Надежда Чародейская
Скотч на полу

Глава 1. Скотч на полу

Алиса

В моей новой квартире пахло краской, деревом и абсолютной, ничем не нарушенной тишиной. Это был лучший запах в моей жизни.

Я медленно прошлась по гостиной, провела ладонью по гладкой стене и улыбнулась как идиотка. Три комнаты. Три. У меня никогда в жизни не было трёх комнат. В общаге я ютилась в капсуле два на три метра с вечно храпящей соседкой и тараканами, которых мы называли по именам. Теперь у меня — своя кухня, свой санузел и даже балкон с видом на университетский парк.

— Ну здравствуй, новая жизнь, — прошептала я и плюхнулась на диван, всё ещё затянутый фабричной плёнкой.

В дверь постучали. Я вздрогнула. Ключи были только у меня и у коменданта. Неужели проверка?

На пороге стояла Карина. Рыжая, веснушчатая, с двумя огромными пакетами и бутылкой шампанского, торчащей из сумки.

— Соседка, мать твою, вызывали? — она ввалилась внутрь, даже не дожидаясь приглашения. — Ого! Да тут целые хоромы! Показывай, где моя комната.

— У тебя своя общага, забыла?

— Забудь это страшное слово, — Карина уже деловито обследовала кухню, распахивая шкафчики. — Мы в элитном жилье. Мы теперь — элита. А элита пьёт шампанское из горлышка. Где стаканы?

Я засмеялась. С Кариной мы дружили с первого курса. Она была как ураган — сносила всё на своём пути, но каким-то чудом всегда оставляла после себя порядок. Мы были абсолютно разными. Я — чёрные водолазки, чертежи до трёх ночи и вечный страх не оправдать ожиданий. Карина — цветные шоперы, спонтанные поездки и философия «будь что будет». Может, поэтому мы и дополняли друг друга.

— За победу! — Карина протянула мне стакан с шампанским. — За архитектурный гений Алису Ветрову, которая сделала этих профессоров и выбила себе квартиру.

— За квартиру, — чокнулась я. — И за то, чтобы меня никто здесь не трогал. Мне нужен покой. Диплом сам себя не начертит.

— Скучно живёшь, Ветрова.

— Зато стабильно.

Шампанское приятно пузырилось в горле. Мы сидели прямо на полу, потому что мебели ещё почти не было. Я расстелила свои чертежи, Карина комментировала их дикими идеями вроде «добавь аквариум в стену» и «а давай построим дом-печенье».

Всё было идеально.

До того момента, как в замке повернулся ключ.

Мы замерли. Переглянулись.

— Ты кого-то ждёшь? — одними губами спросила Карина.

Я помотала головой. Сердце ухнуло в пятки. Ключи есть только у коменданта, а комендант в такое время…

Дверь распахнулась.

В коридор ввалились трое. Две девицы в чём-то блестящем и едва доходящем до середины бедра. И парень.

Он был высоким — настолько, что едва не касался макушкой дверного косяка. Светлые волосы в художественном беспорядке, очки в толстой чёрной оправе, расстёгнутая на груди рубашка. Он смеялся чему-то, слегка покачиваясь, и даже со своего места я уловила запах дорогого алкоголя и ещё чего-то — парфюма с нотками сандала, кажется.

— О, — сказал он, заметив нас. Улыбнулся — ленивой, слегка презрительной улыбкой. — А вы кто? Новая прислуга отца?

Карина поперхнулась шампанским. Я медленно поднялась с пола.

— Это моя квартира, — сказала я таким голосом, от которого даже профессор Ветров (не родственник, однофамилец) обычно заикался. — А вы, собственно, кто?

— Твоя? — парень обвёл помещение расфокусированным взглядом. — Забавно. Мой отец купил эту квартиру, когда я ещё в школе учился. Так что технически — она моя.

— Технически, — я скрестила руки на груди, — она предоставлена победителю архитектурного конкурса. То есть мне. Официально. На бумаге. С печатью.

— На бумаге с печатью, — передразнил он. — Страшная женщина. Девочки, вы слышите? Бумага. С печатью.

Девицы захихикали. Я узнала одну из них — кажется, с факультета дизайна. Вторая была мне незнакома.

— Вали, — коротко сказала Карина, поднимаясь и становясь рядом со мной. — У нас девичник, ты не вписываешься в дресс-код.

— А ты мне нравишься, рыжая, — хмыкнул парень. — Но проблема в том, что я никуда не пойду. Потому что я теперь здесь живу.

— Что?!

Он обвёл рукой пространство:

— Отец. Воспитательный момент. Типа — хватит прожигать жизнь, сынок, поживи отдельно, закрой хвосты, напиши курсовую. Ну и всё такое. — он зевнул. — Так что привыкайте. Я Даниил. Можно Дэн. Можно «эй ты, убери носки». Мне плевать.

Я стояла как громом поражённая.

— Ты — сын ректора, — тихо сказала я.

— Бинго, — он ткнул в меня пальцем. — Приз в студию. Завтра папа позвонит и всё тебе объяснит. А пока — давай договоримся: ты не лезешь ко мне, я, так уж и быть, не привожу сюда друзей каждую ночь. Мир?

