Скорость тишины. Красная зона.

Пролог. Золото страны (Регина).

Утро, Сильверстоун.

Сосны, припорошенные снегом, проносятся за окнами сплошной бело-зеленой стеной, сливаясь в визжащий от скорости ветер. Я не вижу их по отдельности. Я вижу только трассу — узкую ленту асфальта, вгрызающуюся в сугробы, и светоотражающие вешки, мелькающие как пульс. Рев двигателя заглушает все: мысли, страх, время. Есть только «здесь» и «сейчас».

— Сто! — голос Дэна в гарнитуре шлема звучит жестко, без тени сомнения. — Левым в касание!

Я даже не думаю. Мои руки живут своей жизнью. Бросок руля влево, легкий удар задним бампером в сугроб — машина вильнула, но не потеряла темпа, а наоборот, ввинтилась в поворот. Мы дышим в унисон. Он читает дорогу на два хода вперед, а я чувствую его позывные кожей. Когда мы в связке, мы непобедимы.

Финишная черта. Красный створ.

Я выжимаю педаль в пол до самого конца, до отсечки, и только за лентой давлю на тормоза. Тишина давит на уши, заполняя их ватой после рева мотора. Я сижу. Снежинки медленно падают на лобовое стекло и тут же тают. Дэн молча подходит ко мне, протягивает руку и сжимает мое плечо. Коротко и крепко. Это дороже любых криков «ура». По рации в треске помех прорывается вопль команды: мы выиграли!

Выхожу из машины. Ноги гудят после двух часов в кокпите, мышцы ноют, позвоночник напоминает о себе тупой болью — но это хорошая боль. Живая. Я вдыхаю морозный воздух полной грудью, и он обжигает легкие. Команда, радующаяся как дети, ликующие трибуны и множеством плакатов. Чувство окрыляет и опьяняет одновременно, отчего ноги так и норовят подкоситься.

Хлопья снега кружатся в свете прожекторов. Я стою на верхней ступени подиума, в одной руке кубок, в другой — откупоренная бутылка, из которой хлещет ледяной поток. Толпа внизу ликует, фотографы щелкают затворами. Дэн стоит внизу. Он улыбается, машет рукой, подставляя лицо брызгам шампанского. Смеялся, когда во время празднования с командой я вылила остатки ему на голову. Выглядел счастливым — по-настоящему, без масок, без брони.

Но я видела… Я всегда вижу.

Тень. Она ложится на его глаза именно в ту секунду, когда наши взгляды встречаются. Легкое облачко, заслонившее солнце. Он счастлив, да. Он гордится мной, он любит меня, он здесь, со мной, на вершине мира. Но там, в глубине, живет что-то темное, что этот подиум не в силах осветить. Что-то, что не лечится ни победами, ни шампанским, ни моей любовью.

Дима смотрит на золото кубка, но видит что-то другое. Кого-то другого…

Я знаю. Я догадывалась и раньше — по тому, как он замирал, глядя на трассу в Монако по телевизору. По тому, как его пальцы сжимались, когда комментатор называл имена пилотов, с которыми они с Сашей когда-то гонялись. По тому, как он отводил взгляд, когда я спрашивала: «Ты хотел бы туда поехать?». Но сегодня, на подиуме Сильверстоуна, эта тень была особенно темной и болезненной.

Номер гостиницы. Поздний вечер.

За окном тихо падает снег, заглушая звуки города. Я сижу на кровати, обхватив руками чашку с чаем. Кубок стоит на тумбочке, тускло поблескивая в приглушенном свете. Дэн ходит по комнате из угла в угол. Победа уже отпустила, оставив после себя только опустошение и этот его ноющий взгляд.

— Знаешь, что я думаю? — он останавливается у окна, не оборачиваясь. — Сан-Ремо… Ралли международного уровня. Организаторы звонили и предлагали поехать. Говорят, наш стиль прекрасно ляжет на их трассу. Горный серпантин, асфальт…

Я молчу. Сан-Ремо — это не просто гонка. Это была еще одна мечта Дэна, которая не была осуществлена. Где не побывал Александр, его пилот. Его лучший друг.

— Вернуться в гонки было правильным решением, — тихо говорю я.

— Вернуться? — он резко оборачивается, и в его глазах та самая тень. — Ты знаешь, что я нашел?

Он подходит к столу, долго возится с замком спортивной сумки, которую всегда возит с собой, и достает маленькую черную флешку. Обычную, затертую до блеска.

— Разбирали гараж Саши. Его родители попросили, прислали мне коробку с его старыми вещами. Думал, там каски, перчатки. А нашел вот это, — он подбрасывает флешку на ладони. — Он всегда все записывал. Стенограммы, заметки, планы. Диктофон включал в машине, чтобы потом разбирать ошибки. Я думал, что мы это стерли все после аварии. А он, оказывается, заранее сделал копию.

Дэн вставляет флешку в ноутбук. На экране загружается папка с датами. Я подхожу и встаю за его спиной, положив руки ему на плечи. Он открывает один из файлов. Голос Александра — молодой, задорный, живой — заполняет номер:

«…Так, Данек, штурман наш великий, давай прогоним пятый спецучасток. После того «шпильки» не зеваем, там съезд жесткий, будем резать…»

Дэн замирает. Его плечи напрягаются под моими ладонями. Я представляю, как ему больно. Как будто переживает тот момент, когда его мир раскололся пополам.

Я сажусь на подлокотник кресла и беру его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на меня. В его глазах стоит влага, которую он никогда не позволит себе пролить.

— Это не просто боль, Дэн, — говорю я твердо, глядя прямо в его глаза. — Это не просто память…

Я перевожу взгляд на экран, где застыл плейлист с голосом его друга.

— Это наше оружие.

Он смотрит на меня непонимающе.

— Мы не сможем вернуть его, — продолжаю я. — Но мы можем «взять» его с собой. Туда, куда он не смог приехать. Мы проедем Сан-Ремо так, как вы мечтали его проехать. Мы можем использовать его записи и пометки. Мы сделаем так, чтобы его голос снова звучал на тех дорогах. В победном тоне.

Я киваю на ноутбук.

— Давай посмотрим. Теперь это наше общее. Наш план и наша победа.

Дэн молчит долгую минуту. Тень в его глазах не исчезает, но рядом с ней загорается другой огонек. Жесткий, холодный, похожий на свет фар, разрезающих зимнюю ночь.

Он молча жмет на экране «Воспроизвести», и голос Александра снова заполняет тишину гостиничного номера, унося нас в сторону далекого итальянского Сан-Ремо.

Глава 1. Две лицензии (Дэн).

Утро встретило меня серостью за окном и странным чувством пустоты в груди. Я стоял у окна в нашей спальне, смотрел на пустырь за домом и пытался понять, что я чувствую. Страх? Волнение? Облегчение? Все сразу. В руке была кружка с остывшим кофе, который я забыл выпить минут двадцать назад.

— Если ты будешь так прожигать дыру в стекле, мы замерзнем, — сонный голос Регины выдернул меня из размышлений.

