Сказки из кармашка
Сборник детских коротких рассказов
Евгений Расулов

© Евгений Расулов, 2026

ISBN 978-5-0070-4662-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ночной совет в рюкзаке

Карандаш Проша — старый, исчёрканный, с обгрызенным концом. Самоуверенный, любит быть в центре внимания.

Ластик Ластик — мягкий, розовый, с потёртыми боками. Ворчливый, но добрый, часто стирает чужие ошибки.

Линейка Лина — строгая, пластиковая, с чёткими делениями. Любит порядок и точность.

Ночь. Комната залита лунным светом. На столе лежит раскрытый рюкзак. Из него доносится приглушённый шёпот.

— Нет, вы только вдумайтесь! — Карандаш Проша нервно перекатился в пенале. — Без меня вы — никто. Пустое место. Я создаю миры! Рисую горы, моря, буквы.

Ластик хмыкнул и уткнулся боком в стенку рюкзака.

— Создаёшь? Ха! А кто потом исправляет твои художества? Ты вечно лезешь за линию, путаешь «жи» и «ши». Прихожу я — и чистота. Порядок. Я, между прочим, ошибки выправляю.

Проша обиженно сверкнул графитовым кончиком.

— Это не ошибки, это творческий поиск! А ты, Ластик, просто разрушительный элемент. Стираешь — и нет момента. А я остаюсь. На века!

— На века? — Линейка Лина щёлкнула, выпрямляясь. — Твои «века» — кривые, как сельская дорога. Где прямая линия? Где точность? Пока вы спорите, я одна обеспечиваю геометрию. Без меня чертёж рассыплется в кляксу. Важнее всего — стройность и расчёт.

— Ты просто сухая палка! — фыркнул Проша.

— А ты — грифельный червяк, — парировала Лина.

Ластик вздохнул и добавил:

— Мы так до утра пререкаться будем. А хозяин снова придёт в школу с пустой головой и тройкой за неровные буквы.

Спор затих. В рюкзаке стало тихо. А потом Проша тихо сказал:

— Ладно… Без тебя, Ластик, мои линии действительно похожи на сороконожку.

— А без тебя, Лина, я не знаю, где отступать красную строку, — нехотя признался Ластик.

Линейка чуть согнулась и прошелестела:

— А без вас обоих я — просто бесполезный обрезок пластика. Так что, может, не будем выяснять, кто главный? Завтра у нас контрольная по письму и черчению.

Наступило утро, школа, урок. Мальчик открывает рюкзак. карандашь лежит ровно, ластик — рядом, а линейка подложена под лист. Они не спорят. Они работают.

— Отличная прямая, — шепчет Лина, когда мальчик ведёт руку.

— Теперь чище, — ворчит Ластик, мягко убирая дрожащий хвостик у буквы «а».

— А это я вам такую «б» нарисовал! — гордится Проша.

К концу урока в тетради красуется четвёрка. И красная звёздочка от учителя. Рюкзак довольно молчит. Ведь секрет прост: важны не поодиночке, а когда вместе.

Светлячок, который боялся темноты

Светлячок Сёма — маленький, с прозрачными крылышками и тусклым кончиком брюшка. Робкий, стеснительный, мечтает светиться, но боится осуждения.

Гусеница Уля — мудрая, неторопливая, в очках из капелек росы. Спокойная, добрая, любит темноту и звезды.

Старый Жук (эпизод) — ворчливый, толстый, сидит на ветке.

Вечер опустился на лесную полянку. Трава пахла медом, а между стеблями уже загорались первые огоньки — это взрослые светлячки зажигали свои фонарики и весело перекликались.

А Сёма сидел под листом лопуха и сжимался в комочек.

— Ну давай же, — шептал он своему брюшку. — Светись!

Ничего не происходило. Только слабая, серая искорка мелькнула и погасла.

— Ой… — Сёма спрятал голову под крыло.

— Что это у нас за потухший огонек? — раздался скрипучий голос Старого Жука с ветки. — Эй, малыш, ты чего не горишь? Все давно летают, сверкают, а ты? Стыдоба!

Сёма ещё глубже забился под лист.

