Бажаник. Семь сфер. Книга XIX. Мелодия Пробуждения.

Глава 1. Нота, рождённая тишиной

«В начале была Тишина. И Тишина эта была не пустотой, а обещанием. Обещанием, что однажды прозвучит первый звук — и всё изменится. Каждый ребёнок, рождающийся в мир, приносит с собой отголосок этого первого звука. Нужно только услышать. Нужно только настроиться. Нужно только не побояться запеть».

Из «Книги Акаши», том «Изначальный Аккорд», с пометкой Марии Бажаник

Мира просыпается от внутренней ноты — «Си» четвёртой октавы, частоты Сахасрары. Пчёлы, дуб, колокола — всё резонирует с ней. Слепой музыкант Арон опознаёт в девочке носительницу одной из семи нот Изначального Аккорда. Турнир «Сияние» в Вене — не просто конкурс, а древний ритуал сбора. Мира, её родители и Обсидиан отправляются в путь.

Глава 2. Турнир «Сияние» и первые созвучия

«Музыка — это искусство, которое находится ближе всех к слезам и к смеху. Ибо она не нуждается в словах, чтобы передать то, что словами передать невозможно. И когда два голоса, настроенные на одну волну, встречаются в аккорде — это не просто созвучие. Это узнавание. Это встреча двух душ, которые когда-то были одной».

Иоганн Вольфганг фон Гёте, в пересказе Арона

Вена открывается Мире как город двух слоёв — обычного и Акашического, населённого Моцартами-эхо и Бетховенскими тенями. В первом туре она знакомится с шестерыми носителями остальных нот: Лейлой, Матео, Акирой, Фрейей, Кваме и Софией. Их голоса — живая магия. Ночью происходит первое нападение Теневой Гармонии.

Глава 3. Теневая Гармония и первый конфликт

«Диссонанс — это не отсутствие гармонии. Это гармония, которая ещё не нашла своего разрешения. Так и зло: это добро, которое забыло свою мелодию. Задача целителя — не уничтожить диссонанс, а вернуть его в тональность».

Из трактата «О звуке и тишине» Хранителей Акаши

Носители делятся своими историями — боли, потерь, обретения дара. Утром они впервые пробуют спеть вместе, и рождается Аккорд, очищающий орган Брукнера от фальшивой ноты. Вечером Маэстро Безмолвия наносит удар: Диссониты, Скрижали и Вой Бездны атакуют в фойе. Объединённый Аккорд отражает атаку. Маэстро отступает, но обещает вернуться.

Глава 4. Лабиринт отражений и камень памяти

«Память — это не архив. Это музыка, которая продолжает звучать после того, как умолкли инструменты. Ибо то, что мы помним, — это и есть наша истинная песня».

Мария Васильевна Бажаник, из дневника

Второй тур — в Зеркальном Зале Шёнбрунна. Мира не может петь: страх глушит её голос. Обсидиан и Арон ведут её в Лабиринт Отражений под залом, где обитает Мнемозина Звука. Там Мира переживает воспоминания Моцарта, Бетховена и девочки из гетто, встречает свою тень и принимает её. Из Лабиринта она выходит с лунным селенитом — «Слезой Мнемозины» — и поёт так, что зеркала сияют радугой.

Глава 5. Собор Святого Стефана и Сфера Воли

«Воля — это не громкий приказ. Воля — это тихая нота, которая звучит в самом центре твоей души и говорит: „Встань. Спой. Даже если никто не услышит“».

Павел Андреевич, из наставлений, записанных Мирой

Маэстро похищает Акиру и запирает его в Камере Абсолютного Безмолвия — древнем творении Сайленса. Носители и союзники спускаются в крипту Собора Святого Стефана. Артём, Алиса и Обсидиан сражаются со Скрижалями; Алиса получает удар по Вишудхе и теряет голос. Павел Андреевич дистанционно учит носителей беззвучному волевому пению. Мира поёт ноту «Си» сквозь тишину, и Акира, услышав её сердцем, разбивает Камеру изнутри.