Она перевернулась на другой бок, кутаясь в одеяло, и бросила взгляд на часы. Половина седьмого.

— Ты чего не спишь?

— Не могу, — ответил я. — Сегодня последний день.

Регина приподнялась на локте, откинула с лица спутанные волосы. Даже сонная, с припухшими глазами, она была красивой. Наверное, я никогда к этому не привыкну.

— Ты волнуешься? — спросила она.

— Не знаю. Странно все. Шесть лет в одной больнице, каждый день, как по расписанию. А сегодня приду, заберу документы и все… Как отрезать кусок жизни.

Регина села, подобрав под себя ноги, и посмотрела на меня внимательно. Так, как умеет только она. Не просто смотрит — видит насквозь.

— Это не отрезать, — сказала она тихо. — Это открыть новый. Там, где вместо больничных коридоров — трассы. Вместо историй болезней — стенограммы.

Я усмехнулся.

— Истории болезней, кстати, писать легче. Там хоть понятно, что с пациентом будет через час. А тут…

— А тут я, — Регина улыбнулась. — И я обещаю, что через час с нами будет все хорошо. Иди уже. А то опоздаешь в свой последний день.

Больница встречала привычными запахами: хлорка, лекарства, разогретая еда из столовой. Коридоры, по которым я ходил тысячи раз, казались сегодня чужими. Провожающие взгляды медсестер, кивки коллег, чьи-то вопросы о погоде — все это проплывало мимо, как в тумане.

Я зашел в ординаторскую и замер на пороге.

Над моим столом висел плакат. Глянцевый, из типографии. На плакате красовалась фотография машины ралли, а рядом с ней я ф форме команды. Подпись внизу гласила: «Наш Шумахер уходит в свободный полет!».

На столе, заваленном бумагами и чашками, стоял шлем. Старый, потертый, но с одной важной деталью — на боку красовался автограф. Если присмотреться, можно было разобрать надпись: «Ким Райкконен».

— Ну как тебе? — Ивон, старшая медсестра, стояла в углу и довольно улыбалась. — Специально искали, чтобы с автографом! Правда, Ким, кажется, так не пишет, но мы старались.

Я смотрел на этот шлем и чувствовал, как к горлу подступает комок. Дурацкий, смешной, нелепый подарок. Они правда старались. Они правда хотели сделать приятно.

— Ребята, вы… — голос предательски дрогнул. — Это слишком.

— Да ладно вам, Спирс, — Ивон махнула рукой. — Ты шесть лет лечил, а мы тебе просто шлем подарили.

В ординаторской начали собираться остальные. Кто-то хлопал по плечу, кто-то жал руку, кто-то шутил про то, что теперь я буду лечить не людей, а железки. Я улыбался, кивал, отвечал на шутки, но внутри было странное чувство. Словно я уже не здесь. Словно я смотрю на все это откуда-то со стороны.

— Так, артист, — голос заведующего отделением, заставил всех замолчать. — Иди-ка сюда.

Он стоял в дверях своего кабинета — грузный, седой, с вечной усталостью в глазах. Я прошел мимо коллег и замер на пороге.

— Заходи, не стесняйся, — он махнул рукой. — Разговор есть.

Я зашел. Кабинет заведующего всегда казался мне музеем советской медицины — старые шкафы, стопки историй болезней, портрет какого-то светилы на стене. Он сел в кресло и указал мне на стул напротив.

— Значит, уходишь, — не спросил, констатировал он.

— Да.

— В гонки эти свои?

— В формулу, — поправил я мягко.

— Один черт, — он махнул рукой. — Скорость, риск, адреналин. Я, знаешь, думал, ты человек серьезный, а ты… Ладно, не мое дело.

Он полез в ящик стола и достал оттуда небольшой конверт.

— Вот, держи.

Я взял конверт, заглянул внутрь. Там лежала старая, пожелтевшая фотография. Двое парней в гоночных комбинезонах, обнявшись, стояли у машины. Я узнал Сашу сразу. И себя — молодого, счастливого, без тени в глазах.

— Откуда? — выдохнул я.

— Пациент один принес, — заведующий пожал плечами. — Лет пять назад. Сказал, что ты его с того света вытащил. А фотку эту нашел у себя в старом альбоме, решил тебе отдать. Я все забывал, а тут вспомнил. Думаю, сейчас или никогда.

Я смотрел на фотографию и не мог отвести взгляд. Саша улыбался. Широко, открыто, как умел только он. Рука на моем плече, в глазах — азарт и предвкушение. Мы тогда только готовились к тем самым гонкам. Мы еще не знали, чем все кончится.

— Ты это, — заведующий кашлянул, отводя взгляд. — Береги себя там и не гробанись. А если что — мы тебя подлечим.

Я поднял на него глаза. Сухой, ворчливый старик, который никогда не говорил теплых слов, сейчас смотрел на меня почти по-отечески.

— Спасибо вам.

— Иди уже, — он махнул рукой. — А то раскиснешь тут, а мне еще отчеты писать.

Я вышел из кабинета, сжимая в руке конверт с фотографией. Коллеги все еще толпились в ординаторской, кто-то наливал чай, кто-то обсуждал новый сериал. Обычный день. Только для меня он был последним.

— Спирс, — окликнула Ивон. — А шлем-то забери! Ты чего, забыл.

Я обернулся. На моем столе сиротливо стоял тот шлем с автографом Кима Райкконена.

— Не забуду, — улыбнулся я.

Глава 2. Старая рация (Регина).

Я смотрела на часы уже в пятый раз за последние полчаса.

Дэн должен был прийти с минуты на минуту. Его последний день в больнице. Я представляла, каково ему сейчас: прощаться с коллегами, с которыми проработал шесть лет, закрывать дверь в кабинет, в котором провел тысячи часов.

На плите что-то шипело и, кажется, подгорало.

Я метнулась к плите и схватила сковородку. Котлеты, которые я так старательно лепила, больше напоминали угольки с одной стороны. Я перевернула их и поморщилась — вторую сторону ждала та же участь, если я сейчас что-то не сделаю.

— Черт, — выдохнула я, убавляя огонь.

Готовка никогда не была моей сильной стороной. В гонках я знала, что делаю. Я чувствовала машину, чувствовала трассу, чувствовала момент, когда надо нажать на газ. А тут — газ на плите, котлеты, картошка — полная неизвестность. Мама звонила вчера и полчаса объясняла, как правильно жарить. Я записала, но, кажется, все перепутала.

Я выключила плиту и посмотрела на результат своих трудов. Котлеты напоминали подошвы. Картошка, которую я пыталась сделать пюре, комковалась и выглядела подозрительно. Единственное, что удалось — салат. Но салат трудно испортить, если не пересолить. Я попробовала. Кажется, не пересолила.

Звякнул замок входной двери.

— Я дома, — раздался голос Дэна из прихожей.

Я выдохнула, вытерла руки о полотенце и вышла встречать.

Он стоял в коридоре с большим пакетом в руках. В пакете торчало что-то круглое и явно тяжелое.