— Ага, — кивнула я. — Мир.

И молча отправилась на кухню.

Карина двинулась за мной. Девицы Дэна что-то зашептали ему на ухо, явно недовольные таким раскладом. Я не слушала.

На кухне я открыла ящик, который заприметила ещё днём. Хозяйственный набор: молоток, гвозди, изолента и… да. Широкий строительный скотч. То, что надо.

— Что ты задумала? — прошептала Карина.

— Увидишь.

Я вернулась в гостиную с мотком скотча в руке. Дэн как раз провожал своих девиц — видимо, они всё же решили не оставаться. Захлопнув за ними дверь, он обернулся ко мне.

— Что это у тебя? — он кивнул на скотч.

— Демаркация границ.

— Чего?

Не отвечая, я присела на корточки и аккуратно приклеила полоску скотча ровно посередине коридора. Затем продлила её на кухню и гостиную. Ровная серебряная линия разделила квартиру пополам.

— Вот, — я выпрямилась и отряхнула руки. — Это моя половина. А это — твоя. Если переступишь линию без моего разрешения, я воткну тебе карандаш в глаз.

Дэн уставился на меня. Очки слегка съехали на кончик носа. Он молчал.

— У меня много карандашей, — добавила я на всякий случай. — И все остро заточены.

Пауза затянулась. Я уже приготовилась к новой порции сарказма или угрозам позвонить папочке. Но Дэн вдруг медленно стянул очки, протёр их краем рубашки и снова надел.

Потом посмотрел на меня. Уже без ленивого презрения. По-другому — цепко, остро, с искрой интереса.

— А ты забавная, Ветрова, — сказал он. — Ладно. Принимаю правила игры.

Он шагнул на свою половину, демонстративно опустился на диван — свой диван, на пыльной плёнке — и закинул ноги на подлокотник.

— Спокойной ночи, соседка, — бросил он, не глядя на меня. — И да — храплю я громко. Тоже предупреждаю заранее.

Карина тихо присвистнула у меня за спиной.

А я стояла над своей полоской скотча и понимала, что мой «идеальный покой» только что накрылся медным тазом. Причём тазом дизайнерским, дорогим и абсолютно мне не нужным.

Утро началось с запаха кофе. Чужого кофе — в моей кухне. На моей плите.

Я вышла из спальни, завернувшись в плед, и обнаружила Дэна на его половине кухни. Он стоял ко мне спиной, в одних домашних штанах, и варил кофе в турке. На его половине столешницы уже выстроилась батарея баночек: кофе в зёрнах, сахар, сливки в стеклянной бутылочке.

— Доброе утро, соседка, — не оборачиваясь, произнёс он. — Кофе хочешь?

— Это подкуп?

— Это гостеприимство. Ты же у нас за правильные манеры. Бумаги. Печати.

Я проигнорировала шпильку. Пересекла линию скотча — свою линию — и включила чайник на своей половине плиты.

— Я пью чай.

— Скучно живёшь, Ветрова.

— Это мой девиз, — буркнула я.

— А я слышал, ты гений, — он наконец обернулся. Без очков его глаза оказались серо-голубыми, и это было нечестно. Нечестно — иметь такие глаза, такой торс и при этом быть таким… таким… — Все профессора говорят: «Ах, Ветрова, новый Корбюзье». А пьёшь чай из пакетиков.

— Чай из пакетиков экономит время. А время — единственный невосполнимый ресурс, — отчеканила я. — В отличие от отцовских денег.

Он хмыкнул, но не обиделся. Просто взял свою турку и налил кофе в маленькую чашку — фарфоровую, явно привезённую с собой.

— Ладно, экономистка. Давай к делу. Отец сказал, что ты в курсе ситуации.

— Мне никто ничего не говорил.

— Значит, сейчас узнаешь.

Телефон Дэна зажужжал на столешнице. Он бросил взгляд на экран и кивнул мне:

— Ответь. Это папа. Он любит громкую связь. Говорит — это дисциплинирует.

Я не двинулась с места. Тогда он сам нажал на приём и включил громкую связь.

Из динамика раздался сухой голос ректора Рихтера — голос, который я сотни раз слышала на лекциях и собраниях.

— Даниил. Ты в квартире?

— Доброе утро, папа. Да, я в квартире. Со мной Алиса Ветрова, можешь поздороваться.

— Доброе утро, Виктор Эдуардович, — сказала я чуть громче, чем нужно.

— Алиса, доброе, — голос ректора едва заметно потеплел. — Прошу прощения за обстоятельства. Мой сын временно поживёт с вами. Это не наказание для вас, а воспитательная мера для него.

— Я поняла.

— Даниил должен закрыть две задолженности и написать курсовую по архитектурной акустике до конца семестра. Если не справится — отчисление и армия. Вы, Алиса, будете… скажем так, его куратором. Поможете с материалом. Взамен квартира останется в вашем распоряжении до защиты диплома. Если откажетесь — комендант подберёт другого жильца.

У меня внутри всё оборвалось. Другого жильца. То есть — обратно в общагу? К храпящей соседке и тараканам?

— Я поняла, — повторила я.

— Вот и славно. Даниил, не разочаруй меня.

Гудки.

