Последний день памяти
Холод 2042
Дмитрий Александрович Романцев

© Дмитрий Александрович Романцев, 2026

ISBN 978-5-0070-3702-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дисклеймер

Все события и персонажи данного произведения являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями, научными разработками или историческими событиями случайны.

Автор не ставит целью пропаганду каких-либо политических, религиозных или идеологических взглядов. Описанные технологии, медицинские эксперименты и социальные модели представлены исключительно в рамках художественного замысла.

Произведение носит философско-фантастический характер и предназначено для осмысления тем памяти, ответственности и человеческой природы в условиях кризиса цивилизации.

События происходят в альтернативной реальности и не отражают конкретные страны или правительства.

Пролог

Старик звался когда-то Эдуард Мороу, доктор геофизики, сорок один год научного стажа, две монографии, восемнадцать аспирантов. Сейчас — просто Эд. Имя сократилось вместе с миром.

Он жил на станции один уже два года. Низкое жёлтое здание на склоне, солнечные панели на крыше, датчики, вкопанные в породу за километры отсюда. Объект номер семнадцать. Так это называлось в бумагах, которые больше никто не читал.

Утром, как всегда, кофе. Растворимый, кислый, три банки в запасе. Эд пил его не ради вкуса, а ради ритуала: кружка, кипяток, ложечка. Каждое движение — на месте. Это держало.

Сел за пульт. Половина приборов мертва, половина ещё работала. Эд каждое утро записывал показания в журнал — тетрадь в клетку, ручка с прозрачным корпусом. Никто это уже не прочитает. Записывал по той же причине, по которой пил кофе.

Стрелки на одном приборе дёрнулись. Эд посмотрел.

Стрелки на втором — тоже.

На третьем.

Все стрелки на пульте пошли разом — куда положено идти стрелкам, когда внизу что-то решило, что хватит ждать.

Эд встал.

Не быстро — спокойно. Он этого ждал последние три года. Его собственная модель — лёд ушёл, разгрузка коры, давление сместилось. Сорок один год научного стажа сказал ему: жди. Он и ждал. Жена ушла раньше — сердце. Дети были далеко, на побережье, и связь с ними оборвалась с эпидемией. Оставаться на станции одному было нелогично. Но и уйти — некуда.

Ноги у него болели по утрам, и он давно привык не торопиться.

У окна стояла рамка. Деревянная, простая, с трещиной в углу. В рамке — фотография. Женщина смеётся, голову запрокинула, рот раскрыт, видно зуб с краю — кривой, она его всегда стеснялась. Снимок старый, плёночный, цвета поплыли в красное.

Эд её помнил. Полностью — лицо, голос, как ругалась за грязные ботинки в прихожей, как пахла дешёвым шампунем с миндалём. Эд был из тех двадцати процентов, которым повезло. Память осталась.

Он взял рамку. Сел обратно в кресло. Поставил фотографию на колени.

Земля толкнула — не сильно, но определённо. Кружка с кофе на пульте подпрыгнула и упала набок. Кофе пошёл по бумаге журнала, размывая утренние цифры.

Эд этого не заметил.

Он смотрел на жену.

За окном — далеко, далеко на востоке, за хребтами — что-то поднималось. Серое. Высокое. Выше, чем должно подниматься что бы то ни было.

Звук дойдёт позже. Звук всегда позже.

У него было — он прикинул машинально, по привычке учёного — минут шесть. Может, восемь. Достаточно.

Эд закрыл глаза. Положил ладонь на стекло рамки. Стекло было прохладное.

— Лина, — сказал он вслух. — Ну вот.

Звук догнал его на седьмой минуте. Низкий, утробный — то, что слышит кит, когда другой кит зовёт его за тысячу километров через холодный океан.

Стены станции дрогнули.

Лина смеялась на фотографии — продолжала смеяться, пока всё не стало белым.

