его изнутри. Контроль — и всё, что контроль сдерживал. Долг — и голод. Страх — и нужда.

Он поднял руку.

Медленно.

Его пальцы зависли над моей ладонью.

Линии интерфейса горели.

Поле между нами — раскалённое, плотное, почти осязаемое.

Сантиметр.

— Рейн, — прошептала я. — Возьми.

Что-то в его глазах — сломалось.

Не треснуло.

Не надломилось.

Сломалось — тихо, окончательно, как плотина, которая держалась годами и вдруг поняла, что устала.

Его пальцы накрыли мою ладонь.

Резонанс ударил — мощный, глубокий, проникающий. Не как в первый раз — белой вспышкой. И не как во второй — тёплой волной.

Это было — как вдох.

Как первый вдох после того, как долго, очень долго был под водой.

Его поле хлынуло в меня — и моё ответило. Не сопротивляясь. Не ломаясь. Встречая. Принимая. Резонируя на частоте, которая была — наша. Только наша.

Его пальцы сжались.

Он потянул меня к себе.

Не резко — но неотвратимо. Как гравитация. Как закон, который нельзя нарушить.

Моя ладонь легла на его грудь.

Там, где линии интерфейса сходились в узел — прямо над сердцем. Кожа — горячая. Живая. Пульсирующая. Я чувствовала его сердцебиение — быстрое, мощное, неровное.

Он вздрогнул.

Всем телом.

Мелко, коротко, как от удара тока.

И я почувствовала — через поле, через контакт, через ладонь, лежащую на его груди, — что ему не больно.

Не больно.

Впервые за... сколько? Годы? Десятилетия?

Впервые чужое прикосновение не причиняло боли.

Его вторая рука поднялась.

Медленно.

И — пальцы коснулись моего лица.

Невесомо.

Скулы. Линия челюсти. Висок. Кожа за ухом.

Он касался так, как слепой читает — пальцами, осторожно, запоминая каждый миллиметр. И каждое касание отзывалось в его поле — дрожью, теплом, голодом, который наконец, наконец, наконецне был под замком.

— Алина, — сказал он.

Моё имя — впервые — без контроля.

Хриплое. Сломанное. Настоящее.

Я подняла вторую руку и положила её на его шею.

Там, где линия интерфейса проходила по коже — горячая, пульсирующая, живая. Мои пальцы легли на неё, и он закрыл глаза, и его голова чуть откинулась, и из его горла вырвался звук — тихий, глухой, похожий на стон.

Не от боли.

Поле вокруг нас горело.

Вся каюта — пульсировала. Стены. Пол. Потолок. Контуры корабля, вплетённые в каждую поверхность, мерцали в нашем ритме — нашем, общем, совпавшем впервые.

Его рука переместилась — с моего лица на затылок. Пальцы зарылись в волосы. Мягко. Но крепко. Так, что я почувствовала — если он притянет меня ближе, я не смогу отстраниться.

Не захочу.

Он открыл глаза.

Тёмные. Горящие. Бездонные.

— Я не смогу остановиться, — сказал он.

Последнее предупреждение.

Я посмотрела на него.

На это лицо — жёсткое, красивое, впервые — открытое. На шрам, серебристый в мерцающем свете. На глаза, в которых — впервые — не было стены.

— Я не прошу тебя останавливаться, — сказала я.

И поднялась на цыпочки.

И коснулась его губ своими.

Шторм

Мир не исчез.

Он — воспламенился.

Его губы ответили мгновенно — не мягко, не осторожно. Жадно. Так целует человек, который не целовал никого и никогда — или так давно, что забыл, как это, и заново открывает с жёсткостью и голодом, и нежностью, перемешанными до неразличимости.

Его рука на моём затылке сжалась — крепче, и мои пальцы впились в его плечи, в горячую кожу, в линии интерфейса, которые пульсировали под моими ладонями, как второе сердцебиение.