— Это что? — спросила я, кивая на пакет.

— Подарок от коллег, — Дэн усмехнулся, но в глазах было что-то теплое. — Шлем с автографом.

— Ого! Дай посмотреть.

Я заглянула в пакет и улыбнулась. Старый, потертый шлем, на боку которого было выведено: «Ким Райкконен».

— Они старались, — сказала я, пряча улыбку.

— Они молодцы, — Дэн повесил куртку и вдруг протянул мне конверт. — А это… это заведующий дал.

Я открыла конверт и достала фотографию. Двое парней у машины. Молодой Дэн — я узнала его сразу, хотя с тех пор, как я полагаю, прошло много лет — и Саша. Красивый, улыбающийся, с огнем в глазах.

— Это за день до… — Дэн не договорил.

Я подошла к нему и обняла, прижимаясь щекой к груди. Чувствовала, как бьется его сердце.

— Ты молодец, что прошел через это, — сказала я тихо.

— Я не проходил, — ответил он, обнимая меня в ответ. — Я просто закрыл глаза и шел.

— Теперь будешь с открытыми, — я подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Идем. Я там ужин приготовила.

— Ты? — Дэн удивленно поднял брови.

— А что такого? — я сделала вид, что обиделась. — Я умею готовить. Ну… почти.

На кухне Дэн посмотрел на мои котлеты и деликатно промолчал. Потом перевел взгляд на комковатое пюре и снова промолчал. Сел за стол, взял вилку и отрезал кусочек от самой удачной котлеты.

— Вкусно, — сказал он, прожевав.

— Врешь, — я села напротив. — Но спасибо.

— Нет, правда, — он отрезал еще кусочек. — Немного подгорело, но вкусно.

Я улыбнулась. С ним было легко. Даже когда я готовила угольки, он находил способ сказать, что все хорошо.

После ужина Дэн ушел в комнату разбирать вещи. Я домывала посуду и краем глаза наблюдала за ним в открытую дверь.

Он сидел на полу, окруженный снаряжением. Шлемы, комбинезоны, ботинки, какие-то тетради, документы. Все новое, пахнущее пластиком и тканью. Все его. Все наше.

И вдруг я заметила это.

В углу комнаты, отдельно от всего, лежала старая рация. Потертая, с облупившейся краской и маленькой трещина. Рядом с ней находилась новая гарнитура — профессиональная, дорогая, с системой шумоподавления, которую мы купили в прошлом месяце.

Старое и новое. Сашино и Дэна. Прошлое и настоящее.

Дэн взял в руки старую рацию и замер. Смотрел на нее, не отрываясь, и я видела, как он сжал губы в тонкую линию.

Я выключила воду, вытерла руки и подошла к нему. Села рядом на пол, обхватив колени руками. Ничего не сказала. Просто сидела рядом. Он повернул голову, посмотрел на меня. В глазах — благодарность за то, что я не лезу с вопросами, не требую объяснений.

Я встала, подошла к плите, налила в тарелку суп (хоть он у меня получился нормально) и поставила перед ним на журнальный столик. Потом вернулась на кухню, взяла вторую тарелку для себя и села рядом.

Мы ели молча. Старая рация так и лежала в углу, новенькая рация стоял рядом. Две эпохи и две жизни. Две лицензии на право быть счастливым.

— Знаешь, — сказал Дэн, когда тарелки опустели. — Я сегодня подписал бумаги. Забрал трудовую, личную карточку, все дела. И вдруг понял, что мне страшно.

— Чего? — спросила я.

— Что у меня получится, — он посмотрел на меня. — Я не смогу или голос сорвется в самый ответственный момент. И ты поймешь, что ошиблась, выбрав меня…

Я отставила тарелку и повернулась к нему.

— Слушай сюда, Даниэль Морган Спирс, — сказала я твердо. — Я не ошибаюсь в людях. Я могу ошибиться в поворотах, в стенограммах, даже в котлетах. Но в тебе — нет, ведь ты мой штурман. Ты — мой мужчина и моя вторая половинка, которую я искала всю жизнь. И если ты сейчас начнешь сомневаться, то я тебя ударю…

Он улыбнулся. Наконец-то по-настоящему.

— Спасибо, — сказал он.

— И за что же я получаю благодарность?

— Что не лезешь в душу, когда я закрываюсь. И подбадриваешь, когда я сижу и смотрю в стену. За то, что веришь…

Я придвинулась ближе и положила голову ему на плечо.

— А ты верь в меня, — сказала я. — И у нас все получится.

За окном темнело. На дворе за домом зажигались редкие фонари. А мы сидели на полу, окруженные снаряжением, и учились быть вместе. По-настоящему. Без оглядки на прошлое и без страха перед будущим.

Старая Сашина рация молчала в углу. Но мне почему-то казалось, что если бы она могла говорить, она сказала бы: «Все правильно, брат. Ты заслужил».

Глава 3. Мечта на двоих (Дэн).

8 лет назад.

Воздух в гараже пах бензином, маслом и молодостью.

Этот запах не спутать ни с чем. Он въедается в кожу, в волосы, в одежду, остается с тобой навсегда. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза — и я снова там. В прокуренном боксе на окраине города, где собирали по винтикам нашу первую машину.

Я сидел на перевернутом ящике из-под запчастей и смотрел, как Саша возится с двигателем. Руки в масле, на лбу — масляная полоса там, где он вытирал пот, волосы взлохмачены, в зубах — погасшая сигарета.

— Ты бы хоть зажег, — сказал я, кивая на сигарету.

— Не, — Саша мотнул головой, даже не обернувшись. — Я когда думаю, она сама гаснет. Организм такой: или мозги, или никотин. Одновременно не работает.

Я рассмеялся: Саша умел пошутить. Это был его дар — делать смешным даже самый дурацкий день.

— Данек, глянь-ка, — он вылез из-под капота и отступил на шаг, любуясь своей работой. — Красота же?

Я посмотрел на машину. Потрепанная Audi, которую мы дешево купили. Не лучшего состояния, немного погнутая, с двигателем, который мог чихать и кашлять, как старый дед. Саша перебрал ее практически с нуля. Сам, своими руками.

— Красота, — согласился я.

И это была правда. Для нас она была красивой.

Саша подошел к старому холодильнику, который стоял в углу гаража и достал оттуда бутылку пива. Дешевого, с этикеткой, которая отклеивалась по краям.

— Заслужили, — объявил он, откручивая пробку. — Стаканы где?

— Там, — я кивнул на полку.

Стаканами служили две кружки. Саша разлил пиво, и мы чокнулись. Жидкость была кислой и чуть сладковатой, но в тот момент она казалась нектаром.

— Ну, за нас, — Саша поднял свой «бокал». — За то, чтобы через год мы пили шампанское на подиуме в Сан-Ремо.

— Мечтай, — усмехнулся я.

— А ты не мечтай? — он посмотрел на меня с прищуром. — Ты вообще умеешь мечтать, Спирс? Или только в больничке своей будешь сидеть до пенсии?