Дэн отсалютовал телефону чашкой кофе.

— Вот так, Ветрова. Мы в одной лодке. Или, точнее, на одном скотче.

Он улыбнулся — на этот раз почти по-человечески. Почти. В этой улыбке всё равно читался вызов.

А я подумала о том, что в лодке с таким как он можно либо доплыть до берега, либо утонуть. И что-то мне подсказывало: утонуть — более вероятный сценарий.

Но квартиру я терять не собиралась.

— Ладно, Рихтер, — сказала я, доставая свой чайный пакетик. — Будем учиться жить вместе. Но правила устанавливаю я.

— Какие ещё правила?

Я достала из папки лист бумаги и положила на разделительную линию скотча.

— Пункт первый. Никаких гостей после десяти вечера. Пункт второй. Грязная посуда не копится. Пункт третий. Ты ходишь на пары, и я проверяю. Пункт четвёртый…

— Стоп-стоп-стоп, — он поднял руки. — Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Дэн посмотрел на лист, потом на меня. В его глазах плясали чёртики.

— А знаешь что, Ветрова? — медленно сказал он. — Ты мне начинаешь нравиться.

— Это ненадолго, — пообещала я. — Читай правила.

И он — о чудо — начал читать.

Так началась наша совместная жизнь. Жизнь, в которой одна полоска скотча отделяла ненависть от чего-то совершенно другого. И никто из нас тогда не догадывался, чем всё обернётся.

Глава 2. Правила созданы, чтобы их нарушать

Дэн

Утро понедельника — худшее изобретение человечества. Кто вообще решил, что пары должны начинаться в восемь тридцать? Садист. Однозначно садист с архитектурным образованием.

Я лежал на своём диване, пялился в потолок и слушал, как на половине Ветровой что-то шуршит, звенит и двигается. Девушка-тайфун. Она встала в шесть утра. В шесть! В выходной! И уже успела, кажется, переделать все дела, которые нормальные люди откладывают на неделю.

— Рихтер! — её голос раздался ровно над моим ухом.

Я подскочил. Она стояла прямо надо мной, переступив линию скотча. В руке — стакан с водой.

— Только попробуй, — предупредил я, отползая к спинке дивана.

— Подъём. У тебя первая пара — архитектурная акустика. Профессор Сомов не любит опозданий.

— Сомов — зануда.

— Сомов — твой научный руководитель по курсовой. Вставай.

Она выглядела до неприличия бодрой. Чёрная водолазка, волосы собраны в высокий хвост, в руке неизменный карандаш. Наверное, она с ним и спит.

— Ветрова, скажи честно: тебя в детстве уронили в чан с ответственностью?

— В чан с амбициями, — поправила она. — И если ты не встанешь через пять минут, я вылью воду.

— Ты не посмеешь.

Она приподняла стакан.

— Ты меня совсем не знаешь, Рихтер.

Я знал. Я видел её всего сутки, но уже понял: эта посмеет. Эта и из пушки выстрелит, если пообещала.

— Ладно, — я спустил ноги на пол. — Но кофе. Сначала кофе.

— Кофе на твоей половине. Моё дело — доставить твою тушку на пару.

Буркнув что-то нечленораздельное, я поплёлся на кухню. На моей половине всё было нетронуто — Ветрова, надо отдать ей должное, свято соблюдала границу. Я включил кофемашину и покосился на неё.

Она сидела за столом на своей половине, уткнувшись в планшет. Чертила что-то быстрыми, точными движениями. Я невольно засмотрелся. В её лице, когда она работала, появлялось что-то завораживающее. Полная концентрация. Будто весь мир исчезал, оставляя только линии на экране.

— Что чертишь? — спросил я.

Она вздрогнула — не ожидала вопроса.

— Дипломный проект. Концепт общественного центра.

— Покажешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты ещё даже курсовую не начал, Рихтер. Сначала докажи, что ты не безнадёжен.

Я усмехнулся. А она умела бить по больному.

— А если я не безнадёжен? Если я, может быть, даже талантлив?

— Талант без дисциплины — это просто нераскрытый потенциал, — отчеканила она. — То есть ноль. Пустое место.

— Ого. Тебе бы мотивационные плакаты рисовать.

Кофе был готов. Я сделал глоток и почувствовал, как жизнь медленно возвращается в тело.

— Ладно, Ветрова. Уговорила. Идём на твою акустику.

— На твою акустику.

— На нашу, — я подмигнул ей. — Мы же теперь в одной лодке, забыла?

Она закатила глаза так выразительно, что я чуть не зааплодировал.

До университета мы шли порознь — Ветрова на три шага впереди, я сзади, делая вид, что мы вообще не знакомы. Так было проще. Я не горел желанием объяснять знакомым, почему я иду на пары с главной заучкой потока.

Хотя кого я обманываю. Объяснять пришлось бы в первую очередь Мирону. А Мирон — это отдельная история.

Мирон Коваль ждал меня у входа в аудиторию. Здоровенный, плечи — во весь дверной проём, лицо ангела и кулаки кузнеца. Сын простого автослесаря, попавший в архитектурный по олимпиаде. Учился на бюджете, получал стипендию, подрабатывал по ночам. В общем, полная моя противоположность. За это я его и уважал.