Он целовал меня так, будто пил.

После бесконечной жажды — пил. Глубоко. Жадно. Не давая вдохнуть — и я не хотела вдыхать, потому что каждая секунда без его губ казалась потерей, которую я не могла себе позволить.

Поле горело.

Не метафора. Я чувствовала его — вокруг, внутри, сквозь. Горячее, тёмное, мощное, оно проходило через каждую клетку моего тела, и мой резонанс отвечал — не сопротивляясь, не ломаясь, а сплетаясь с его энергией, как два потока, нашедших общее русло.

Контуры на стенах каюты пульсировали в нашем ритме.

Корабль — чувствовал.

Его вторая рука — та, что лежала поверх моей на его груди — переместилась. Скользнула по моему запястью, по предплечью, по плечу, и каждый сантиметр, который проходили его пальцы, вспыхивал — не болью, не жаром, а чем-то, для чего не было слова. Чем-то, от чего тело теряло границы и становилось — полем, волной, открытым нервом, резонирующим на его частоте.

Я задохнулась.

Оторвалась от его губ.

Воздух — раскалённый, густой, заряженный — обжёг лёгкие.

Он не отпустил.

Его ладонь на моём затылке — крепко. Его пальцы на моём плече — крепко. Его лоб прижался к моему — горячий, влажный от пота.

Мы дышали.

Одним воздухом.

Одним ритмом.

— Рейн... — мой голос не был моим. Хриплый. Сорванный. Чужой.

— Тише, — прошептал он.

Его дыхание на моих губах.

Его глаза — закрытые. Ресницы — подрагивающие. Лицо — напряжённое, но иначе, чем раньше. Не от контроля.

От удержания.

Он балансировал на краю.

Я чувствовала это через поле — его контроль трещал, как лёд под весом, и каждая трещина отдавалась в моём теле вспышкой жара, и я не знала, чего хочу больше — чтобы он удержался или чтобы лёд наконец сломался.

— Посмотри на меня, — сказала я.

Он открыл глаза.

И я увидела.

Тёмные. Полностью тёмные — ни зрачка, ни радужки, одна сплошная чернота, в которой пульсировали отблески его интерфейса. Нечеловеческие. Красивые. Страшные.

— Вот, — сказал он. Голос — чужой, низкий, вибрирующий. — Вот что происходит, когда контроль падает.

Я не отвела взгляд.

— Я вижу, — прошептала я.

— И не боишься.

— Нет.

Его пальцы сжались на моём затылке — почти до боли. Почти. Грань, которую он чувствовал даже сейчас, даже с глазами, залитыми тьмой, даже на краю.

— Ты должна бояться, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я хочу...

Он не договорил.

Но его поле — договорило.

Волна прошла через меня — тяжёлая, тёмная, насквозь. И в ней было всё, что он не мог произнести: желание, такое концентрированное, что от него подкашивались ноги. Потребность — не в контроле, не во власти, а в чём-то простом и огромном одновременно. Прикоснуться. Удержать. Не отпускать.

Никогда.

Мои колени дрогнули.

Он почувствовал.

Мгновенно.

Его рука — та, что была на плече — скользнула вниз, на талию, и притянула меня ближе, и моё тело прижалось к его — вплотную, без зазора, и я почувствовала всё: жар его кожи, твёрдость мышц, рельеф линий интерфейса, впечатавшихся в мою ткань одежды, его сердцебиение — быстрое, мощное, неровное.

И — его.

Его тело.

Его реакцию.

Однозначную. Невозможную для маскировки.

Я вдохнула.

Резко.

Он замер.

На секунду — полную, абсолютную — он замер. Всё тело, всё поле, всё существо — неподвижное, застывшее на грани, как человек, стоящий над пропастью.

Потом — медленно, с усилием, которое я чувствовала как физическую боль — он разжал руки.

И отступил.

Один шаг.

Между нами — пространство. Тонкое. Невозможное. Горячее.

