Катара
Бывшей сестре

Глава 1. Иллюзия вечности

В тринадцать лет

переезд кажется

не просто сменой города,

а маленьким концом света.

Будто у тебя забирают

не только двор,

не только привычный маршрут до магазина,

не только окна,

в которые столько раз смотрела по вечерам,

но и саму тебя —

ту версию,

которая знала,

где её место.

Я приехала в новый город

с чувством,

что всё теперь придётся начинать заново.

Новая школа.

Новый класс.

Новые лица,

в которых не было

ни одной знакомой черты,

ни одного взгляда,

за который можно было бы зацепиться

и выдохнуть.

Я помню тот день

почти по кадрам.

Я захожу в кабинет,

ловлю на себе чужое любопытство,

чью-то скуку,

чью-то быструю оценку —

и среди всех лиц

вижу тебя.

Ярко-зелёные глаза.

Длинные светлые волосы.

И взгляд,

который тогда показался мне

надменным.

Я посмотрела на тебя

и почему-то сразу подумала:

вот именно ты

самая неприятная девочка в классе.

Сейчас я понимаю,

что ты не смотрела на меня свысока.

Наверное,

ты просто тоже была закрытой.

Просто тоже настороженной.

Просто не из тех,

кто бросается навстречу новеньким

с улыбкой и вопросами.

Но в тот момент

я этого не знала.

Почти все подошли знакомиться.

Ты — нет.

И именно поэтому

я тебя запомнила.

В первую учебную неделю

со мной сблизились две девочки.

Точнее,

они сами решили,

что мы будем общаться.

Я не искала дружбы специально.

Не потому что была зажатой

или робкой,

нет.

Я не была тихоней

и не пряталась по углам.

Просто мне всегда было

комфортнее одной,

чем в компании,

где нужно подстраиваться

под чужой шум.

Эти новые «подружки»

мне почти сразу не понравились.

В них было слишком много

того, что я никогда не любила:

пафоса,

какого-то нелепого соперничества

даже в мелочах,

колкостей,

замаскированных под шутки,

и постоянного желания

быть выше друг друга

хотя бы на полголовы.

А мне хотелось другого.

Спокойствия.

Искренности.

Нормального человеческого тепла,

без игры на публику.

Позже я узнала,

что тебя зовут Настя.

Ты общалась с двумя отличницами,

держалась рядом с ними,

но даже тогда

не производила впечатления

«звезды класса».

Ты не была самой популярной,

самой громкой,

самой заметной.

Скорее наоборот —

обычная девочка,

почти незаметная,

из тех,

на кого редко смотрят

дольше пары секунд.

И я продолжала жить

свою новую школьную жизнь,

в которой всё ещё чувствовала себя

временно.

Как будто ещё немного —

и меня вернут обратно,

туда,

где всё было понятно.

Но однажды

всё изменилось.

В классный чат

пришло сообщение.

Я до сих пор помню

это странное ощущение,

когда одно уведомление

может за несколько минут

перевернуть чью-то школьную реальность.

Там было что-то вроде:

«Вы только посмотрите на эту выскочку».

И дальше —

твой профиль,

твои сообщения,

которые кто-то вытащил

на всеобщее обозрение.

Ты писала одной из своих подруг-отличниц,

что они живут неправильно,

что ты будешь моделью,

что разбираешься в моде,

в отличие от них,

что до твоего стиля

им далеко.

Сейчас я думаю:

в тринадцать лет

мы все иногда говорим

что-то глупое,

смешное,

слишком громкое для того,

что на самом деле чувствуем внутри.

Иногда за такими словами

не высокомерие,

а наоборот —

хрупкость,

которая отчаянно пытается

выглядеть уверенностью.

Но тогда

никто не хотел разбираться.

Класс решил быстро.

Тебя отправили в молчание.

В школьный бойкот,

который всегда выглядит особенно жестоко

именно потому,

что формально

тебя никто не бьёт,

не оскорбляет в лицо,

не устраивает сцен.

С тобой просто

перестают говорить.

А иногда это больнее всего.

На одном из уроков —

кажется, это было ИЗО —

ты подошла ко мне

и попросила цветные карандаши.

Я помню,

как одна из моих новых подружек

сразу зашептала мне на ухо,

чтобы я тебя проигнорировала.

Чтобы не давала.

Чтобы тоже показала,

на чьей я стороне.

Но я и не собиралась

слушать её.

Не потому что мне было

так уж сильно тебя жаль.

Скорее потому,

что я слишком хорошо знала,

как это ощущается —

когда на тебя смотрят

как на пустое место.

Когда тебя выталкивают

из общего круга

так,

будто это ничего не значит.

И я просто

по-человечески

дала тебе карандаши.

Без пафоса.

Без особой мысли,

что с этого начнётся

что-то важное.

Просто одолжила.

А уже на следующем уроке

сама подсела к тебе.

Мои новоиспечённые подружки,

конечно,

обиделись.

Я чувствовала это

по их лицам,

по взглядам,

по нарочито холодному тону.

Но мне было всё равно.

С тобой оказалось

удивительно легко.

Мы начали разговаривать —

сначала осторожно,

словно нащупывая,

можно ли друг другу доверять,

а потом всё свободнее.

После школы

мы пошли вместе.

Потом ещё раз.

И ещё.

Сначала это были

не прогулки даже,

а просто дорога домой,

растянутая разговорами.