Глава 6. Венская опера и дуэль голосов

«Гнев — это тоже музыка. Это огонь, который сжигает, но который может и согреть — если направить его в правильное русло. Проблема не в гневе. Проблема в том, что мы не умеем его петь».

Из беседы Миры с Екатериной

Полуфинал. На сцену выходит Какофон — юноша, чей голос украден Маэстро и заменён фальшивой нотой. Его пение сеет хаос и ненависть. Мира, используя Зеркальную Сферу и поддержку остальных носителей, вступает в дуэль. Она видит за какофонией мальчика Габриэля из церковного хора. Аккорд вырывает фальшивую ноту, и Габриэль обретает истинный голос — «Си-бемоль», ноту прощения.

Глава 7. Зал Моцарта и Ткачиха Снов

«Сон — это музыка, которую мы слышим, когда закрываем глаза. Не пытайся запомнить такую мелодию. Просто позволь ей звучать внутри. Когда придёт время, она сама напомнит о себе».

Архитектор Снов

Ночь перед финалом. Архитектор и Маара проводят Миру в Акашу — в Зал Моцарта, где Ткачиха Снов (Клото) прядёт нити мелодий. Она показывает Мире историю Алессио и Эйры: великая любовь, жертва, падение в тишину. Лахесис открывает, что осколки песни Эйры хранятся у семи Защитников. Чтобы исцелить Маэстро, Мира должна собрать их воедино. Атропос благословляет её.

Глава 8. Финал в Музикферайне

«Семь нот. Семь цветов. Семь сфер. Семь душ. Когда они сливаются в одну — рождается не просто аккорд. Рождается мир».

Из древнего свитка Акаши

Золотой зал Музикферайна. Семеро носителей, семь Защитников, семь даров — всё сливается в Аккорд. Первый Певец возрождается. Маэстро Безмолвия наносит последний удар: Оркестр Безмолвия атакует, но союзники — Артём, Алиса, Обсидиан, Сайленс, Септимус, все Защитники — встают на защиту. Мира поёт песню Эйры — «Си-бемоль» прощения, — и Маэстро (Алессио) вспоминает, кто он. Его лёд тает. Он прощён и уходит в монастырь учиться слушать.

Глава 9. Возвращение в Ольховку

«Дом — это не место. Дом — это аккорд. И когда ты возвращаешься домой, твоя нота находит свою тональность, и всё вдруг начинает звучать правильно».

Мария Васильевна Бажаник

Мира и её друзья прощаются с носителями и возвращаются домой. Ольховка встречает её колокольным звоном и объятиями. Сад поёт для неё. Шорохов дарит свой старый хирургический камертон. В разговоре с Обсидианом Мира осознаёт: её путь — учить. Над дубом загорается двадцатое кольцо — музыкальное.

Глава 10. Школа Звука

«Исцелять можно по-разному. Но самый короткий путь к душе лежит через музыку. Потому что душа — это и есть музыка, просто мы забыли об этом».

Анна Степановна

Открытие Школы Звука в Ольховке. Мастер-классы шестерых носителей: Лейла учит корневому пению, Матео — эмоциональному освобождению, Акира — волевому звуку, Фрейя — сердечным колыбельным, Кваме — правдивому ритму, София — интуитивной импровизации. История Ивана Семёновича, потерявшего речь после инсульта и вернувшего её через пение. Разоблачение и исцеление Ирмы — бывшей шпионки Маэстро. Отчётный концерт: поют все.

Глава 11. Симфония Мира (Эпилог)

«Каждый человек — это нота. Каждая жизнь — это мелодия. А вместе мы — симфония, которую Бог пишет на нотном стане вечности. И наша задача — не сфальшивить. А если сфальшивим — взять следующую ноту и исправить диссонанс гармонией».

Мира Бажаник

Прошёл год. Первый Фестиваль Пробуждения в Ольховке. Собираются все: носители, Защитники, союзники, ученики, духи, даже Алессио (через весть). Алиса дарит картину «Симфония» — живую астральную фотографию всех участников. Мира и весь зал исполняют «Симфонию Мира» в семи частях. Первый Певец сходит по Звучащей Радуге, и среди душ, идущих к свету, Мира видит Эйру и Марию Васильевну Бажаник. Картина оживает, её свет разливается по миру, творя маленькие чудеса. Над дубом загорается двадцать второе, всецветное кольцо. Эпилог: несколько лет спустя к Мире приходит новый ученик, и она даёт ему свой камертон. Музыка продолжается.