Я стояла.

Он стоял.

Мы смотрели друг на друга.

Его глаза медленно возвращались — тьма отступала, проступала радужка, тёмная, но уже — человеческая. Линии интерфейса гасли, одна за другой. Поле сжималось, остывало, возвращалось в берега.

Контроль возвращался.

Но медленнее.

Намного медленнее, чем раньше.

— Рейн, — сказала я.

— Не сейчас, — ответил он.

Голос — сорванный. Низкий. Опустошённый.

— Не сейчас, Алина. Пожалуйста.

Пожалуйста.

Это слово — от него — ударило сильнее поцелуя.

Я кивнула.

Молча.

Отступила к двери.

Каждый шаг от него был как шаг против течения — тело не хотело уходить, поле тянуло обратно, ладони горели, и всё внутри кричало: вернись, вернись, вернись.

Я открыла дверь.

И на пороге — обернулась.

Он стоял посреди каюты.

Руки — вдоль тела. Глаза — закрыты. Грудь — вздымалась тяжело, медленно.

Линия шрама на его скуле — серебристая в тусклом свете.

Красивый.

Сломанный.

Мой.

Я вышла.

Дверь закрылась.

И я пошла по коридору, прижимая ладонь к губам, на которых ещё горел его вкус.

Следующие сорок восемь часов были пыткой.

Не потому что он избегал меня.

Потому что — не избегал.

Он был везде.

В поле, которое больше не закрывалось — не полностью. Трещина, которую оставил наш поцелуй, не затягивалась. Его присутствие сочилось через неё — тёплое, тёмное, постоянное.

Я чувствовала его, когда работала. Когда ела. Когда лежала в каюте, уставившись в потолок. Когда закрывала глаза — особенно когда закрывала глаза.

Он не приходил.

Но он был рядом.

Всегда.

И моё тело — предатель — отзывалось на каждый импульс. Мурашки. Жар. Покалывание. Фантомное ощущение его пальцев — на затылке, на талии, на лице. Его губы на моих — призрачные, горячие, невозможные.

Я не спала.

Обе ночи.

На третий день пришла Нерис.

Села рядом. Посмотрела на меня — на тени под глазами, на руки, которые не могли перестать дрожать, на работу, которая шла втрое медленнее обычного.

— Ты разрушаешь себя, — сказала она.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. И он — не в порядке.

Я подняла голову.

Нерис смотрела на меня без осуждения. Без тепла. С чем-то, похожим на усталое понимание.

— Корабль нестабилен, — сказала она. — Контуры сбоят. Не критично, но заметно. Энергетический фон — рваный. Ритм генерала... не такой, как обычно.

— Я не...

— Ты — причина. И решение. Одновременно.

Она встала.

— Я не знаю, что между вами, — сказала она. — И не хочу знать. Но корабль — моя ответственность. И если ваше... что бы это ни было... продолжит его дестабилизировать, я доложу совету.

— Какому совету?

— Командному. Генерал — не единственная власть на этом корабле. Есть люди, которые могут потребовать... решения.

Она посмотрела на меня.

— Решения, которое не понравится ни тебе, ни ему.

Она ушла.

А я осталась сидеть перед мёртвой панелью и думать о том, что «решение» в устах женщины на боевом корабле Тёмного флота звучит как приговор.

Вечером я не пошла в каюту.

Я пошла к нему.

Не через солдата. Не через запрос. Не через коммуникатор.

Просто — пошла.

По коридорам, которые уже знала наизусть. Мимо дверей, мимо постов, мимо солдат, которые провожали меня взглядами, но не останавливали. Три метра. Правило трёх метров — оно работало. Никто не приближался.

Его каюта.

Я нажала на панель.

Заперто.

Впервые — заперто.

Я стояла перед закрытой дверью.

Прижала ладонь к поверхности — холодной, гладкой, металлической. Под ней — его поле. Живое. Близкое. Неровное.