— О, — сказал Мирон, глядя на меня поверх телефона. — Ты живой. И даже без перегара. Чудеса.

— Сам в шоке, — я хлопнул его по плечу. — Знакомься, это моя новая соседка. Алиса Ветрова.

Ветрова замерла на полпути к двери. Обернулась. Смерила Мирона быстрым взглядом — архитекторским, оценивающим пропорции.

— Очень приятно, — сказала она нейтрально.

— Ветрова? — Мирон оживился. — Та самая Ветрова? Которая выиграла конкурс с проектом мобильного жилья для северных регионов?

Я удивлённо уставился на Алису. Она слегка покраснела. Совсем чуть-чуть — но я заметил.

— Вы следите за конкурсами? — спросила она.

— Я слежу за людьми, которые реально что-то умеют, — пожал плечами Мирон. — Ваш проект был мощным. Особенно решение с трансформируемыми модулями.

— Спасибо, — Ветрова явно растерялась. Она не привыкла, когда её хвалят. Интересно.

— Ладно, архитектурные гении, — перебил я. — У нас сейчас акустика. Сомов. Кошмар и ужас.

— Сомов — лучший спец по акустике в стране, — возразила Ветрова. — Между прочим.

— Вот именно. Поэтому его пары — кошмар и ужас.

Мирон хохотнул, и мы втроём вошли в аудиторию.

Профессор Сомов оказался именно таким, каким я его представлял: сухой, высокий, с усами как у моржа и голосом, способным разрезать сталь. Он говорил о звуковых волнах, диффузии и реверберации так, будто читал лекцию самой Вселенной о её ошибках.

Я честно пытался слушать. Правда. Но где-то на пятнадцатой минуте мой мозг начал отключаться. Я достал телефон. Открыл игру. Потом закрыл. Посмотрел в окно. Потом на Ветрову.

Она сидела через два ряда от меня и записывала каждое слово. Её карандаш летал по бумаге, и я вдруг заметил, что она не просто конспектирует — она рисует. Прямо во время лекции. Схемы, диаграммы, какие-то объёмные модели от руки.

Это было красиво. Я таких скетчей даже у старшекурсников не видел. У неё была школа. Настоящая.

— Рихтер! — голос Сомова ударил как хлыст. — Повторите, что я только что сказал!

Я медленно поднялся.

— Вы сказали, что звук в замкнутом пространстве ведёт себя как испуганная кошка, — произнёс я. — Мечется, ищет выход и орёт, если его зажать.

В аудитории повисла тишина. Потом кто-то прыснул. Потом ещё кто-то.

Сомов побагровел.

— Рихтер, вы… вы… — он запнулся. — Остроумно. Но не точно. Останьтесь после пары.

Ветрова обернулась и посмотрела на меня. Я пожал плечами. А что я такого сказал? По-моему, отличная метафора.

После пары Сомов долго и нудно объяснял мне, что я бездельник, что мой отец разочарован, и что если я не напишу курсовую, меня ждёт армия. Я слушал, кивал и думал о том, что кошка — действительно хорошая метафора. Может, даже использовать её в работе.

Когда я вышел из аудитории, в коридоре меня ждала Ветрова.

— Ты специально, — сказала она.

— Что специально?

— Специально его провоцируешь. Зачем?

Я прислонился к стене.

— Может, мне скучно, Ветрова. Может, я не вижу смысла во всём этом. Архитектура, акустика, дипломы… Ради чего? Чтобы строить торговые центры для тех, у кого и так всё есть?

Она молчала. Я думал, она начнёт спорить. Но она просто стояла и смотрела на меня. И взгляд у неё был — не осуждающий. Скорее, изучающий.

— Знаешь, что сказал твой отец на открытии этого корпуса? — тихо спросила она.

— Понятия не имею.

— Он сказал: «Архитектура — это не стены. Это пространство, в котором человек либо счастлив, либо нет. И наша задача — сделать его счастливым».

Я моргнул. Отец говорил это? Я не слышал. Я вообще редко его слушал в последние годы.

— Мой отец — архитектор, — продолжила Ветрова. — Был архитектором. Он умер, когда мне было пятнадцать. Его последний проект так и не построили — не хватило денег. Но я помню, как он говорил: «Алиска, дом — это живое существо. Он дышит. Он слышит. И если архитектор сделал ошибку, дом будет кричать». — Она помолчала. — Поэтому я здесь. Чтобы строить дома, которые не кричат.

Я не нашёлся что ответить. В горле вдруг пересохло.

— Твой отец был хорошим архитектором, — сказал я наконец.

— Лучшим.

— Покажешь мне его проект?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Что-то в нём изменилось — ушла колючесть, появилась осторожная теплота.

— Может быть, — сказала она. — Если ты начнёшь ходить на пары без фокусов.

— Договорились, Ветрова.

— И напишешь первую главу курсовой.

— Не наглей.

Она улыбнулась. Впервые — по-настоящему, не саркастически. И от этой улыбки у меня внутри что-то странно дрогнуло.

— Ладно, Рихтер, — сказала она. — Пойдём домой. У тебя по плану чтение учебника.

— Чтение учебника? Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я составила расписание. На месяц вперёд.