Предисловие автора

Дорогой читатель!

Девятнадцатая книга — о музыке. О той музыке, которая звучит не снаружи, а внутри. О семи нотах, которые соответствуют семи сферам. О голосе, который может исцелять — если он поёт правду. И о том, что каждый человек — это песня, ожидающая, чтобы её спели.

Мира выросла. Из девочки, вернувшейся с Порога, из подростка, чья душа помнит холод Коцита и тепло родительских рук, она стала молодой женщиной, которая знает цену тишине и силу звука. Её дар — не просто красивый голос. Это способность резонировать с душами других. Слышать тех, кого не слышит никто. Возвращать голос тем, кто его потерял. В этой книге она впервые выходит в большой мир — на Международный Песенный Турнир «Сияние», где под маской состязания скрывается древний ритуал собирания Изначального Аккорда. Ей предстоит встретить шестерых носителей других нот, сразиться с Теневой Гармонией — падшими Хранителями Звука, — и пройти через испытания, которые заставят её не только петь, но и понять, ради чего она поёт.

Но эта книга — не только о Мире. Она о каждом из нас. О том, что у каждого есть своя нота, свой тембр, своя песня. О том, что страх можно спеть — и он отступит. Боль можно пропеть — и она станет легче. Обиду можно выплакать в мелодию — и она превратится в прощение. Мы живём в мире, полном шума, и часто не слышим собственного голоса. А он есть. Он всегда есть. Просто нужно остановиться, замолчать и прислушаться.

В этой книге, как и в предыдущих, звучат голоса друзей и пациентов, учеников и учителей. Вы встретите знакомых героев — Артёма и Алису, которые, как всегда, рядом с дочерью; Обсидиана, бывший Хаос, а ныне Восьмой Элемент и лучший друг Миры; Анну Степановну, чьи голыши по-прежнему замыкают беду; слепого музыканта Арона, который слышит мир глубже зрячих; и многих других. А также познакомитесь с новыми — юными певцами из Ирана, Аргентины, Японии, Швеции, Ганы и Франции, чьи голоса несут шесть нот Изначального Аккорда.

Эта книга — о том, что гармония невозможна без диссонанса. Что даже самая глубокая тишина — не враг, а пространство для новой песни. И что любовь, пропетая в голос, способна растопить лёд, который копился тысячелетиями.

Я писал её, слушая музыку — и ту, что звучит в мире, и ту, что звучит внутри. Если, читая, вы услышите свою ноту — значит, всё было не зря. Пойте. Исцеляйтесь. Делитесь светом.

Живите. Любите. Светите. И слушайте.

Артём Бажаник (автор)

Ольховка, в год, когда зажглось двадцать первое кольцо

Глава 1. Нота, рождённая тишиной

«В начале была Тишина. И Тишина эта была не пустотой, а обещанием. Обещанием, что однажды прозвучит первый звук — и всё изменится. Каждый ребёнок, рождающийся в мир, приносит с собой отголосок этого первого звука. Нужно только услышать. Нужно только настроиться. Нужно только не побояться запеть».

Из «Книги Акаши», том «Изначальный Аккорд», с пометкой Марии Бажаник на полях: «Мира, когда ты прочтёшь это — знай: ты и есть та нота, которую ждали»

Из дневника Миры

Сегодня я проснулась от звука, которого нет. Это странно звучит, правда? Как можно проснуться от того, чего нет? Но я проснулась. Внутри меня, где-то глубоко-глубоко, за грудной клеткой, за сердцем, за всеми словами, которые я когда-либо говорила, — звенит нота. Одна-единственная. Она не громкая. Она как… как если бы звезда научилась петь, но пела бы не для всех, а только для меня.

Я попробовала её напеть. Мама услышала из кухни, пришла и долго стояла в дверях, глядя на меня. У неё было странное лицо — не испуганное, нет. Скорее, узнающее. Как будто она ждала этой ноты шестнадцать лет и наконец дождалась.