— Рейн, — сказала я.

Тихо. Зная, что он слышит. Не ушами — полем.

— Нерис сказала, что корабль нестабилен. Что контуры сбоят. Что если мы не... если это не прекратится, командный совет примет решение.

Тишина.

— Я не знаю, что это значит. Но я знаю, как это звучит.

Пауза.

— Открой дверь.

Ничего.

— Рейн.

Ничего.

Я прижала вторую ладонь к двери.

И — потянулась.

Не осторожно, как в ту ночь. Не случайно, как в энергетическом блоке.

Целенаправленно.

Мой резонанс прошёл через дверь, через стену, через поле — прямо к нему. Как рука, протянутая в темноту.

И нашла.

Он сидел на полу.

Я не видела — но чувствовала. Спиной к стене. Руки — на коленях. Голова — опущена. Поле — сжатое, болезненное, как рана, которую перетянули слишком туго.

Он не спал.

Он — держался.

Из последних сил.

Интерфейс на его теле работал на пределе — я чувствовала перегрузку, нагрев, напряжение в каждой линии. Он давил своё поле, загонял его обратно, и поле сопротивлялось, рвалось наружу, к кораблю, ко мне, и он давил сильнее, и оно сопротивлялось сильнее, и этот цикл уже вышел за пределы того, что может выдержать человеческое тело.

Даже — его тело.

— Ты убиваешь себя, — прошептала я.

Щелчок.

Дверь открылась.

Он сидел на полу.

Так, как я почувствовала — спиной к стене, руки на коленях, голова опущена. Без верхней одежды. Линии интерфейса на его теле горели — не тускло, как обычно в покое. Ярко. Болезненно. Неровно, с мерцанием, которое говорило о перегрузке лучше любых датчиков.

Пот на лбу.

Пот на шее.

Пот на груди, стекающий по линиям, которые пульсировали так, будто вот-вот прорвут кожу.

Я вошла.

Дверь закрылась.

Я не могу отпустить

Опустилась рядом с ним на пол.

Не напротив — рядом. Плечом к плечу. Близко. Так близко, что чувствовала жар его тела — чудовищный, нечеловеческий, как если бы внутри него горел реактор.

Он не поднял головы.

— Уходи, — сказал он.

Голос — едва слышный. Сорванный. Пустой.

— Нет.

— Алина...

— Нет.

Я взяла его руку.

Он дёрнулся — сильно, всем телом, и поле рванулось ко мне волной, горячей, тёмной, тяжёлой. Линии на его руке вспыхнули так ярко, что на секунду я почувствовала боль — настоящую, острую, как ожог.

Но не отпустила.

Сжала крепче.

Позволила своему резонансу — ответить.

Мягко. Ровно. Глубоко.

Как тогда — в сердце корабля.

Как прилив, который не ломает берег, а обнимает.

Волна — отступила.

Не сразу. Медленно. Нехотя. Но — отступила.

Линии на его руке стали тусклее. Жар — мягче. Пульсация — ровнее.

Он выдохнул.

Длинно.

Рвано.

И — наконец — поднял голову.

Его лицо.

Я никогда не видела такого лица.

Измождённое. Осунувшееся. С тенями, которые были не от недосна — а от чего-то более глубокого, более разрушительного. Глаза — человеческие, не тёмные, обычные, тёмно-карие — и в них усталость, такая огромная, что она перестала быть чувством и стала состоянием.

— Три дня, — сказал он. — Я держу поле три дня.

— Зачем?

— Потому что если отпущу — оно пойдёт к тебе.

— И?

— И я пойду за ним.

Тишина.

Я держала его руку.

Он — не отнимал.

— Тогда отпусти, — сказала я.

— Нет.

— Рейн.

— Если я отпущу поле, — он говорил медленно, тяжело, как человек, у которого на каждое слово уходят последние силы, — если я отпущу... я н