В главных ролях:

Винсент Бёрн — тот, чьё тело знает дорогу домой. Дом ждал четырнадцать лет. Но за домом приехали чужие, и дом оказался в горах, где решают, кому войти.

Лиза Миллер — та, кто идёт на север. Одна, по пеплу, с собакой, которую не взяли в бункер. Юг горит, восток — её прошлое, остаётся север.

Оскар Нойт — тот, кто несёт формулу мёртвого брата туда, где её ждут. И садится работать напротив человека, который брата убил.

Алекс Крушени — тот, кто вышел из-за стены в мир и теперь слышит чужие голоса в холодном эфире. Один из них зовёт на помощь. Остальные молчат.

Это книга вторая. Холод 2042.

Часть первая. Стена

Глава 1. Винсент. Толчок

Лилия ехала на спине, как мешок муки, и комментировала.

— У тебя плечи костлявые, — сказала. — Я раньше не замечала.

— Извини.

— А раньше у тебя были не такие плечи?

— Не помню.

— Тогда я раньше была меньше.

— Совершенно точно.

— Понятно.

Лилия удовлетворённо устроилась поудобнее. Ноги у неё были тёплые на пояснице у Винсента, руки на шее — лёгкие. Шесть лет — без двух недель. Винсент считал в уме каждый день — как считают что-то очень важное, чтобы не потерять.

Шли третий день.

Дорога — асфальт, потрёпанный солнцем, кое-где провалившийся в ямы. Слева — пустой бензозаправочный комплекс, который они прошли вчера. Справа — поле, заросшее полынью по пояс. Впереди, далеко-далеко — синяя ниточка хребта. За хребтом, по карте Винсента, снова поле, и снова дорога, и километрах в шестидесяти — город.

Город Юргена.

Винсент не любил это про себя думать. Это был просто город. Но сейчас, идя обратно туда, куда обещал вернуться, он не мог думать иначе. Там ждали трое: Алекс на крыше с рацией, Оскар в лаборатории, Лиза с книгой про грибы. И Юрген в кабинете, который не любил Винсента и которого не любил Винсент. Юрген обещал не трогать остальных, пока Винсент держит слово. Слово было: вернусь.

Винсент возвращался. С Мариной, с Лилией и с четырьмя горожанами, которые ушли из города вместе с ним.

Был полдень.

— Папа.

— Что.

— А когда мы дойдём, там будет молоко?

— Не знаю. Может, козье.

— Я козье не пробовала.

— Попробуешь.

Лилия вздохнула — это был вздох большой, серьёзной женщины, которая принимает важное решение. Винсент чуть улыбнулся.

И в этот момент земля ударила в подошвы.

Будто кто-то под асфальтом размахнулся снизу и стукнул.

Винсент упал на колено. Тело сделало это раньше головы — присело, вес на правую ногу, левая рука на земле, и рука машинально подхватила Лилию под коленку, чтобы не сорвалась. Он не помнил, чтобы учился такому. Тело помнило.

Лилия завопила. Не от боли — от обиды.

— Папа!

— Тихо. Я держу.

— Ты упал!

— Не упал. Я присел.

— Нет, ты упал!

— Это спор философский, — сказал Винсент. — Потом обсудим.

Он медленно выпрямился, не ставя Лилию на землю. Огляделся.

Марина стояла. Не упала. Лицо побледневшее, но ровное. Винсент знал это лицо — оно появлялось у неё в роддоме, когда схватки становились настоящими. Лицо человека, который понял, что началось, и теперь нужно работать.

Двое из четырёх горожан сидели на асфальте. Двое других — мужчина лет пятидесяти и женщина чуть моложе — стояли, держась друг за друга.

— Все целы? — Винсент.

— Целы.

Земля под ногами стояла. Один удар, и — тишина.

Не утренняя тишина. Другая. Будто весь воздух сделал шаг назад и ждёт, что будет.

Винсент прислушался.

Птиц не было.