Я промолчал. Тогда я еще учился в медицинском и действительно не знал, как совмещать учебу с гонками. А Саша… Саша жил гонками. Дышал ими. Для него не было ничего другого.

— Ладно, — Саша махнул рукой и полез куда-то под верстак. — Смотри, что у меня есть.

Он достал старый ноутбук с потертой клавиатурой. Поставил его на ящик, покопался в файлах и довольно улыбнулся.

— Готов?

На экране замелькали кадры. Горный серпантин, яркое солнце, толпы зрителей. Ралли Сан-Ремо. Я узнал сразу — эти гонки мы смотрели сто раз, но Саша никогда не уставал их пересматривать.

— Смотри, смотри, — он ткнул пальцем в экран. — Видишь, как он входит в поворот? Это ж поэзия, Данек. Чистая поэзия.

Машина на экране скользила по асфальту, выписывая идеальную траекторию. Саша смотрел завороженно, как ребенок на новогоднюю елку.

— Я там буду, — сказал он тихо, но твердо. — Через год. Или два. Или пять… Но я буду там.

— Будешь, — кивнул я.

— И ты со мной.

Я поднял бровь.

— С чего ты взял?

Саша повернулся ко мне. Глаза его горели — я никогда не видел такого огня ни у кого. Это был не просто азарт. Это была одержимость. Чистая, светлая, настоящая.

— С того, что ты лучший, — сказал он просто. — Я знаю кучу штурманов, Данек. Умных, опытных, с регалиями. Но ни одному из них я не доверю свою жизнь. А тебе — доверю.

Я смутился. Саша умел говорить такие вещи в лоб, без стеснения, отчего становилось неловко и тепло одновременно.

— Ты просто других не видел, — буркнул я, отворачиваясь к экрану.

— Видел, — Саша хлебнул пива из кружки. — И знаешь, что я понял? Штурман — это не тот, кто громче всех кричит «лево-право». Штурман — это тот, кто видит дорогу раньше, чем она появляется.

Он ткнул меня пальцем в грудь.

— Ты мой глаза на затылке, Дэн. Понимаешь? Я могу крутить баранку, жать на газ, чувствовать машину. Но без тебя я слепой. Как слепой щенок. А с тобой я вижу все. Каждый камешек, каждую ямку, каждый поворот, который еще не наступил.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое. Мы были знакомы уже пару лет, росли в одном дворе, дрались с пацанами, бегали от ментов, когда глушили рыбу в пруду. Но таких слов Саша мне никогда не говорил.

— Ты это… — я замялся. — Перебрал, что ли?

— Не, — Саша рассмеялся. — Трезв как стеклышко. Просто хочу, чтобы ты знал и запомнил это. Мы с тобой — команда. Не просто экипаж, а команда.

Он протянул мне свою кружку.

— За команду?

Я чокнулся.

— За команду.

Мы пили пиво, смотрели на ноутбуке записи гонок, и мир казался бесконечным. Впереди было все: европейское солнце, серпантины, подиумы, шампанское. Мы были молодыми, глупыми и бессмертными.

Саша вдруг вскочил и начал ходить по гаражу, размахивая руками.

— Представь! — говорил он. — Мы приезжаем в Сан-Ремо. Нас встречают итальянцы, такие все важные, в костюмах. А мы — два парня из города, где ралли видели только по телеку. И мы делаем их всех! Всех, Данек! Локальные эти ребята с папочками-спонсорами, профи, у которых с детства все было. Мы выходим и делаем!

— Сначала бы мотор перебрать, — вставил я.

— Мотор — ерунда, — отмахнулся Саша. — Мотор — это железо. Его починить можно. А вот если в голове нет огня — никакой мотор не спасет.

Он остановился напротив меня и вдруг стал серьезным.

— Ты знаешь, чего я боюсь?

— Чего?

— Что однажды проснусь и пойму, что уже поздно. Что я старый, больной, никому не нужный. Что мечты так и остались мечтами. Понимаешь? Страшно не разбиться. Страшно не попробовать.

Я смотрел на него и понимал, что он прав. Абсолютно прав. Страшно не попробовать. Страшно состариться в своей больнице, в своей квартире, в своей обычной жизни и так и не узнать, что там, за горизонтом.

— Попробуем, — сказал я.

— Что?

— Попробуем, — повторил я. — В Сан-Ремо… Вместе.

Саша расплылся в улыбке. Такой широкой, открытой, счастливой улыбки я не видел ни у кого никогда. Он подскочил ко мне и сгреб в охапку, чуть не сбив с ящика.

— Я же знал! — кричал он. — Я знал, что ты согласишься! Данек, мы сделаем это! Мы будем лучшими!

— Да погоди ты, — смеялся я, пытаясь вырваться. — Это ж не завтра.

— А хоть и не завтра! — Саша отпустил меня и снова забегал по гаражу. — Главное — мы идем к этому. Мы вместе, а все остальное — детали.

Он снова сел за ноутбук и включил запись.

— Смотри сюда, — он ткнул пальцем в экран. — Вот этот поворот. Видишь, как они тормозят? А надо позже. Надо на грани, на зубах, но позже. Я тебе потом покажу, на стенограмме…

Я слушал его вполуха, смотрел на экран, пил пиво и чувствовал, как внутри прорастает что-то новое. То, чего я раньше не знал. Надежда? Вера? Мечта?

Наверное, все сразу.

За окнами гаража темнело. Где-то лаяли собаки, проехала машина, кричали пацаны во дворе. Обычный вечер в обычном городе. Но для нас он был особенным. Потому что именно тогда, в этом гараже и с потрепанным ноутбуком, мы решили, что будем жить по-настоящему.

Саша говорил без остановки. Строил планы, рисовал траектории, объяснял, как надо проходить серпантины. А я сидел и слушал, и мне казалось, что в его голосе звучит музыка.

— Штурман, — окликнул он, перестав жестикулировать. — Ты знаешь, почему я хочу, чтобы именно ты был моим штурманом?

— Потому что я дешевый?

— Потому что ты не боишься, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты думаешь, что боишься. Ты себя считаешь трусом, осторожным, правильным. А на самом деле ты смелый. Самый смелый из всех, кого я знаю…

— С чего ты взял?

— С того, что ты со мной, — Саша улыбнулся. — Со мной же никто не выдерживает. Я псих, ненормальный, с приветом. А ты держишься… И не просто держишься — ты меня направляешь. Ты моя страховка, мой тормоз и моя совесть.

Он хлопнул меня по плечу.

— Без тебя я бы давно разбился, Данек. Ты — мои глаза на затылке. Запомни это.

Я запомнил все: запах масла и бензина, пиво из кружки, экран старого ноутбука, счастливые глаза Саши. Я запомнил, как мы мечтали. Как строили планы и как верили, что все получится.

И запомнил это, потому что через два месяца Саши не стало… А мечта осталась. И эти глаза на затылке, которые он во мне увидел, остались. И вина за то, что я не смог его уберечь, осталась.