— Ты чудовище, Ветрова.

— Я твой куратор, Рихтер. Привыкай.

И мы пошли через университетский парк. Она — на шаг впереди, я — следом. Но теперь между нами не было трёх шагов расстояния. Один. Может, полтора.

Дома нас ждал сюрприз.

Карина сидела на кухне — точнее, на моей половине кухни, — и деловито раскладывала какие-то баночки.

— Привет, голубки! — радостно объявила она. — Я тут принесла масочки для лица. Будем расслабляться!

— Карина! — Ветрова всплеснула руками. — Это не твоя половина!

— Ой, да ладно, подумаешь, полоска скотча. Это же символично!

— Это правила, — твёрдо сказала Ветрова.

— Правила созданы, чтобы их нарушать! — Карина подмигнула мне. — Правда, Дэн?

— Мне нравится эта девушка, — сказал я и плюхнулся на диван.

Ветрова застонала. Карина засмеялась. А я вдруг поймал себя на мысли, что всё это — скотч, учебники, крики Сомова и нашествие подруг с масками — начало мне нравиться. Не так чтобы очень. Но чуть-чуть.

Совсем чуть-чуть.

Вечером, когда Карина ушла, а Ветрова засела за свои чертежи, я включил ноутбук и открыл пустой документ. Курсовая. Архитектурная акустика.

Я тупо смотрел на мигающий курсор.

А потом написал первую строчку: «Звук в замкнутом пространстве ведёт себя как испуганная кошка».

Удалять не стал.

Глава 3. Трещина в броне

Алиса

Утро среды началось с катастрофы.

Нет, не так. Утро среды началось с того, что я обнаружила Дэна спящим на моей половине дивана.

Он лежал, свернувшись калачиком, поджав под себя мою подушку — мою! — и тихо посапывал. Светлые волосы разметались по тёмной обивке. Очки валялись на полу. Одна рука свесилась вниз и почти касалась линии скотча.

Я замерла с чашкой чая в руке. В голове билась одна мысль: он переступил границу. Физически. Буквально. Вторгся на мою территорию.

Но почему-то мне не хотелось его будить.

Я стояла и смотрела на него, наверное, целую минуту. Во сне лицо Дэна было совсем другим — не наглым, не насмешливым. Беззащитным, что ли. Мальчишеским. И я вдруг заметила, какие у него длинные ресницы. Это было нечестно. У парней вообще не должно быть таких ресниц.

— Нравлюсь? — пробормотал он, не открывая глаз.

Я подпрыгнула на месте, едва не расплескав чай.

— Ты спал! — выпалила я обвинительно.

— Уже нет. — Он потянулся, как большой ленивый кот, и приоткрыл один глаз. — Ты пялилась. Я чувствовал.

— Я не пялилась. Я оценивала масштаб нарушения.

— Чего?

— Ты на моей половине, Рихтер.

Он приподнялся на локте, оглядел диван, потом скотч на полу и хмыкнул.

— Действительно. Как я здесь оказался?

— Это ты мне скажи.

— Лунатизм? — предположил он. — Или, может быть, твоя половина дивана удобнее моей. Ты не пробовала сравнивать?

— Вставай.

— Не хочу. У тебя тут уютно.

— Рихтер!

— Ладно-ладно, — он медленно, очень медленно поднялся и пересёк линию скотча. — Счастлива?

— Безумно.

Он подобрал очки, водрузил их на нос и направился на кухню. Уже оттуда донеслось:

— Кстати, твой чай остыл.

Я посмотрела на чашку. Действительно. Чёрт.

На утреннюю пробежку я вышла в отвратительном настроении. Бег всегда помогал мне привести мысли в порядок, но сегодня мысли категорически отказывались упорядочиваться. Они крутились вокруг одного человека.

Даниил Рихтер. Сын ректора. Мажор. Бездельник. Провокатор. И — неожиданно — человек, который написал первую страницу курсовой.

Я видела её вчера вечером. Он оставил ноутбук открытым. Я не специально подглядывала — просто проходила мимо. И прочитала пару абзацев.

Это было… хорошо.

Не «хорошо для бездельника». А просто хорошо. Живо, образно, с неожиданными метафорами. «Звук как испуганная кошка» — я улыбнулась, вспомнив фразу Сомову. В тексте эта метафора раскрывалась так изящно, что я бы никогда не подумала, что автор — человек, не сдавший две сессии.

Кто ты такой, Даниил Рихтер? И почему прячешься за маской?

Университетский парк был пуст. Только я и мои мысли. И ещё кто-то — я услышала шаги сзади.

Я обернулась.

Меня догонял Мирон Коваль. Огромный, в растянутой футболке с логотипом какого-то рок-фестиваля, он бежал легко, будто весил в два раза меньше.

— Ветрова! — он поравнялся со мной. — Тоже бегаешь по утрам?

— Каждую среду и пятницу.

— А я каждый день. Надо форму держать. — Он хлопнул себя по животу, на котором, честно говоря, не было ни грамма лишнего. — Бокс.

— Ты боксёр?

— Бывший. Сейчас так, для себя.