Но именно из таких мелочей

обычно и складывается

начало дружбы:

из лишних десяти минут,

из неслучайных совпадений маршрута,

из фраз

«тебе тоже в эту сторону?»

и «давай ещё немного пройдёмся».

Ты оказалась

совсем не той,

какой я увидела тебя в первый день.

Не надменной.

Не колючей.

Не «самой сучкой класса»,

как я зачем-то решила про себя.

Ты была

обычной.

Хорошей.

Доброй.

И очень раненой.

Ты открылась мне

почти сразу.

Я так не умею.

Во мне всегда было

слишком много внутренних замков,

слишком много привычки

держать настоящее при себе.

Поэтому я тоже рассказывала о себе —

но аккуратно,

только верхний слой.

Только то,

что не страшно произнести вслух.

Мы говорили о школе,

об учителях,

об одноклассниках,

о родителях,

о каких-то бытовых мелочах,

которые в тот возраст

и составляют целую жизнь.

Это был

самый обычный период

становления дружбы.

И, может быть,

именно поэтому

он потом казался мне

таким драгоценным.

В какой-то день

был праздник.

Я уже не помню какой.

Помню только холод,

зиму

и ощущение,

что у нас с тобой

впереди целый вечер,

который принадлежит

только нам.

Я позвала тебя гулять.

Мы взяли шаурму

в маленьком ларьке,

который тогда казался

самым вкусным местом в мире,

и горячий шоколад,

чтобы греть руки.

Сейчас это воспоминание

кажется мне почти кинематографичным:

две девочки,

у которых почти никого нет,

идут по зимнему городу,

держат в руках тёплые стаканчики

и медленно учатся

не быть друг другу чужими.

У тебя не было друзей.

У меня не было

никого близкого

в новом городе.

Только ты.

И я.

И это чувство,

что, может быть,

одиночество

можно разделить пополам,

и тогда оно станет

не таким тяжёлым.

Во время той прогулки

я рассказывала тебе

о своей семье,

о родителях,

о доме,

который остался в прошлом городе,

о себе —

настолько,

насколько тогда могла.

Ты тоже говорила о маме,

между делом упомянула,

что тебе нужно домой к девяти.

К тому моменту

ты уже была у меня в гостях.

А я у тебя — нет.

И это казалось мне странным.

Не тревожным,

не подозрительным,

а именно странным.

Как будто в нашей дружбе

была комната,

дверь в которую

ты всё время

оставляла закрытой.

Спустя время

я всё же спросила,

почему так.

И ты призналась.

Сначала неуверенно.

Словно ждала,

что после этих слов

я тоже отодвинусь,

тоже посмотрю иначе,

тоже начну жалеть

или, хуже того,

стыдливо молчать.

Ты сказала,

что родителей у тебя,

по сути, нет.

Что папа умер.

Что мама пьёт.

Что живёшь ты с бабушкой.

Я не знаю,

почему ты так боялась

мне это сказать.

Для меня это ничего не испортило.

Не уменьшило тебя.

Не сделало «другой».

Не заставило отшатнуться.

Наоборот.

В тот момент

я прониклась тобой

ещё сильнее.

Мне казалось,

что твоё доверие —

это что-то очень важное.

Что если человек

показывает тебе

свою боль,

значит,

ты действительно стал ему близок.

Тогда я ещё не знала,

что чужая откровенность

и настоящая близость —

не всегда одно и то же.

Что некоторые люди

умеют быстро открывать раны,

но не умеют

по-настоящему впускать.

Мы были разными.

Очень.

Ты — спокойная,

стеснительная,

робкая.

Из тех,

кто не спорит лишний раз,

не перебивает,

не говорит поперёк.

Я — громкая,

смешливая,

живая,

с вечной привычкой

вести за собой,

шутить,

заполнять собой пространство.

Даже внешне

мы были противоположностями.

Ты — светлая,

с длинными волосами

и прозрачной мягкостью во взгляде.

Я — тёмная,

с карими глазами,

кудрявыми волосами,

смуглой кожей

и характером,

который всегда входил в комнату

раньше меня.

Возможно,

мне нравилось,

что рядом с тобой

я особенно чувствовала себя лидером.

Возможно,

мне было удобно

быть сильной там,

где ты охотно уступала.

А может быть,

правда была ещё проще:

в тебе было что-то,

что отзывалось во мне

не жалостью,

а желанием беречь.

И тогда

я ещё не думала

о выгоде,

о ролях,

о скрытых перекосах,

которые потом

вырастают в пропасть.

Тогда мне казалось только одно:

ты тоже рада,

что нашла меня.

Так же,

как я была рада,

что нашла тебя.

В тринадцать лет

нам кажется,

что если человек

появился в момент,

когда тебе особенно одиноко,

значит,

он появился навсегда.

Что случайные встречи

на самом деле не случайны.

Что первая зимняя прогулка,

горячий шоколад,

чужая откровенность

и дорога после школы —

это уже почти обещание вечности.

Мы ещё не знаем,

что некоторые люди

приходят в нашу жизнь

не чтобы остаться,

а чтобы научить нас

путать спасение

с привязанностью.

Но тогда

я этого не понимала.

Тогда ты казалась мне

тихой девочкой

с зелёными глазами,

которую весь класс

почему-то не сумел разглядеть.

И, наверное,

в каком-то смысле

я тоже.

Только позже

я пойму,

что иногда

мы влюбляемся

не в человека,

а в собственную версию

его боли,

его нежности,

его нужности.

И называем это

дружбой,

которой суждено

длиться вечно.