(Регина)

Я смотрела на Дэна, который сидел на полу, сжимая в руках старую фотографию, и чувствовала, как сердце сжимается от боли. Он не рассказывал мне про этот вечер. Никогда. Я знала только обрывки и кусочки, которые он выдавал в минуты откровенности. Но сейчас, глядя на его лицо, на то, как дрожат его руки, я видела всю историю целиком…

Тот парень с фотографии — Саша — был жив. Он стоял рядом с Дэном, обнимал его за плечи, улыбался. Он не знал, что через два месяца умрет. И он не знал, что его лучший друг будет носить эту вину в себе всю жизнь…

Я подошла к Дэну, села рядом, и обняла его.

— Расскажи мне о нем, — попросила я тихо. — Каким он был?

Дэн молчал долго. Я уже думала, что он не ответит. Но потом он заговорил.

— Он был… ярким. Слишком ярким. Как фейерверк. Когда он входил в комнату, все вокруг начинало двигаться быстрее. Он говорил громко, смеялся громко, жил громко. Никогда не унывал, не сомневался, не боялся.

— А ты боялся?

— Я боялся за него, — Дэн усмехнулся. — Все время. Он был бесстрашным до дури. Лез туда, куда умные не суются. И я всегда был рядом, чтобы поймать, если упадет.

— Поймал? — спросила я шепотом.

Дэн покачал головой.

— Не в этот раз…

Я обняла его крепче. Слова были не нужны. Иногда молчание говорит громче.

На столе лежала старая стенограмма, которую мы открыли вчера. Ровные строчки, пометки красными чернилами, и в углу — «Данек, ты придурок. Расслабься, мы справимся».

Саша знал, что Дэн будет волноваться. Знал и оставил ему эту записку. Как будто предчувствовал, что через много лет она станет мостиком между прошлым и будущим.

— Знаешь, — сказала я. — Мне кажется, он был прав.

— В чем?

— В том, что ты его глаза на затылке. Ты и сейчас видишь дорогу раньше, чем она появляется. Просто теперь ты видишь ее для нас двоих.

Дэн повернулся и посмотрел на меня. В его глазах стояли слезы.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — я взяла его за руку. — И знаешь что еще? Я думаю, что он бы гордился тобой.

Дэн закрыл глаза и прижался лбом к моему лбу.

— Спасибо, — прошептал он. — Что не боишься моего прошлого. И что веришь.

Я улыбнулась.

— А ты верь в меня. И все получится.

За окном светало. Ночь заканчивалась и начинался новый день. Мы сидели на полу, обнявшись, и учились жить дальше. Вместе. С памятью о Саше, с его мечтой, с его верой в то, что его штурман — лучший.

Глава 4. Стенограмма (Регина).

Третий день подряд я просыпалась под звук клавиш.

Дэн сидел за столом с ноутбуком, перед ним была разложена старая стенограмма, на экране замер кадр итальянского серпантина. В наушниках он слушал какие-то записи, иногда делая пометки в тетради, иногда просто сидел неподвижно, глядя в одну точку.

Я вставала, варила кофе, ставила чашку рядом с ним. Он кивал, не оборачиваясь. Я готовила завтрак, звала его — он приходил через полчаса, когда все остывало, ел молча и снова усаживался за стол. Я уходила на тренировку, возвращалась — он сидел там же. Я ложилась спать — свет в комнате горел до двух ночи.

На четвертый день я начала злиться.

Не потому, что он меня игнорировал. Я понимала — это важно. Это его способ справиться с прошлым, переварить его и сделать частью себя. Но когда любимый человек превращается в статую, которая только иногда моргает и пьет кофе, любая закипит.

На четвертый день я решила вмешаться…

— Дэн, — я подошла к столу с двумя чашками свежего кофе. — Давай помогу.

Он поднял на меня рассеянный взгляд, будто только что заметил, что я вообще тут.

— Что?

— Помогу, — повторила я, ставя чашку перед ним. — Со стенограммой. Я тоже понимаю в гонках, знаешь ли. Не первый год за рулем.

Он моргнул, посмотрел на экран, потом на меня.

— Я сам…

— Я вижу, как ты сам, — я старалась говорить мягко, но в голосе предательски проскочили нотки раздражения. — Третьи сутки сидишь. Дай я посмотрю, может, свежим взглядом увижу то, чего ты не замечаешь.

Я протянула руку к его тетради, но Дэн непроизвольно отдернул ее, прижав к груди. Жест был таким быстрым, почти рефлекторным, что я замерла.

— Регина, не надо, — сказал он. — Это сложно. И ты не знаешь нашу систему.

— Я могу научиться, — я все еще пыталась сохранить спокойствие. — Покажи мне и объясни. Мы же команда.

— Мы команда на трассе, — он отвернулся к экрану. — А это… Это другое.

— Что другое?

Тишина. Дэн смотрел на стенограмму, и я видела, как ходят желваки на его скулах.

— Дэн, — я обошла стол и встала напротив, заставляя его смотреть на меня. — Я не враг. Я не лезу в твою память. Я просто хочу помочь.

— Ты не можешь помочь, — голос его был глухим. — Ты не знаешь, как мы работали. У нас с Сашей была своя система: значки, сокращения и ритм. Ты начнешь править, и все собьется.

— Я не собираюсь править, — я начинала закипать. — Я предлагаю помощь. Посмотреть свежим взглядом, подсказать, если увижу что-то, что ты упускаешь из-за того, что просидел тут три дня безвылазно.

Дэн резко поднялся, отодвинув стул так, что тот чуть не упал.

— Мы с Сашей иначе записывали, — отрезал он. — Это не твоя стенограмма. Это наша. И я буду делать так, как мы делали всегда.

Слова ударили хлестче пощечины. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и горькое. Не твоя. Наша. Я здесь, рядом, пытаюсь вытащить его из этого добровольного заточения, а он — «не твоя».

Я могла бы закатить скандал. Могла бы крикнуть, что я уже его жена, его пилот, его вторая половинка, а он до сих пор живет прошлым. Могла бы швырнуть чашку об стену или хлопнуть дверью так, чтобы штукатурка посыпалась. Вместо этого я молча пошла в прихожую…

Надела кроссовки, зашнуровала туго, до терпимой боли в ступнях. Натянула ветровку, хотя на улице было март. Дэн стоял в дверях комнаты и смотрел на меня. В глазах его было что-то похожее на раскаяние, но он молчал.

Я молча вышла за дверь. Стадион на окраине города встретило меня ветром и запахом прелой травы. Я побежала сразу, без разминки. Рванула так, будто за мной черти гнались. Кроссовки затормаживались о резиновое покрытие дорожек, ветер хлестал по лицу, легкие горели.

Я бежала и злилась. Злилась на Дэна за его упрямство. Злилась на Сашу, который даже мертвый стоит между нами. Злилась на себя за то, что не могу пробить эту стену.

«Мы с Сашей иначе записывали.»

Да плевать я хотела, как вы записывали! Я здесь, живая, рядом и готовая помочь, а ты меня даже на пушечный выстрел не подпускаешь к своему священному прошлому!