— Что это? — спросила я.

— Ты, — ответила она. — Просто ты.

Я не понимаю, что происходит. Но кажется, начинается что-то важное. Что-то, ради чего я возвращалась с Порога.

Мира Бажаник проснулась в пять часов утра — и не от будильника. Будильник молчал, ему ещё предстояло зазвенеть через час. Она проснулась от звука, который шёл не снаружи, а изнутри. От одной-единственной ноты — чистой, высокой, прозрачной, — которая вибрировала где-то в основании черепа, там, где Алиса когда-то показывала ей на схеме Сахасрару, коронную сферу.

Нота не была громкой. Но она была настойчивой. Она не требовала внимания — она его приглашала. Как приглашает к столу аромат свежего хлеба. Как приглашает к разговору тишина, когда ты остаёшься наедине с близким человеком и понимаешь, что слова не нужны.

Мира села на кровати и прислушалась. Нота звучала — и вибрировала не только в голове. Она спускалась по позвоночнику, как тёплая вода: от макушки к межбровью (там, где Аджна, синяя сфера воображения), к горлу (Вишудха, голубая сфера голоса), к груди (Анахата, зелёная сфера сердца), к солнечному сплетению (Манипура, жёлтая сфера воли), к животу (Свадхистхана, оранжевая сфера эмоций), к основанию позвоночника (Муладхара, красная сфера корня). И оттуда — в землю, в корни дуба, в воду пруда, в тёплые ульи Деда Егора.

Она попробовала её напеть. «Си-и-и-и…» — потянула она, и нота вышла из горла легко, без усилия, словно только и ждала, чтобы её выпустили. Вибрация наполнила комнату, и в тот же миг:

— Стакан на тумбочке зазвенел в ответ — тонко, серебристо, как хрустальный колокольчик.

— За окном, в предрассветных сумерках, проснулся соловей — и запел ту же ноту, только октавой ниже.

— Где-то далеко, на пасеке, пчёлы Деда Егора загудели громче, и их гудение — низкое, басовитое — сложилось с нотой Миры в аккорд.

— А в комнату вошла Алиса, босая, в накинутом на плечи плаще, и остановилась на пороге с таким выражением лица, какое бывает у человека, который много лет хранил секрет — и наконец понял, что время пришло.

— Мам, — сказала Мира, перестав петь. — Что это?

Алиса прошла к кровати, села рядом и взяла дочь за руку. Её пальцы были холодными — она, видимо, долго стояла у окна в мастерской.

— Это твоя нота, — сказала она. — Та, которую ты принесла с собой, когда родилась. Та, которую мы с папой слышали, когда ты лежала в коме, а потом открыла глаза. Та, которую ты пела на Пороге, чтобы вернуться.

— Я не помню, чтобы я пела на Пороге.

— Ты пела не голосом. Ты пела душой. И эта нота — отпечаток твоей души. Сегодня она проснулась. Это значит, что ты готова. К чему — я пока не знаю. Но папа уже связался с Ароном. Он ждёт нас в полдень.

Мира долго молчала, прислушиваясь к затихающей вибрации внутри. Потом спросила:

— Арон — это тот слепой музыкант? Который помог пробудить Алконост?

— Да. И он сказал, что твоя нота — это «Си» четвёртой октавы. Частота 494 герц. Частота Сахасрары. Частота, на которой поют те, кто стоит на пороге между мирами. Ты стоишь на этом пороге с самого рождения, Мира. Просто сегодня ты впервые это услышала.

Утро в Ольховке начиналось обычно: крик петухов, скрип калиток, запах дыма из труб. Но сегодня к привычным звукам и запахам примешивалось что-то иное. Необычное. Необъяснимое.

Первым заметил Дед Егор. Он вышел на пасеку в шесть утра — и замер с открытым ртом. Его пчёлы, всегда послушные и работящие, выстроились в воздухе необычным узором: они летали не хаотично, а кругами, образуя гигантскую фигуру — семилучевую звезду. Каждый луч был одного из цветов радуги — пчёлы, сами того не ведая, собирались в группы по окраске хитина, и эта окраска складывалась в спектр от красного до фиолетового. А в центре звезды, где должна была быть пустота, висела одна-единственная пчела — золотая матка, — и гудела на одной ноте. Той самой. «Си».