Мы побежали рядом. С Мироном было легко молчать — он не заполнял паузы пустой болтовнёй. Я поймала себя на мысли, что он мне нравится. Не как парень — как человек. Открытый, простой, без двойного дна.

— Как там наш общий знакомый? — спросил он. — Не сильно тебя достаёт?

— Дэн? — я пожала плечами. — Терпимо.

— Терпимо — это уже победа, — усмехнулся Мирон. — Обычно от него сбегают через неделю.

— Я не сбегаю. У меня квартира на кону.

— А, точно. Слышал про ваш договор. — Он помолчал. — Знаешь, Дэн — он не такой, каким хочет казаться.

— Уже поняла.

— Его мать умерла. Давно, ему было тринадцать. После этого он с отцом разругался в хлам. Виктор Эдуардович — хороший мужик, но эмоций не показывает вообще. А Дэну нужны были эмоции. Он их искал где мог. — Мирон вздохнул. — В общем, не суди строго.

Я вспомнила слова Дэна в коридоре. «Архитектура — это не стены. Это пространство, в котором человек либо счастлив, либо нет». Он цитировал отца. Он всё слышал.

— Я не сужу, — сказала я.

— Вот и правильно.

Мы сделали ещё круг по парку. У фонтана Мирон попрощался — ему надо было на подработку. А я осталась сидеть на скамейке, запыхавшаяся, вспотевшая и странно взволнованная.

Смерть матери. Разрыв с отцом. Одиночество, замаскированное под вечеринки и сарказм.

Чёрт. Я не хотела этого знать. Не хотела понимать его. Потому что понимать — значит сочувствовать. А сочувствовать — значит сближаться.

А сближаться с Даниилом Рихтером было опасно.

В квартиру я вернулась с твёрдым намерением сохранять дистанцию. Профессиональные отношения. Куратор — подопечный. Ничего личного.

План провалился в ту же секунду, как я открыла дверь.

В гостиной сидел Дэн — и не один. Рядом с ним на диване расположилась девица. Та самая, с факультета дизайна, которую я видела в первый вечер. Блондинка с идеальной укладкой и улыбкой акулы.

— Ой, — сказала она, увидев меня. — А ты, наверное, соседка? Данечка рассказывал.

Данечка.

— Алиса, — сухо представилась я. — А вы?..

— Лера, — она улыбнулась шире. — Лера Соболева. Мы с Даней старые друзья.

Соболева. Я вспомнила. Дочь главного спонсора университета. Семья владела строительной компанией. На факультете её не любили, но боялись — могла испортить карьеру одним звонком отца.

— Очень приятно, — сказала я, не испытывая ни капли приятности.

— Взаимно! — проворковала Лера. — Данечка, ты не говорил, что твоя соседка — та самая Ветрова. Героиня конкурса.

— Не думал, что тебе интересно, — Дэн говорил лениво, но я заметила, как напряглись его плечи. Ему было некомфортно. Хорошо.

— Мне всё интересно, что связано с тобой, — Лера провела пальцем по его руке. — Особенно теперь, когда вы живёте вместе. Как это… мило.

— Мы не вместе живём, — отрезала я. — Мы делим квартиру по необходимости. У нас договор.

— Договор? — Лера рассмеялась. — Как романтично.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь едкое, но меня опередил телефонный звонок.

Я взглянула на экран. Комендант.

— Извините, — бросила я и вышла в коридор.

— Алло?

— Ветрова? Это комендант Григорьев. Слушай, тут такое дело. Поступила жалоба.

— Жалоба? На что?

— На нарушение правил проживания. Якобы ты пускаешь в квартиру посторонних. Устраиваешь вечеринки. Мешаешь соседям.

У меня кровь отхлынула от лица.

— Это неправда.

— Я понимаю. Но жалоба официальная. Придётся провести проверку. Если подтвердится — договор аренды будет расторгнут.

— Но… кто подал жалобу?

— Анонимно. — Комендант помолчал. — Ветрова, ты хорошая студентка. Я не хочу тебя выселять. Но будь осторожна. И держи квартиру в порядке.

Гудки.

Я стояла в коридоре, сжимая телефон. Жалоба. Анонимная. Кто-то хотел, чтобы я вылетела из квартиры.

В голове сразу всплыл образ Леры Соболевой. Её акулья улыбка. Её сладкий голос.

«Как романтично».

Я вернулась в гостиную.

— Лера, — сказала я ледяным тоном. — Могу я поговорить с тобой наедине?

Дэн поднял бровь. Лера изобразила удивление.

— Конечно. Что-то случилось?

Мы вышли на балкон. Я закрыла за собой дверь.

— Это ты подала жалобу?

Лера посмотрела на меня. Маска любезности медленно сползла с её лица, обнажив что-то холодное и расчётливое.

— О чём ты?

— Ты прекрасно знаешь о чём. Жалоба коменданту. Нарушение правил проживания. Анонимно.

— Алиса, милая, — она улыбнулась, но теперь улыбка была другой. Острой. — Я не понимаю, о чём ты говоришь. Но если у тебя проблемы с жильём — может, это знак?

— Какой знак?

— Что тебе не место в этой квартире. И вообще… — она шагнула ближе. — Дэн — мой. Мы встречались. Мы снова будем вместе. А ты — просто временная помеха. Так что не усложняй.