Три дня они шли мимо полей, и над полями всё время кружили вороны — чёрные, тяжёлые, орали хрипло. Сейчас не было ни одного звука, кроме дыхания семи человек.

Винсент медленно повернулся на запад.

И увидел.

На горизонте поднималось.

Не дым — дым растекается, ловит ветер. Это поднималось вертикально. Серой колонной, плотной, как будто кто-то выдавливал её снизу пальцем. Винсент видел, как она растёт — глазами, в реальном времени. Верхушка уходила всё выше, в небо, и небо вокруг неё темнело.

Фигура. Серая. Огромная. Без лица. Стоит на западе и смотрит.

— Господи, — сказал кто-то из горожан. Тихо.

— Это вулкан? — Лилия.

— Вулкан, зайка.

— Большой?

— Большой.

— Мы умрём?

Винсент посмотрел в её серьёзное лицо. Серые глаза, его глаза.

— Нет.

Сказал твёрдо. Не потому, что знал. Потому, что у шестилетней дочери должны быть слова, в которые она может поверить.

— Хорошо, — сказала Лилия. Подумала. — А он далеко?

— Далеко.

— Тогда нормально.

Винсент опустил Лилию на землю — медленно, чтобы она не возражала. Она не возражала. Стояла рядом, держась за его штанину, и смотрела на колонну.

Винсент посмотрел на Марину. Они поняли друг друга без слов — один взгляд. Это тоже тело помнило: четырнадцать лет вместе, шесть из них семьёй. Можно сказать многое одним взглядом, если есть тот, кто умеет читать.

— В город нельзя, — сказал тихо.

Винсент закрыл глаза на секунду. Открыл.

Он переживал за тех кого оставил в городе. Алекс — связист с тремором в правой кисти. Лиза — менеджер с книгой про грибы. Оскар — лаборант с фляжкой. Имена всплыли как фотографии в семейном альбоме.

Город — на восток. Колонна — на западе. Ветер — слабый, но с запада на восток. Винсент не был метеорологом, но кое-что знал: пеплопад идёт по ветру, оседает в низинах. Город при пеплопаде — ловушка: крыши, лёгкие, вода. Возвращаться нельзя.

— Куда тогда? — мужчина из горожан.

Винсент посмотрел на хребет на севере. Низкий, но всё-таки возвышенность.

— Север. Там пепла меньше.

— А что там?

— Не знаю. Но не пепел.

Мужчина посмотрел на жену. Она кивнула. Двое других тоже кивнули. Винсент ждал спора, его не было.

— Лилию на спину, — сказал Марине. — Я понесу. Так быстрее.

Подняли Лилию. Она устроилась.

— Папа.

— Что.

— А пепел в нос полезет?

— Может полезть. Будем тряпочкой закрывать.

— Хорошо.

Двинулись.

Первый километр — молча. На западе колонна продолжала расти. К полудню её верхушка дойдёт до стратосферы и начнёт растекаться. Винсент это когда-то учил, но не мог вспомнить где.

Потом — догнал звук.

Это был не звук в обычном смысле. Это было давление в ушах, низкое гудение в груди, дрожь в зубах. Будто гора вдалеке откашлялась — глубоко, утробно.

На втором километре Лилия задремала.

Она всхлипнула во сне и зарылась лицом Винсенту в шею.

— Это далеко, — сказал он, не оглядываясь. Скорее себе, чем ей.

Шли дальше.

К четвёртому километру вышли на грунтовку — узкую, песчаную, в колее от лесовозов. Когда-то по ней возили лес. Сейчас она была пустая.

И на грунтовке стояла машина.

Винсент остановился. Тело собралось — плечи опустились, центр тяжести вниз. Старый рефлекс. Лилия проснулась, но молчала — почувствовала, что нужно молчать.