— Мать честная, — прошептал Дед Егор, снимая шапку. — Никак Мира проснулась.

Второй заметила Лорелея. Вода в пруду, всегда спокойная и зеркальная, пошла кругами — ровно семью, один внутри другого. Каждый круг светился своим цветом, и если смотреть сверху, пруд напоминал огромную радужную мишень. В центре, куда сходились все круги, из воды поднялся маленький фонтанчик — и запел. Не зажурчал, а именно запел: тихо, прозрачно, как стеклянная флейта.

Третьим заметил Обсидиан. Он спал в корнях дуба, свернувшись в своей излюбленной форме — чёрного кота с белой звездой на лбу. Но нота разбудила и его. Он открыл глаза — и его зрачки, обычно глубокие и тёмные, как сама Бездна, засияли фиолетовым. Он впервые за долгое время почувствовал вибрацию, которая не была ни угрозой, ни просьбой. Это было приветствие. Одна часть Творения узнавала другую.

— Она поёт, — произнёс Обсидиан вслух, и его голос, всё ещё непривычный ему самому, прозвучал с оттенком удивления. — Она поёт, как пел Первый. Только тише. Только… человечнее.

Старый дуб, под которым он сидел, загудел в ответ — низко, басовито. Это была нота «До», частота 256 герц, частота Муладхары. Дуб Офиона всегда отвечал на вибрации корня. Но сегодня он отвечал не Офиону — он отвечал Мире.

А потом зазвонили колокола. Не церковные — в Ольховке церковь стояла заброшенной уже много лет, и колокола её давно не звенели. Но сегодня они зазвенели сами собой — тихо, приглушённо, словно пробуя голос после долгого молчания. Анна Степановна, проходившая мимо с ведром воды, остановилась и перекрестилась — не от страха, а от благоговения.

— Началось, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Мария Васильевна говорила: «Когда внучка моя запоёт, даже мёртвые колокола проснутся». А я, старая, не верила. А зря.

К полудню в саду собрались все. Не по приказу, не по расписанию — просто пришли. Ученики Школы самоисцеления, жившие в Ольховке, почувствовали странное волнение в сферах и потянулись к дубу, как подсолнухи тянутся к солнцу. Михаил пришёл, оставив хоспис на попечение старшей медсестры. Елена пришла с Ваней, который, едва войдя в сад, сказал: «Мама, тут звенит». Георгий пришёл с гитарой, сам не зная зачем. Павел Андреевич — с неизменным голышом в кармане. Даже Вера, обычно тихая и незаметная, пришла с альбомом для рисования, хотя ещё не знала, что будет рисовать.

Артём стоял у дуба и смотрел на дочь. Он видел её ауру — и не мог оторвать глаз. Обычно аура Миры была мягкой, золотисто-розовой, с лёгкими фиолетовыми проблесками Сахасрары. Но сегодня она сияла. Над её макушкой вращался маленький фиолетовый вихрь — точь-в-точь такой, какой Артём видел у себя, когда впервые пробудил коронную сферу. Но у Миры этот вихрь был не пробуждением — он был раскрытием. Как будто цветок, который спал шестнадцать лет, наконец распустил лепестки.

— Пап, — сказала Мира, подходя к нему. — Мне страшно.

— Мне тоже, — честно ответил Артём. — Мне было страшно, когда я впервые услышал свою ноту. Мне было страшно, когда я впервые активировал сферу. Мне было страшно, когда я спускался в ад за тобой. Страх — это нормально. Страх — это компас. Он показывает, что ты идёшь туда, куда нужно.

— А если я не справлюсь?

— А если справишься? — он улыбнулся. — Ты уже справилась с тем, с чем не справляются взрослые. Ты вернулась с Порога. Ты нарисовала Хаосу его отражение. Ты научила Обсидиана смеяться. Одна нота — это ерунда по сравнению с этим.