Она повернулась и ушла, цокая каблуками. Хлопнула входная дверь.

Я осталась на балконе. Внутри бушевала ярость.

Дэн появился через минуту. Встал в дверях, сунув руки в карманы.

— Что это было?

— Твоя бывшая, — процедила я, — пытается меня выселить.

— Что?

— Она подала жалобу. Анонимную. Теперь комендант грозится расторгнуть договор.

Дэн побледнел. Я никогда не видела его таким — без тени улыбки, без сарказма. Только злость. Холодная, сжатая.

— Я разберусь.

— Не надо. Это мои проблемы.

— Это наши проблемы, — отрезал он. — Лера — моя ошибка. И я её исправлю.

Он развернулся и вышел. Через минуту хлопнула входная дверь.

Я опустилась на стул. В голове был сумбур. Жалоба. Лера. Дэн, который вдруг стал серьёзным и злым. И где-то на периферии — странное, тёплое чувство: он сказал «наши проблемы». Не «твои». Наши.

Это ничего не значит, сказала я себе. Просто слова.

Но почему-то стало чуть легче.

Вечером пришла Карина с тортиком. Потому что у Карины на любой кризис был торт.

— Значит так, — заявила она, раскладывая десерт по тарелкам (на моей половине стола, разумеется). — План действий. Пункт первый: вычисляем, кто подал жалобу.

— Я знаю кто. Лера Соболева.

— О, эта змея. — Карина закатила глаза. — Ну, это даже хорошо.

— Хорошо?!

— Конечно! Змею легче поймать, когда знаешь, где у неё нора. Пункт второй: мы доказываем, что жалоба ложная.

— Как?

— А вот тут начинается самое интересное. — Карина заговорщицки понизила голос. — У нас же есть козырь. Твой сосед.

— Дэн?

— Именно. Он сын ректора. Он может подтвердить, что в квартире тишина и порядок. К тому же он явно на твоей стороне.

— С чего ты взяла?

— Алиса, милая моя. Ты видела его лицо, когда ты сказала про жалобу? Он был готов убивать. Ради тебя.

Я почувствовала, как краснею.

— Не выдумывай. Просто квартира нужна и ему.

— Ага, конечно. — Карина подмигнула. — Ладно, не буду тебя смущать. Но ты подумай над моими словами.

Я взяла кусок торта. Шоколадный. Мой любимый.

— Карин, а как ты вообще попала в квартиру? У тебя же нет ключей.

— Ой, — она сделала невинное лицо. — Ты оставила дверь открытой. С кем не бывает.

— Я не оставляла.

— Значит, судьба.

Я вздохнула. С Кариной спорить было бесполезно.

Дэн вернулся поздно ночью. Я уже лежала в постели и слышала, как он тихо прошёл на свою половину. Остановился у линии скотча. Постоял.

— Ветрова, — позвал он шёпотом.

Я не ответила. Притворилась спящей.

— Я всё уладил, — сказал он в темноту. — Жалобу отзовут. Не спрашивай как.

Тишина.

— Спи спокойно, соседка.

Шаги. Скрип дивана.

Я лежала с открытыми глазами и улыбалась. И ненавидела себя за эту улыбку.

Глава 4. Шрам

Дэн

Лера жила в башне «Федерация» — разумеется, в пентхаусе с панорамным видом на Москву-реку. Её отец владел тремя этажами в этом муравейнике из стекла и бетона. Я бывал здесь раньше — когда мы ещё встречались. Тогда мне казалось, что это круто: собственный бассейн, подогреваемые полы, прислуга, которая приносит шампанское по щелчку пальцев.

Теперь меня тошнило от одного вида этого дома.

Консьерж узнал меня и пропустил без вопросов — видимо, Лера не потрудилась вычеркнуть меня из списка гостей. Или специально оставила. С неё станется.

Я поднялся на лифте на сороковой этаж и нажал на звонок. Лера открыла почти сразу, будто ждала. На ней был шёлковый халат, волосы распущены, на губах та самая акулья улыбка.

— Данечка! — проворковала она. — Как быстро ты примчался. Я думала, ты хотя бы до вечера продержишься.

— Отзовёшь жалобу, — сказал я без предисловий.

— Проходи. — Она отступила вглубь прихожей. — Поговорим как цивилизованные люди. Шампанского?

— Я серьёзно, Лера.

— Я тоже. — Её улыбка стала жёстче. — Либо ты заходишь и мы разговариваем, либо я ничего не отзываю. Выбирай.

Я вошёл. В гостиной ничего не изменилось с тех пор, как я был здесь в последний раз — всё та же белая кожаная мебель, стеклянные столики, абстрактная живопись на стенах. Дорого. Стерильно. Бездушно.

Лера опустилась на диван, закинула ногу на ногу. Халат слегка распахнулся, но я смотрел только ей в глаза. Это был бой. И она это знала.

— Значит так, Данечка, — начала она. — Жалоба — это только начало. Я могу сделать так, что твою драгоценную соседку выселят в двадцать четыре часа. Мой отец спонсирует университет, забыл? Один звонок — и у коменданта найдутся новые основания.

— Зачем тебе это?