Машина — старый внедорожник, выгоревший до бурого, с порогами в ржавчине и крупным колесом запаски на багажнике. Кто-то вышел из машины. Женщина. Высокая, худая, лет сорока. Тёмные волосы собраны в хвост. Лицо — без выражения, наблюдающее. Винсент видел такие лица. У тех, кто привык оценивать людей за две секунды.

Рука у неё была не на поясе — открытая, видимая. Это Винсент отметил сразу. Не угроза.

— Винсент Бёрн? — спросила.

Винсент замер.

Никто не звал его по фамилии за всё время после песочницы. Никто.

Он не ответил. Тело знало, что ответ не нужен.

— Меня зовут Дана. Я ехала к тебе. Толчок меня застал на дороге.

— Откуда вы меня знаете?

— А ты — откуда умеешь падать на колено за полсекунды до того, как голова поняла? Это не из консалтинга, Винсент. И ты в курсе.

— Колени — мои, — сказал Винсент. — Что хотят, то и делают.

— Нас было трое в этом районе, — продолжила Дана. — Я успела первой. Дальше будет хуже: пепел, паника, дороги встанут. Пока ехать можно — садитесь. Потом — пешком, и не дойдёте.

— Куда ехать?

— Север-запад. В горы.

— Что там?

— Дом. И люди, которые тебя ждут четырнадцать лет.

— Я не помню никаких четырнадцати лет.

— Знаю. Поэтому за тобой и приехали.

Винсент посмотрел на Марину.

Марина смотрела на Дану. Долго. Изучала. Потом — на Винсента.

— Винс, — сказала тихо. — Если у неё машина с дизелем в момент, когда ни у кого нет машин — у неё структура. И у этой структуры есть на тебя интерес. Вопрос не в том, садиться или нет. Вопрос в том, готов ли ты узнать, кто ты на самом деле.

Винсент молчал. Лилия дышала ему в шею.

— Готов, — сказал.

— Ну и хорошо, — Марина. И первая пошла к машине.

Дана открыла заднюю дверь. Винсент усадил Лилию, Марина села рядом. Четверо горожан забрались в кузов под брезент — там лежали канистры. Дизельные. Пахли соответственно.

Винсент сел на переднее сиденье.

— А толчок? — спросил, когда тронулись. — Тоже знали?

— Толчок никто не предсказывал. Толчок — подарок.

— Подарок?

— Юрген сейчас занят. У него город, эвакуация, паника. Ему не до тебя. Если бы не толчок — было бы сложнее.

Она сказала это спокойно. Винсент посмотрел на неё сбоку. Тёмный профиль, ровная линия челюсти, маленькая родинка под ухом.

— Вы — кто? — спросил.

— Долгий разговор.

— У нас дорога долгая?

— Часов восемь. Если повезёт.

— Тогда успеем.

Дана коротко, едва, улыбнулась — впервые. Уголок рта чуть дрогнул.

Машина шла на север. Колонна оставалась за спиной — серая, огромная, медленно расползающаяся в небо.

Через час Дана сказала, не отрывая глаз от дороги:

— У нас в «Гнезде» уже есть двое из вашего города. Женщина с дочкой, четыре года. Прибыли четыре дня назад.

— Кэйт.

— Кэйт. Я думаю, вам с ней будет о чём поговорить. Хотя, возможно, и не сразу.

Винсент кивнул. Не удивился.

Лилия снова уснула на руках у матери. Она была — ребёнок, который мог уснуть в момент, когда мир заканчивался, потому что у неё на руках сидела мама, а на переднем сиденье — папа, и значит, всё ещё было в порядке.

Винсент посмотрел на неё в зеркало.

И отвернулся к дороге.

Глава 2. Юрген. Расписание

Юрген пил утренний чай, когда замолчала рация.

Не «потеряла связь» — замолчала. Пятнадцать секунд назад на закрытом канале координатор из центра передавал сводку по западным узлам. Голос ровный, привычный, чуть гнусавый — Юрген узнавал его по гласным. И вдруг — обрыв. Не статика, не помехи. Тишина.