Я прибавила скорость. Сердце колотилось где-то в горле, пот заливал глаза, но я бежала. По кочкам, по ямам, по грязи. Стадион кончился, началось поле, но я не останавливалась.

«Не твоя стенограмма.»

А кто моя? Я вообще кто в этой истории? Пилот, который просто едет по трассе? Женщина, которая греет постель? Или я все-таки часть его жизни, часть его настоящего, имеющая право на свое место?

Я бежала, и злость потихоньку выходила из меня с каждым выдохом. Потому что где-то глубоко внутри я знала ответ: я знала, что Дэн не хотел меня обидеть. Что он не ревновал меня к прошлому — он сам был заперт в нем, как в клетке. Что фраза «мы с Сашей» — это не про то, что я хуже. Это про то, что он пока не умеет иначе.

«Представь, что у тебя была правая рука», — говорила я себе, переходя на шаг. — «Самая лучшая правая рука. Которая делала все идеально, без слов и на рефлексах. А потом руку оторвало. И ты живешь с этим, учишься делать все левой. А левая — это я. Я пытаюсь стать его новой рукой. Но он все еще помнит, как было с правой. И каждый раз, когда левая делает не так, как привыкла правая, ему больно…»

Я остановилась, уперевшись руками в колени, и пыталась отдышаться. Вокруг было пусто: поле, лес на горизонте, небо, затянутое облаками. Ни души. Только ветер шуршит травой. Я глубоко вздохнула, распрямилась и посмотрела в сторону города. Много домов вдалеке. А там, внутри одного из домов, сидит мой мужчина и убивается над стенограммой, которая снится ему в кошмарах несколько лет уж точно.

Злость ушла. Осталась только усталость и странная, тягучая жалость. Не к себе — к нему. Дэн не монстр или эгоист: просто он пока не умеет жить иначе. Он пытается, но у него не всегда получается. И моя задача — не кричать, не требовать, не ставить ультиматумов. А просто быть рядом и ждать… И иногда бить морду, но по-доброму.

Я развернулась и пошла обратно. Дверь была не заперта. Я вошла тихо, стараясь не шуметь. В комнате горел только свет от ноутбука. Дэн сидел за столом, уткнувшись лицом в раскрытую тетрадь. Я сначала подумала, что он читает, но потом увидела, что плечи его расслаблены, голова склонилась набок.

Он спал… Я подошла ближе. Так и есть — спит, уронив голову на стенограмму. Щека прижата к странице, на лбу отпечаталась часть строчки, написанная красными чернилами. Рука все еще сжимает ручку, пальцы в чернилах. Рядом стояла нетронутая чашка кофе, которую я принесла утром. На поверхности образовалась маслянистая пленка.

Я смотрела на него и чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Осунувшийся, с легкой щетиной и с темными кругами под глазами. Восемь лет вины, спрессованные в три дня почти без сна. Он не отдыхал: он пытался победить прошлое заранее и в одиночку.

Осторожно, чтобы не разбудить, я вытащила ручку из его пальцев. Он шевельнулся, что-то пробормотал, но не проснулся. Тогда я накрыла его плечи пледом, который всегда висел на спинке стула. Дэн вздохнул во сне и уткнулся носом в тетрадь еще глубже.

Я села на пол рядом со стулом и прислонилась головой к его ноге. Так и сидела, глядя в темноту за окном. Злости не было. Была только усталость, тепло его тела через джинсы и странное, почти материнское чувство защиты. Я хотела забрать его боль, вынуть ее из него, как занозу, и выбросить. Но на своем опыте знала, что так не работает: он должен сам. Мое дело — быть рядом, когда он устанет бороться.

В комнате тикали часы. Где-то за стеной завыла собака. Дэн посапывал, уткнувшись в стенограмму, и я вдруг поймала себя на мысли, что люблю его сейчас даже сильнее, чем в моменты счастья. Потому что в моменты счастья легко любить. А вот когда человек показывает тебе свое самое больное, слабое и человеческое, но не прогоняет, а позволяет быть рядом: вот тогда это по-настоящему.

Я не знаю, сколько мы так просидели. Может, час, может, два. Но когда Дэн вдруг вздрогнул и проснулся, я все еще была рядом.

— Регина? — голос его был хриплым со сна. — Ты чего на полу?

Я попыталась казаться серьезной (будто еще обижаюсь) и буркнула:

— Тебя стерегу…

Он посмотрел на меня, потом посмотрел назад, скорее всего на плед, которым был укрыт.

— Я… — начал он.

— Не извиняйся. Я знаю.

— Регина, я не хотел…

— Говорю же, что знаю, — перебила я. — Ты не хотел меня обидеть: просто пока не умеешь иначе. Я понимаю.

— Иди сюда, — сказал он.

Я нехотя поднялась с пола и села к нему на колени. Он уткнулся лицом мне в плечо и обнял. Я чувствовала, как он дышит — глубоко, неровно, будто пытается успокоиться.

— Я люблю тебя, — прошептал он куда-то в воротник моей ветровки.

— Я знаю, — я погладила его по голове, запустив пальцы в волосы. Не могла сдерживать улыбку. — Я тоже тебя люблю.

— Прости меня…

— Уже простила.

Мы сидели в темноте, обнявшись, и я смотрела на стенограмму, раскрытую на столе. Ровные строчки, пометки на полях, красные чернила в углу. «Данек, ты придурок. Расслабься, мы справимся».

Саша знал. Знал, что его штурман будет убиваться и винить себя, будет сходить с ума. И оставил ему эту записку, как якорь, за который можно зацепиться, когда совсем плохо.

— Знаешь, а он был мудрым.

— Кто? — Дэн поднял голову.

— Саша. Он знал, что ты будешь себя грызть и все равно верил в тебя.

Дэн посмотрел на стенограмму, и я увидела, как дрогнули его губы.

— Я не заслуживаю такой веры.

— Заслуживаешь, — я взяла его лицо в ладони. — И ты это докажешь в Сан-Ремо. Мы это докажем… Вместе?

Он кивнул и снова прижался ко мне. За окном начинало светать. Стадион за домом постепенно проступал из темноты, серый и пустой. А в маленькой комнате на краю этого города сидели двое и учились доверять друг другу. По-настоящему. Без оглядки на прошлое.

Глава 5. Чужая трасса (Регина).

8 лет назад.

Финляндия встретила меня холодом, который пробирал до костей. Я стояла у окна в гостиничном номере и смотрела на бесконечный лес за стеклом. Сосны, сосны, сосны — серые, мрачные, бескрайние. Они тянулись к небу, как острые иглы, и, казалось, не было им конца и края.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась вспомнить, как вообще сюда попала.

Юниорский чемпионат. Звучит круто, правда? Отбор лучших молодых гонщиков, шанс заявить о себе, возможность попасть в большую команду. Мечта, ради которой я пахала два года. Работала на износ, экономила на всем, ночевала в гараже, вкладывала каждую копейку в машину и тренировки.