— Я пытаюсь… — пискнул он. — Но у меня не получается ярко. У всех — как маленькие солнца, а у меня как мокрая спичка.

— Ха! Солнца! — неожиданно мягко сказал кто-то снизу. — А зачем тебе солнце?

Сёма посмотрел вниз. По стебельку медленно ползла толстенькая зеленая гусеница в смешных очках из капелек.

— Ты кто? — спросил Сёма.

— Я — Уля. А ты, судя по всему, светлячок, который боится темноты.

— Боюсь, — прошептал Сёма. — Темнота — это страшно. А если я засвечу слабо, все засмеют. Старый Жук уже засмеял.

Уля остановилась, подняла голову и улыбнулась.

— Послушай, малыш. А ты видел, как выглядит ночной лес, когда горит одно-единственное солнце? Никак. Всё сжигает. А вот когда горит сотня маленьких уютных огоньков — вот это красота. Не надо светить ярко. Надо светить тепло.

— Но у меня не получается!

— А ты попробуй не стараться. Просто… представь, что ты ночник. На чьей-нибудь тумбочке. Ты не нужен всему лесу. Ты нужен одной маленькой травинке, одному листочку. Или мне, например. Я ползу в темноте и боюсь наступить на муравья. Посветишь мне немножко?

Сёма зажмурился. Он представил, что никого нет. Ни Старого Жука, ни других светлячков. Только он и Уля, которая ползет впотьмах. И не надо быть солнцем. Надо быть просто уютом.

И вдруг его брюшко мягко засветилось. Не слепяще. Не ярко. Тепло-зеленоватым, спокойным светом — ровно на шаг вокруг.

— Получилось! — ахнул Сёма.

— Вот видишь, — кивнула Уля. — Ты не боишься темноты. Ты просто не знал, что темнота боится уюта. Лети, маленький ночник. Кому-то сейчас нужен твой свет.

Сёма вылетел из-под лопуха. Над поляной горели десятки огней — ярких, дерзких, праздничных. А он горел своим — тихим и домашним. Старый Жук хотел было хмыкнуть, но промолчал. Потому что в мягком свете Сёмы было что-то такое родное. Как в детстве.

С тех пор Сёма больше не прятался. Он летал по ночам и светил не для славы. А для тех, кто рядом.

Обидчивый ботинок

Левый ботинок Боря — тёмно-синий, с потёртым носком и расшатанной шнуровкой. Обидчивый, сентиментальный, любит, когда его замечают.

Правый ботинок Вася — такой же, но более спокойный и рассудительный. Терпеливо ждёт под вешалкой.

Девочка Алиса — лет семи, с хвостиками. Добрая, немного рассеянная, очень любит свои ботинки.

Кошка Марфа — пушистая, хитрая, любит спать на обуви.

Утро. Прихожая залита солнцем. На коврике сиротливо стоит один-единственный ботинок — правый. Второй куда-то исчез.

Алиса в панике заглядывает под вешалку, под стул, в обувную полку.

— Вася! — зовёт она правый ботинок. — Ты не видел Борю?

Правый ботинок Вася не отвечает. Но если бы он умел вздыхать, он бы вздохнул. Потому что Боря действительно пропал. И не просто пропал — затаился.

А Боря в это время лежал за дверцей старого пылесоса. Он намеренно забился в самый тёмный угол.

— Ну и пусть, — шептал он себе под нос, скрипя подошвой. — Никуда я не пойду. Хватит меня терять! В прошлый раз под кроватью забыли, в позапрошлый — в машине оставили. А теперь вообще… потеряли! Я для них кто? Предмет интерьера?

Из-за угла выглянула кошка Марфа.

— Ты чего там сопишь, Борька? Иди давай, Алиса опаздывает.

— Не пойду! — буркнул ботинок. — Пусть в одном ботинке гуляет. Обидно мне. Никто меня не ценит. Василий вон всегда на виду, а я вечно задвинутый.

— Эх ты, обидчивый, — Марфа зевнула и ушла досыпать на диван.

Тем временем Алиса села на пол и задумалась. Она не ругалась, не топала ногами. Она просто тихо сказала:

— Боря… Я знаю, что ты слышишь. Прости меня, пожалуйста. Я правда не специально. Ты мне очень нужен.