Юрген поставил кружку.

В чае были две ложки сахара — он позволял себе утром две, в обед одну, вечером без. Это была одна из последних его слабостей, и он её любил.

Подошёл к окну.

Кабинет был на третьем этаже бывшей школы, угловой. Из окна — площадь, на площади — низкая чаша когда-то фонтана, в чаше — мусор и сухие листья. Дальше — улицы, крыши, дымы от утренних костров. Город как город.

Он смотрел на запад. В небе что-то поднималось.

Юрген смотрел на это пять секунд. Потом отвернулся от окна и пошёл к столу.

Из верхнего ящика — папка. Серая, без надписи. В папке — два листа. Один — список из ста двадцати имён. Другой — карта. На карте — точка к северу от города, в семидесяти километрах. Объект «Ковчег-7». Вход через старую угольную шахту.

Папка лежала в этом ящике год и три месяца. Юрген не открывал её — знал, что там. Но сегодня, листая лист со списком, поймал глазами свою фамилию. Третья сверху. Не первая.

Он не задумался — в третьей сверху ничего особенного. Координатор знает, кого ставит. Юрген закрыл папку.

Координатор обещал за два с половиной месяца. Координатор молчал сейчас. Что-то пошло не так — не у него, выше. План разваливается, кто-то наверху нажал на кнопку вне расписания.

Юрген положил папку под мышку. Спустился по лестнице.

На втором этаже встретил Глена, своего заместителя.

— Слышали гул, Юрген?

— Слышал.

— Это что?

— Йеллоустоун.

Глен моргнул. Хотел переспросить. Не переспросил. Глен был неглупый — за это Юрген его и держал.

— Распоряжения?

— Собирай людей на площади. Всех. Через десять минут.

— Есть.

Глен развернулся и побежал. На бегу выкрикнул кому-то: «Колокол! Бей колокол!»

Юрген продолжил спускаться.

Колокол был не настоящий — отрезок рельса, подвешенный у бывшего магазина. Когда по нему били ломом, по городу шёл звон, который означал: всем быть на площади. Этот сигнал Юрген ввёл в первую неделю.

Звон пошёл.

Через две минуты на площадь начали стекаться люди. Юрген за полтора года приучил их: на колокол приходить, на колокол не задавать вопросов. Это работало.

Он стоял в центре площади, у фонтана. Ждал.

Через семь минут собрались почти все. Юрген смотрел на лица. Знал почти каждого по имени. Кто что умеет. Кого можно. Кого нельзя.

В руках у него была папка. Он раскрыл её. Поднял лист со списком — так, чтобы было видно.

— Доброе утро, — сказал. Голос ровный, ни громкий, ни тихий. — На западе вулкан. Через несколько часов сюда придёт пепел. Город будет непригоден.

Толпа замерла.

— У нас есть бункер на сто двадцать мест. Семьдесят километров на север. У меня в этом списке — сто двадцать имён.

Кто-то охнул. Юрген не остановился.

— Я буду читать. Кого назову — вправо от фонтана. Документы, тёплые вещи, лекарства. Через сорок минут выезжаем. Те, кого не назвал, остаются. Запасы города — ваши.

В толпе кто-то закричал. Не слово — звук. Длинный, рваный.

Юрген начал читать.

— Уолес Питер.

Мужчина у края толпы поднял руку. Маленький, седой, в очках. Бывший инженер водоканала. Питер пошёл к фонтану, не оглядываясь.

— Миллер Елизавета.

Высокая женщина в шапке. Бывший управляющий, бывший аналитик — Юрген взял её за умение считать в условиях, когда считать никто не любит. Рядом с ней — большой чёрный пёс. Лиза подняла руку, кивнула. Не двинулась к фонтану. Юрген заметил собаку. Заметил, что Лиза не идёт. Не повторил имя. Пошёл дальше.

— Бальц Лиана.