И вот я здесь. Одна и в чужой стране. Без языка, без команды и без поддержки.

Внизу, на парковке отеля, стояла наша арендованная «Шкода» — машина, которую я должна была пилотировать через три дня. Я уже изучила ее вдоль и поперек, облазила каждый сантиметр, но она все равно оставалась чужой. Не моей. Железкой на иностранных номерах, которая не чувствовала моих рук.

За стеной громко разговаривали финские гонщики. Я не понимала ни слова, только интонации — громкие, уверенные, хозяйские. Они были дома. Они знали эти трассы, этот климат, этот лес. А я была чужачкой, которую никто не ждал.

Я отошла от окна и села на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Номер был, мягко говоря, ужасным — обои в цветочек, небольшая кровать и запах пыли, въевшийся в шторы. Но выбирать не приходилось. Денег было немного, а впереди еще три дня до старта.

Я достала телефон. Связь ловила, но с трудом, сообщения от мамы приходили с задержкой, а позвонить домой стоило бешеных денег. На экране застыла фотография, которую я сделала перед отъездом: наш двор, скамейка, мама машет рукой. Обычное фото, без фильтров и постановки. Сейчас оно казалось мне порталом в другой мир — теплый, понятный и безопасный.

Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Не реви, — сказала я себе вслух. — Ты взрослая, ты гонщица и ты справишься.

Но комок не уходил. Наоборот: рос, давил изнутри и разрывал грудную клетку.

Я отложила телефон, легла лицом в подушку и зарыдала. Громко, по-детски и взахлеб. Плечи тряслись, слезы заливали подушку, нос предательски тек, но я не могла остановиться. Потому что внутри меня жил страх. Огромный, холодный, как эти финские сосны.

Я боялась трассы, ведь я полностью не знала ее. Я никогда не изучала досконально этих поворотов, не чувствовала этого покрытия, не слышала этого гравия под колесами. Я приехала слепая, глупая и самоуверенная девчонка, которая думала, что талант заменит опыт. А оказалось, что талант — это просто пропуск в мир, где все решает подготовка.

Я боялась языка. Как я буду общаться с механиками, если не знаю ни слова по-фински? Как спросить, если что-то сломается или как понять, что они говорят?

Я боялась одиночества. Там, внизу, в холле отеля, смеялись и пили пиво несколько финских парней. У них была команда, друзья и поддержка. А у меня — только рюкзак с вещами и контракт, который я подписала, даже не до конца понимая, на что подписываюсь.

Я плакала в подушку, и мне казалось, что я провалилась. Что зря приехала и надо было слушать маму и идти в колледж или институт, как все нормальные люди. Что гонки — это не для девочек, не для таких, как я. Не для тех, у кого нет денег и связей.

Я не знаю, сколько я проплакала. Может, час, может, два. Но в какой-то момент слезы кончились. Просто закончились, как вода в кране. Я лежала на мокрой подушке, смотрела в стену и чувствовала странную пустоту внутри. Страх остался. Но к нему добавилось что-то еще. Злость. На себя, на свою слабость, на эти слезы, которые ничего не решают.

Сев на кровати, я вытерла лицо рукавом и посмотрела в окно. Там, за стеклом, стояла ночь. Финская, холодная, бесконечная. Где-то в этой ночи пряталась трасса, которая меня пугала.

— Ладно… Завтра я пойду и посмотрю на тебя. И ты перестанешь быть страшной.

Я легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Сон пришел не сразу, но пришел. Без снов, без кошмаров — просто глубокая, черная яма, в которую я провалилась до утра.

Утро было серым и промозглым. Я встала в шесть, умылась холодной водой, натянула теплый спортивный костюм и вышла на улицу. Воздух обжег легкие, запахло хвоей и сыростью. На парковке уже суетились механики, кто-то громко переговаривался по-фински или на основном английском. Хлопали дверцы машин.

Я села в арендованную гражданскую «Шкоду», которую выделили для разведки, и выдохнула.

— Поехали, Кейган, — сказала я себе. — Покажи этой трассе, кто ты есть.

Я выехала с парковки и направилась к спецучастку. Дорога петляла между сосен, и с каждым километром сердце билось все сильнее. Не от страха теперь — от предвкушения. Я ехала знакомиться. Ехала смотреть в глаза тому, что меня пугало.

Трасса открылась внезапно — лес расступился, и я увидела ее. Широкая гравийная дорога, уходящая вдаль, между деревьев. Обычная лесная дорога, каких я видела сотни. Но сейчас она была одновременно врагом, испытанием и шансом.

Остановив машину, я вышла и вдохнула полной грудью. Тишина и только ветер шумит в кронах сосен да где-то далеко кричит птица. Подошла к началу трассы, присела на корточки и провела рукой по гравию. Мелкий, острый, с примесью песка: будет скользко. Особенно в поворотах.

Я встала, села в машину и поехала. Не спеша, внимательно, впитывая каждый метр. Вот здесь прямой участок, метров триста. Можно будет разогнаться, но в конце — резкий левый. Надо сбрасывать заранее, иначе вылетит в лес. Вот здесь яма, ее надо запомнить, объезжать слева. А вот тут, наоборот, кочка — машину подбросит, надо быть готовой.

Я ехала и читала трассу. Как письмо, написанное специально для меня. Каждая кочка, каждая яма и каждый камень рассказывали свою историю. Здесь тормозили, там входили в поворот, а тут срывались в занос. Я видела это так ясно, будто смотрела запись гонки.

Страх постепенно уходил, а на его место приходило понимание. Трасса — не враг. Она не хочет меня убить, наказать или доказать, что я слабая. Она просто лежит между сосен, и ждет. Ждет, когда я ее пойму, перестану бояться и начну чувствовать. Я шла по гравию, и внутри разгоралось странное, теплое чувство. Уверенность. Я знала, что справлюсь. Не потому, что я самая талантливая или самая сильная. А потому, что я умею слушать. И дорога мне говорит.

К обеду я проехала всю трассу два раза. Сначала проехала на машине, потом пешком, запоминая каждую мелочь. К вечеру я знала эту трассу как свою ладонь. Я вернулась в отель уставшая, немного в снегу, но счастливая. В холле снова сидели те же финские парни. Они посмотрели на меня в спортивном костюме — и кто-то хмыкнул. Но мне было все равно. Я понимала то, что они вряд ли запоминали.

В номере я скинула одежду, забралась в душ и стояла под горячей водой, пока пар не заполнил всю кабинку. А потом легла на кровать — и впервые за двое суток улыбнулась. Страх ушел и остался только азарт.

Через два дня я выйду на старт. И я сделаю все, чтобы эти финские парни, которые смеются в холле, запомнили имя русской девчонки, которая приехала одна и победила их на их же трассе.

Я не знала тогда, выиграю я или проиграю. Но я точно знала, что сделаю все возможное. Потому что я умею читать дорогу. Потому что я — гонщик. Потому что страх — это просто сигнал, что надо быть внимательнее, а не повод отступать.

