Елена Ивакина
Красные ногти

Глава 1.

Дверь открылась медленно — будто сама сомневалась, стоит ли впускать эту женщину в мой маленький кабинет.

Ирина зашла.

Сразу видно — чужая. Сгорбленная, тихая, глаза бегают, руки прижимает к груди, словно боится, что у неё их отнимут.

— Присаживайтесь, — сказала я.

Она молчала. Осмотрелась. На стенах — плакаты с дизайнами ногтей, баночки с лаками, тепло лампочки. Но в её взгляде — холод.

Как будто всё это ей не нужно.

Я взяла её руки.

Пальцы холодные, кожа сухая. Рабочие руки. Не женские — солдатские.

Я привыкла к разным — у кого с кольцами, у кого с мозолями. Но в этих руках что-то дрожало, будто память.

— Какие хотите ногти? — спросила я, как обычно.

Она помолчала. Потом подняла взгляд.

— Длинные. Красные. Острые.

Я едва не усмехнулась. Ей? С её серым свитером и взглядом загнанной кошки?

Но не сказала ни слова. Просто кивнула.

— Хорошо. Красные, так красные.

Тишина. Только шуршание пилочки, лёгкий запах лака.

Она смотрела в одну точку, будто где-то там, за стеной, шёл её прошлый фильм.

— Вы давно решили? — спросила я, чтобы разбавить воздух.

— Сегодня. Проснулась — и поняла, хочу.

Интересно. Иногда красный — это просто цвет. А иногда — крик.

Я работала медленно. Дала ей время.

Потом спросила:

— Страшно?

— Всего боюсь, — ответила она тихо. — Даже себя.

Её голос был тонкий, почти детский. Я вдруг почувствовала, как внутри поднимается жалость, но и что-то другое — уважение, что ли.

Она хоть и дрожала, но пришла. Решилась.

Когда лампа зажглась, красный лак вспыхнул, будто огонь.

Она долго смотрела на свои руки.

И улыбнулась — первая, робкая, почти невидимая улыбка.

— Никогда не думала, что это… так красиво, — сказала она.

Я ответила просто:

— Это вы красивые. Ногти — только зеркало.

Она молчала. Потом посмотрела на меня с удивлением, словно впервые кто-то сказал ей что-то доброе без причины.

Мы обе замолчали.

А в воздухе вдруг стало светло. Не от лампы — от чего-то другого.

Иногда достаточно просто покрасить ногти, чтобы впервые за долгое время увидеть кровь жизни в себе.

Глава 2.

У Ирины была собака.

Маленькая, белая, пушистая — мультипу по имени Герда.

Подарок мужа на десятилетие свадьбы.

Тогда всё ещё было хорошо. Тогда казалось — навсегда.

Геннадий вручил коробку, перевязанную лентой, и сказал:

— Это тебе. Чтобы не скучала, когда я в рейсе.

Ирина смеялась, гладила щенка, а он, такой крошечный, но уверенный, смотрел на неё с теплом.

Она не знала, что когда-нибудь этот взгляд станет холоднее льда.

Теперь Герда была её единственной постоянной радостью.

Когда всё развалилось, когда дом опустел и зазвенела тишина — именно Герда спасала.

Маленький комочек жизни, который дышал рядом, тёпло, ритмично, без слов.

По утрам Ирина надевала куртку, шарф, брала поводок.

Герда прыгала, виляла хвостом, радовалась — как будто мир не рушился, как будто предательства не существует.

Они шли по аллее вдоль старых тополей. Снег хрустел. Воздух пах железом и холодом.

Ирина говорила с ней, как с человеком:

— Ну что, Гердочка, опять он не звонил… Может, и к лучшему, да?

Собака смотрела снизу вверх — внимательными глазами, умными, почти человеческими.

Ирина улыбалась. Иногда плакала.

Герда молчала. Но это было то молчание, в котором есть понимание.

Когда начались слухи про Ангелину, всё стало серо и грязно...

Соседи шептались, подруги исчезли, муж — чужой.

Однажды она просто увидела фото.

Он и блондинка. На фоне кафе. Улыбаются.

Ирина застыла.

Мир сжался до одной точки — этого снимка.

Герда тихо подошла, положила голову ей на колени.

Она сидела так долго, глядя в экран, не чувствуя, как слёзы падают на белую шерсть.

Собака не дёрнулась. Только вздохнула.

Вечером, когда Геннадий вернулся, она молчала.

Он говорил что-то раздражённое, оправдывался, обвинял, путался.

Герда зарычала — впервые.

Тихо, глухо, как будто чувствовала то, чего Ирина не могла сказать.

— Замолчи свою шавку, — бросил он.

Ирина обняла Герду.

— Не смей. Это моя Герда.

Она впервые сказала «моя» с таким жаром, будто отвоевала хоть что-то у разрушенного мира.

Потом всё покатилось.

Он ушёл. Возвращался. Снова уходил.

А Герда оставалась.

Спала у ног, ждала у двери, приносила тапок, когда хозяйка плакала.

По ночам Ирина слушала, как собака дышит рядом, и шептала:

— Ты у меня одна. Только ты.

Иногда ей казалось, что Герда всё понимает — каждую паузу, каждый вздох.

В её глазах было столько верности, сколько не помещается ни в одном человеке.