Женщина лет тридцати. Медсестра. Стояла в первом ряду, держа за руку мужа. Услышала имя — не двинулась.

— Бальц Лиана, — повторил Юрген.

Лиана посмотрела на мужа. Муж — Кай, продавец, был на полголовы выше неё, в потрёпанной куртке. Не специалист. Не в списке.

Кай сказал тихо:

— Иди.

— Я не пойду.

— Иди, Лиана.

— Без тебя не пойду.

Кай взял её за плечи. Развернул к фонтану. Подтолкнул — не сильно. Лиана сделала шаг. Остановилась. Обернулась.

— Кай.

— Иди.

— Я тебя…

— Знаю. Иди.

Лиана пошла. Шла медленно. На полпути ноги у неё подкосились — не упала, села на корточки, прижав ладони к лицу. Кто-то из толпы — женщина, незнакомая Юргену по имени — подошла, подняла её, повела дальше. Кай смотрел на спину жены и не двигался.

Юрген продолжил.

— Стейн Ричард. Стейн Эбби. Стейн Кайл. Стейн Бэт.

Семья. Электрик с женой и двумя детьми — десяти и семи лет. Прошли быстро, не глядя ни на кого. Эбби держала младшую, Бэт, за руку. Кайл шёл сам, рядом с отцом.

— Конти Андерс.

— Конти Мария.

— Дайнен Стефан.

— Эриксон Ингрид.

Юрген читал. Имена. Лица. Иногда — поднятая рука, иногда — кивок. Иногда — секунда сомнения, потом движение.

В толпе стояло человек шестьсот. Юрген называл сто двадцать. Это значило: на каждое произнесённое имя приходилось пять непроизнесённых. Толпа об этом знала, считала про себя. Воздух становился тяжелее с каждым именем.

— Найт Сэм.

Из толпы вышел высокий, лысый, в кожаной куртке. Бывший сторож на складе. Двинулся к фонтану.

И из толпы — следом — рванулся другой человек.

Юрген узнал его сразу. Кейс. Молодой, лет двадцати пяти, с разбитой губой — недавно били в драке у склада. Кейс выскочил вперёд, оказался у самой границы у фонтана.

— Меня тоже! Юрген! Меня запиши! Я могу!

Юрген смотрел на него. Не отвечал.

— Я молодой! Я сильный! Я что хочешь буду делать!

Юрген продолжал смотреть.

— Это несправедливо! Кто решил? По какому праву?

Юрген не отвечал. Это было самое страшное, что он мог сделать в этот момент — не отвечать. Любой ответ — спор. Спор — диалог. Диалог означал, что есть о чём говорить.

Кейс понял это. Юрген видел — понял. И от этого сломался.

— Юрген! Пожалуйста! Юрген!

Кейс рухнул на колени. Не специально — ноги подвели. Закрыл лицо руками. Плечи начали дёргаться.

Глен, оказавшийся рядом, мягко взял Кейса под локоть.

— Идём, Кейс. Идём отсюда. Идём.

Кейс не вставал. Глен не настаивал — просто стоял рядом, не отпуская локтя. Через полминуты Кейс поднялся сам. Глен повёл его в толпу. Кейс не сопротивлялся.

Юрген посмотрел в список. Нашёл место, на котором остановился.

— Найт Сэм, — повторил.

Сэм стоял у фонтана. Услышал своё имя во второй раз. Пошёл за линию.

Юрген продолжил читать.

К концу — последние пятнадцать имён — он заметил, что у него пересохло во рту. Чая в кружке наверху, в кабинете, осталось на дне. Юрген думал об этом, читая.

— Фрейзер Морис.

— Дрейд Питер.

— Дрейд Мина.

— Крушени Алекс.

— Крушени Алекс — повторил Юрген. Никто не откликался, ждать не стал. Странно, Оскара Нойта тоже не было — наверное с Алексом пошли искать Винсента, подумал Юрген, Оскар исчез за день до катастрофы.