Я уснула с улыбкой. И мне снилась трасса. Длинная, серая, убегающая между соснами. И я лечу по ней, и ветер свистит в ушах, и нет ничего лучше этого чувства — когда ты и дорога становитесь одним целым.

Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок. Воспоминание было таким ярким, таким живым, что я почти чувствовала запах тех финских сосен и вкус гравия на губах. Рядом спал Дэн, уткнувшись носом в подушку. За окном начинался рассвет над полем.

Я осторожно выбралась из кровати, подошла к окну и посмотрела на серое небо. Италия ждала нас через неделю. Сан-Ремо. То ралли, куда мечтали попасть Саша и Дэн. И та, которую я никогда не видела.

Где-то внутри шевельнулся страх. Тот самый, старый знакомый. Холодный, липкий и знакомый до боли. Я улыбнулась своим мыслям и перевела взгляд на поле. Девять лет назад я точно так же боялась финской трассы. А потом вышла на разведку — и страх ушел. Потому что незнакомое перестало быть незнакомым.

— Я прочитаю тебя, Сан-Ремо, — пообещала я вслух. — Я узнаю каждый твой камень, каждый поворот, каждую яму. И ты перестанешь быть страшным.

Дэн пошевелился во сне, что-то пробормотал. Я подошла к кровати, поправила одеяло и поцеловала его в макушку.

— Все будет хорошо, — прошептала я. — Я знаю, как это делается.

За окном светало. Новый день начинался. И где-то там, в Италии, нас ждала трасса, которую мы должны были победить. Вместе.

Глава 6. Фред (Регина).

Аэропорт встретил нас гулом голосов, запахом кофе из многочисленных кофеен и бесконечной чередой людей с чемоданами на колесиках. Я всегда любила эту атмосферу — предвкушение дороги, суету, объявления о посадке, звуки взлетающих самолетов за огромными окнами.

Через пару дней мы должны улетать в Милан. А сегодня летели в Генуа.

Дэн толкал перед собой тележку с двумя сумками, в которых было упаковано наше снаряжение. Я шла рядом, сжимая в руке посадочные талоны и паспорта. В груди порхали бабочки — смесь волнения, азарта и легкого страха перед неизвестностью.

— Кофе хочешь? — спросил Дэн, останавливаясь у указателя. — У нас еще минут сорок до регистрации.

— Хочу, — кивнула я. — И какой-нибудь круассан. Итальянский настрой нужно поддерживать с самого начала.

Дэн усмехнулся и направился к кофейне, а я осталась у тележки, наблюдая за потоком пассажиров. Люди спешили по своим делам, кто-то опаздывал на рейс, кто-то, наоборот, приехал слишком рано и теперь скучал в креслах у выхода на посадку.

И вдруг среди этого людского моря я увидела их. Фред и Линда.

Они выходили из зоны проверки паспортов — видимо, тоже летели куда-то. Линда шла впереди, высокая, статная, с ее привычной идеальной укладкой и дорожной сумкой через плечо. Фред вез два чемодана и выглядел уставшим, но довольным.

Наши взгляды встретились. На секунду время остановилось. Я замерла, не зная, что делать. Улыбнуться? Отвернуться? Сделать вид, что не заметила?

Последний раз мы виделись с Фредом при не самых приятных обстоятельствах менее года назад. После того, как я выбрала Дэна. После того, как Фред ушел раздавленным. Я знала, что он с Линдой, знала, что они выступают вместе, но мы старательно избегали друг друга на всех соревнованиях.

А тут — аэропорт. Судьба, мать ее…

Фред тоже заметил меня. Я видела, как он на секунду замер, как дернулся кадык, как он перевел взгляд на Линду, которая уже шла вперед, не замечая ничего вокруг.

— Фред, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Он остановился. Линда обернулась, увидела меня, и ее лицо на миг стало каменным. Но она быстро взяла себя в руки, кивнула мне сдержанно и сказала что-то Фреду. Потом пошла дальше, к выходу, оставив нас вдвоем посреди людского потока.

Фред стоял в трех метрах от меня, и я вдруг поняла, что не знаю, что говорить. Извиниться? Объяснять? Просто поздороваться?

— Привет, Регина, — сказал он первым.

Голос у него был спокойный, ровный. Без злости, без обиды, без той боли, которую я помнила по нашему последнему разговору.

— Привет, Фред, — ответила я. — Ты… вы прилетели?

— Нет, наоборот — он кивнул куда-то в сторону. — Летим в Испанию. Говорят, там трасса хорошая и Линда решили потренироваться перед Италией.

— А потом тоже в Италию?

— Ага, — он усмехнулся. — Сан-Ремо. Все туда, похоже…

Я кивнула, не зная, что еще сказать. Повисла неловкая пауза. Люди обтекали нас с двух сторон, кто-то чертыхнулся, споткнувшись о нашу тележку, но мы стояли, как два истукана, и смотрели друг на друга.

— Регин, — Фред вдруг шагнул ко мне. — Можно тебя на минуту?

Я оглянулась в поисках Дэна. Он стоял в очереди за кофе и, кажется, ничего не замечал.

— Давай, — кивнула я.

Мы отошли в сторону, к огромному окну, за которым взлетали и садились самолеты. Фред оперся плечом о стекло и посмотрел на меня. Внимательно, изучающе, как смотрит штурман на незнакомый участок трассы.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. — Готовимся.

— Я знаю, — он кивнул. — Видел ваши результаты на чемпионате. Поздравляю, вы молодцы.

— Спасибо, — я чувствовала себя неловко.

Слишком официально и сухо. Мы же когда-то были… Ну, не совсем, но почти. Мы работали вместе, я доверяла ему свою жизнь на трассе. А теперь стоим и разговариваем, как чужие.

Фред, будто прочитав мои мысли, вздохнул и провел рукой по лицу.

— Слушай, я хочу тебе кое-что сказать, — начал он. — Давно хотел, но все случая не было. Или гордость мешала. Но сейчас, глядя на тебя… Я не обижаюсь больше, Регин. Совсем.

Я подняла на него глаза. Он говорил искренне, я это чувствовала.

— Правда?

— Правда, — Фред усмехнулся уголком губ. — Долго думал, переживал, злился. А потом понял одну простую вещь.

— Какую?

— Я был просто хорошим гоночным инженером для тебя. Я диктовал и делал все правильно. Но между нами не было той искры, того слияния, которое нужно для настоящего экипажа. Мы были профессионалами. А вы с Дэном — одно целое.

Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает комок. Не от боли — от облегчения. От того, что этот разговор наконец случился.

— Фред, я не хотела тебя обидеть, — сказала я тихо. — Тогда, в больнице. Я просто…

— Я знаю, — перебил он. — Я все знаю, Регин. Ты не выбирала между нами. Ты просто встретила своего человека. И это не моя вина и не моя заслуга. Так сложилось…

Он помолчал, глядя на взлетающий самолет.

— Знаешь, я ведь тоже нашел, — сказал он вдруг. — Линда. Она другая. С ней я чувствую себя нужным. Не просто инженером, а партнером. Понимаешь?