Егор Бульчук
Манчестер

Глава 1

Потом, когда мир взорвался и истлел до последней пылинки, не было и дня, чтобы он не проклинал эту грузную продавщицу из газетного киоска.

***

Утро начиналось, как всегда, ещё до рассвета. В комнате стоял тяжёлый запах влажной одежды, угольной пыли и человеческого дыхания – запах, который въедался в стены, в волосы, в мысли. С потолка капала вода: не дождь, а конденсат – вечный квартирант манчестерских домов, где зима не заканчивалась никогда, а лето отличалось от неё только отсутствием инея.

Питер поднялся с узкой кровати, стараясь не разбудить сыновей. Их было двое, оба спали слишком тихо – так спят либо очень больные, либо очень уставшие. Жена, Мэри, кашлянула во сне, коротко, будто задохнулась, и снова затихла. Питер задержал дыхание, слушая, как возвращается её ровный, хриплый вдох. Такой кашель был плохим знаком. В цехах говорили, что, если кашель становится глухим, человек не избавится от него никогда.

На фабрике воздух был плотным, почти твёрдым. Его можно было резать ножом – если бы нож не выскальзывал из рук, скользких от пота. Машины, огромные и равнодушные, гремели так, будто земля под ними трескалась. Шум не прекращался ни на минуту, и Питер давно перестал слышать собственные надежды. Вместо них голову наполняли обрывки звуков: скрежет и стук, скрежет и стук, скрежет и стук…

Рабочий день длился столько, сколько требовали надсмотрщики. Если повезет, то тринадцать часов; если нет – больше, меньше – никогда. За опоздание вычитали из жалованья. За разговоры – тоже. За порезы и травмы не платили вовсе: считалось, что человек сам виноват, если подставил руку под машину.

Питер видел, как однажды мальчик лет двенадцати не успел убрать пальцы. Кровь брызнула на пол, а машина продолжила работать, пока кто-то не закричал. Надсмотрщик выругался – разумеется, из-за простоя.

К полудню Питер уже не чувствовал спины, к вечеру – ног, к ночи – себя.

И всё же в тот вечер, возвращаясь домой через узкую улицу, где между домами всегда висел непроглядный туман, он остановился у единственного не серого пятнышка – настольной лампы в лавке с газетами. Он делал это редко: газета стоила денег, а они зачастую уходили на уголь и хлеб. Но на дощатой витрине висел лист, прибитый ржавым гвоздём, и заголовок был напечатан крупно – к такой щедрости в Манчестере не привыкли:

РАБОТА В АМЕРИКЕ. НОВЫЙ ГОРОД. ЧЕСТНЫЕ УСЛОВИЯ.

Питер прочитал строку один раз. Потом ещё. Ещё, ещё и ещё.

И ещё раз.

Слова казались слишком простыми, слишком чистыми, и в то же время смысл, который из них складывался, оставался для Питера недоступным – в его адском городе в них было невозможно поверить. Питер медленно опустил руку в карман и вытащил почти все что лежало на дне – три цента из четырех.

«В Соединённых Штатах Америки открыто богатое месторождение, при котором уже основан новый город – все по современным и разумным принципам.

Компания гарантирует стабильную занятость, регулярную оплату труда выше средней и благоустроенное жилье для всех нанятых работников.

Работа организована по четким правилам, с заботой о здоровье и порядке, что исключает произвол и нестабильность старых промышленных центров.

Принимаются мужчины трудоспособного возраста, а также их жены и дети; приветствуются семьи, ищущие долгосрочную занятость и безопасность.

Все принятые подписывают контракт компании, обеспечивающий защиту, постоянство и надёжное будущее», – истощенный Питер замер в напряженной позе и перечитывал объявление раз за разом. Он стоял долго, неподвижно, сзади толкнули плечом, но и тогда Питер не обернулся. Впервые за много лет он позволил себе настоящую роскошь – представить лучшую жизнь.

Когда он наконец оторвался от листа, ему показалось, что окружающий туман чуть рассеялся. И именно в этот момент – потом он будет помнить его с пугающей точностью – подумал, что хуже, чем сейчас, быть уже не может.