Сто двадцать. Юрген закрыл папку.

— Все названные — к грузовикам. За школой. Сорок минут.

Толпа разделилась. Названные пошли по своим домам — быстро, не разговаривая. Неназванные стояли. Кто-то плакал. Кто-то смотрел на тех, кто уходил. Кто-то начал кричать что-то Юргену в спину — Юрген не оборачивался.

Глен подошёл сбоку.

— Юрген.

— Что.

— Меня в списке нет.

Юрген посмотрел на него. Глен смотрел ровно, без обиды. Просто констатировал.

— Знаю.

Глен постоял секунду. Лицо у него не изменилось, но в глазах что-то остановилось. Он не ждал «знаю» — он ждал хотя бы паузу, объяснение, может быть «прости». Юрген этого не дал. И Глен это принял — не сразу, нескольких секунд ему хватило. Когда снова заговорил, голос был ровный.

— Я приберусь тут, в школе. И в кабинете у вас. Может, кому-то понадобится.

— Спасибо, Глен.

— Удачи вам там.

— Тебе тоже.

Глен развернулся и пошёл в сторону школы. Юрген смотрел ему в спину. Хотел сказать ещё что-то — не нашёл что.

В этот момент через площадь шёл Штокк. С двумя своими — Юрген не помнил имён, но узнавал лица. Штокк прошёл, не оглядываясь. У Штокка было своё — несколько складов, своя группа, своя дисциплина. Юрген знал: Штокк в список не просился. Штокк никогда никого не просил. Если выживет — выживет сам.

Юрген посмотрел Штокку вслед. Штокк, не оборачиваясь, поднял руку — короткий жест, сухой, как «учтено». И пошёл дальше.

Через сорок минут грузовики стояли загруженные. Шесть машин, дизельные, с тентами. Юрген проверил каждый — людей, вещи, документы, медицинский ящик. Сел в первую кабину рядом с водителем.

Колонна тронулась.

Юрген смотрел в боковое зеркало. Город уходил назад. Площадь, фонтан, школа с угловым окном. Кто-то стоял у школы. Юрген не разобрал, кто.

Колонна свернула с главной улицы на северную дорогу. Город пропал за поворотом.

— Сколько до бункера? — спросил у водителя.

— Часа три, если без помех.

— Будут помехи.

— Знаю.

Юрген кивнул. Достал из внутреннего кармана записную книжку, маленькую, в кожаном переплёте. Открыл на первой пустой странице. Записал столбиком, ровным мелким почерком: «Прибытие. Проверка фильтров. Распределение по секциям. Связь с центром.»

Подумал. Дописал внизу: «Узнать, кто первые два.»

Закрыл книжку. Убрал.

Колонна шла на север.

Глава 3. Алекс. Эхо

Перед собранием, к Алексу пришли двое.

Алекс проснулся в семь утра — на час раньше обычного.

В звуковой ткани лестницы было лишнее. Шаги. Две пары. Не его соседей.

Соседка с третьего ходила тяжелее — она в подвале искала угол. Парень с пятого ходил быстрее — по утрам бежал к водозабору. Эти шаги были ровные, средне-тяжёлые, поднимались на четвёртый. На его этаж.

Алекс открыл глаза.

В комнате — тёмно-серый свет. На столике рядом с диваном — рация, выключенная, наушники сложены. Рукав халата чуть-чуть не на месте. Алекс это отметил автоматически.

Шаги остановились у двери.

Стук. Три раза. Спокойно, не громко.

Алекс сел на диване. Тремор был на месте — лёгкий, в правой кисти, как обычно по утрам. Подошёл к двери. Не открыл. Спросил через дерево:

— Кто.

— Алекс Крушени?

Голос — женский. Спокойный. Без напора. Так не разговаривают с тем, кого пришли тащить.

— Кто спрашивает?

— Меня зовут Ника. Со мной коллега. Откройте, пожалуйста. Мы не задержим.