— А ты не понимаешь? — она подалась вперёд. — Ты унизил меня. Бросил. Ради чего? Ради вечеринок, друзей, этой твоей напускной свободы. А теперь ты живёшь с какой-то нищенкой, которая выиграла конкурс. Ты — со мной! Со мной, понимаешь? А не с ней.

Я смотрел на Леру и вспоминал, как мы познакомились. Два года назад, на приёме у отца. Она была красива, остроумна, цинична — мы совпали в этом. Но довольно быстро я понял, что за блестящим фасадом скрывается пустота. Ей не нужен был я. Ей нужен был аксессуар. Сын ректора. Красивый парень на фотографиях. Статус.

Я ушёл через четыре месяца. Она не простила.

— Ты закончила? — спросил я ровно.

— Нет. Я только начинаю. — Она встала и подошла ко мне почти вплотную. — Данечка, я даю тебе шанс. Прямо сейчас. Ты возвращаешься. Мы забываем эту глупую ссору. И твоя соседка живёт спокойно в своей жалкой квартирке.

Повисла пауза. Я смотрел на Леру — на её идеальное лицо, дорогой халат, маникюр за сотню тысяч — и не чувствовал ничего. Вообще. Только усталость и лёгкое отвращение.

— Нет, — сказал я.

— Что?

— Нет. Я не вернусь.

— Тогда Ветрова вылетает. Завтра же.

Я покачал головой:

— Не вылетит. Потому что если ты это сделаешь, я пойду к твоему отцу. И расскажу ему про тот аудит. Помнишь? Тот самый, который ты просила меня «не замечать». Про откаты на стройматериалах. Про поддельные накладные.

Лицо Леры застыло. Краска медленно отхлынула от щёк.

— Ты блефуешь.

— Проверь.

Я не блефовал. Когда мы встречались, Лера проболталась о махинациях отца. Тогда мне было плевать — чужая стройка, чужие деньги. Но кое-какие документы у меня сохранились. На всякий случай. Спасибо паранойе, которой меня наградил отец.

Лера молчала. Акулья улыбка исчезла. Теперь на меня смотрела загнанная в угол хищница.

— Ты не посмеешь, — прошептала она.

— Ещё как посмею. — Я развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился и бросил через плечо: — Жалобу отзовёшь до конца дня. И больше не трогаешь Ветрову. Тогда я забуду про аудит.

— Ты пожалеешь, — голос Леры дрожал от ярости.

— Уже, — сказал я. — Уже пожалел, что вообще с тобой связался.

Дверь захлопнулась за моей спиной. В лифте я прижался лбом к холодному зеркалу и выдохнул. Руки дрожали. Я только что налёг на рычаг, который мог уничтожить бизнес целой семьи. Или меня самого. Идиот. Какой же я идиот.

Но когда я представил лицо Ветровой, её упрямый подбородок и этот дурацкий строительный скотч, я понял: я бы сделал это снова. Не раздумывая.

Когда же ты успела стать такой важной, а, Ветрова?

После визита к Лере нужно было заехать к отцу. Я откладывал этот разговор уже месяц — с тех пор как он объявил ультиматум. Но теперь дело касалось не только меня. Жалоба, проверка, Лера — во всём этом был и его интерес. Он спонсор, с которым ссориться нельзя.

Кабинет ректора находился в главном корпусе, на третьем этаже. Я поднимался по лестнице и вспоминал, как бегал здесь в детстве, когда мать ещё была жива. Она работала на кафедре истории искусств и часто брала меня с собой. Я сидел в углу аудитории, рисовал что-то в блокноте и слушал её голос — мелодичный, тёплый. Она могла говорить о готических соборах так, что даже я, десятилетний пацан, заслушивался.

А потом она умерла. И я перестал рисовать.

Отец был в кабинете один. Сидел за массивным дубовым столом, перебирал бумаги. Когда я вошёл, он поднял голову и снял очки.

— Даниил. Я не вызывал тебя.

— Я сам пришёл. — Я сел напротив без приглашения. — Надо поговорить.

— Слушаю.

Отец всегда так говорил. Не «рад тебя видеть», не «как дела». «Слушаю». Как будто я был очередным посетителем.

— По поводу квартиры и Алисы Ветровой, — начал я. — Поступила ложная жалоба. От Леры Соболевой.

Отец нахмурился:

— Соболевой? Дочь Игоря Семёновича?

— Да. Она хочет, чтобы Ветрову выселили. Из личных мотивов.

— Каких?

— Я с ней встречался. Теперь не встречаюсь. Она злится.

Отец помолчал. Потом откинулся в кресле и посмотрел на меня долгим взглядом. Под этим взглядом я всегда чувствовал себя неудачником.

— Ты понимаешь, что Игорь Семёнович — наш ключевой спонсор? Его компания строит новый лабораторный корпус.

— Понимаю.

— И ты готов поссорить университет с главным инвестором ради… — он сделал паузу, — студентки?

— Дело не в студентке. Дело в справедливости. — Я услышал собственный голос и сам удивился. Справедливость? Я? Тот самый Даниил Рихтер, который всегда плевал на правила?

Отец, кажется, тоже удивился. Его бровь едва заметно дрогнула.