«Не задержим». Не «не причиним вреда», не «по вопросу к вам», а — «не задержим». Так говорят люди, которые экономят время.

Алекс открыл.

На пороге — двое. Женщина лет тридцати пяти, тёмные волосы, собранные на затылке, серая куртка. Мужчина чуть старше, с короткой бородой, в такой же куртке, но темнее. Оба — пустые руки. У женщины — тряпичная сумка через плечо. У мужчины — ничего.

— Можно войти? — сказала Ника.

— Нет.

— Хорошо. Тогда здесь.

Ника достала из сумки лист бумаги. Показала Алексу — не дала в руки, держала перед его лицом. На листе была фотография. Чёрно-белая, плохого качества. Алекс на ней лет на десять моложе, в форме, с короткими волосами. Серьёзное лицо. Над фотографией — слово.

«ЭХО».

Алекс стоял. Смотрел.

Он этой фотографии раньше не видел. И слова этого раньше не слышал. И всё-таки — что-то в нём ответило. Не голова — что-то под рёбрами. Тёплое и ровное, как сигнал.

Тремор в правой кисти ушёл.

Алекс посмотрел на свою руку. Рука была спокойной, как у нормального человека. Это случилось впервые за очень долгое время.

— Что это? — сказал.

— Это вы. Двенадцать лет назад. Снимок при поступлении.

— Куда поступлении?

— На службу. Сейчас всё рассказать не успею. На дороге.

Алекс молчал.

— Поедете с нами? — Ника.

— Куда?

— На север. Далеко. Туда, где есть люди, которые вас знают. Если ничто в вас не отзовётся, когда доедем — мы привезём вас обратно. Это не задержание.

— А если откажусь?

— Уйдём. Сейчас. Но скоро здесь начнётся то, после чего отказываться будет некому. Мы пытаемся забрать тех, кто нам нужен, заранее. Решайте сами.

— Что начнётся?

— Это не для подъезда. Поедем — расскажу.

Алекс молчал.

Бородатый стоял за плечом Ники. Не сказал ни слова с момента, как Алекс открыл. И всё-таки Алекс заметил: он сам, Алекс, машинально стоит к двери чуть боком, левым плечом вперёд. Так, чтобы бородатый, если что, оказался у него за правым плечом — прикрытым. Алекс не помнил, чтобы учился так стоять. И не помнил никого, с кем стоял бы так раньше.

Тело знало позицию. Знало, и под кого.

— Сколько собираться, — сказал.

— Десять минут хватит?

— Хватит.

— Берите минимум. Документы, тёплое, лекарства. Рацию можно. У нас есть лучше, но если она вам дорога — берите.

— Возьму.

Ника кивнула. Они с напарником отступили на шаг от двери — на лестничную площадку, где их меньше было видно с улицы. Алекс закрыл дверь. Не на замок.

Постоял в прихожей секунду. Потом — собрался. Делал это быстро и точно, как делал всё в этой квартире: не суетясь, не задумываясь о порядке. Документы — в пакет. Тёплый свитер — поверх. Запас таблеток от тревоги, которые ему когда-то выдал Юрген, — в карман. Рация — отключил питание, обернул мягкой тряпкой, положил в сумку. Тетрадь с частотами — туда же. Наушники — в боковой карман.

Из еды не взял ничего. Если на дороге всё, что сказала Ника, правда — еда будет. Если неправда — не понадобится.

Стоял посреди комнаты с сумкой через плечо. Оглядывался.

Эта комната была его жизнью. Он знал в ней каждый звук — как скрипит пол под левой ножкой стола, когда вода в трубе переливается. Он узнавал её всю на слух с закрытыми глазами.

И сейчас он уходил, и она оставалась — со всеми своими звуками, без слушателя.

Алекс подошёл к рации, которую уже упаковал. Не стал доставать. Просто положил ладонь на сумку, где она была. Одну секунду. Потом вышел.