Мира хотела ответить, но в этот момент воздух над садом сгустился — и из него, как из складки реальности, вышел Арон.

Слепой музыкант почти не изменился с тех пор, как помог пробудить Алконост. Всё та же скрипка в футляре за спиной, всё тот же длинный плащ, всё те же закрытые глаза, которые, однако, видели больше, чем глаза зрячих. Он опирался на плечо своего спутника — молодого Киннара по имени Рави, чьи крылья были сложены под плащом, но золотистые перья всё равно пробивались сквозь ткань, как солнечные лучи.

— Я слышал твою ноту, — сказал Арон вместо приветствия. Голос его был спокоен, но в нём звучало что-то новое — не тревога, а скорее глубокое, сосредоточенное внимание. — Я слышал её за тысячу миль отсюда. Она разбудила струны на моей скрипке — все четыре зазвенели разом, хотя я к ним не прикасался. Такое бывает раз в столетие. А может, и реже.

Он повернулся к Мире — безошибочно, как поворачиваются к источнику звука, хотя Мира сейчас молчала.

— Девочка, ты знаешь, что такое 494 герца?

— Частота Сахасрары, — ответила Мира. — Мама рассказывала.

— Это не просто частота. Это голос тех, кто стоит на пороге. Пророки, святые, великие музыканты — все они слышали эту ноту, когда к ним приходило откровение. Бах слышал её, когда писал «Страсти по Матфею». Моцарт слышал её, когда сочинял «Реквием», и думал, что это ангелы поют ему прощание. Бетховен, уже глухой, слышал её внутри черепа — и записал в «Оде к радости» как ту самую высокую ноту, от которой у слушателей мурашки по коже. Ты — носительница этой ноты. Одна из семи. Последняя. «Си».

— Почему последняя?

— Потому что «Си» — это седьмая нота. Нота завершения. Нота, которая замыкает октаву и возвращает к «До». Без неё гамма неполна, аккорд не звучит, музыка рассыпается. Мир, в котором мы живём, построен на семи нотах. И сейчас эти ноты звучат вразнобой. Кто-то должен собрать их вместе.

— Я? — голос Миры дрогнул.

— Ты — одна из семи. Остальных шестерых ты встретишь на Турнире. Он называется «Сияние». Он пройдёт в Вене через месяц. И ты должна там быть.

За чаем в доме — Анна Степановна, конечно же, уже накрыла стол, хотя никто её об этом не просил, — Арон рассказал историю, которую Артём и Алиса слышали впервые, хотя, казалось, знали о мире всё.

— Давным-давно, ещё до того, как Офион обвил ось Земли, а Лорелея запела первый прилив, — начал Арон, и его голос приобрёл ту особую напевность, которая бывает у сказителей, — существовал Первый Певец. Его имя не сохранилось — оно слишком древнее, чтобы его могли произнести нынешние языки. Хранители Акаши называют его просто — Голос. Он был первым существом, которое нарушило Тишину. Не криком, не шумом — песней. И этой песней он сотворил всё, что есть: свет и тьму, пространство и время, материю и дух. Семь нот его песни стали семью слоями Творения. Семь сфер, которые вы, Бажаники, изучаете, — это эхо тех семи нот.

Он сделал глоток чая и продолжил:

— Когда Голос допел свою песню, он понял, что не может оставаться в творении, не нарушив его. Совершенный аккорд не терпит посторонних звуков. И тогда он рассыпался на семь нот — семь вибраций, которые разлетелись по вселенной и воплотились в души семи избранных. Не всегда, не в каждом поколении. Только когда миру грозит распад — когда гармония истончается, а Хаос (прости, Обсидиан) пытается просочиться сквозь щели, — семь нот рождаются снова. Они находят друг друга. И поют вместе. И тогда мир обновляется.

— А Турнир? — спросила Алиса. — «Сияние» — это что?

— Турнир — это не конкурс, — ответил Арон. — Это сбор. Древний механизм, созданный Хранителями Акаши. Он проходит раз в сто лет, всегда в Вене — городе, где музыкальная ткань мира особенно тонка. Под видом состязания юных вокалистов Хранители собирают носителей нот. И если все семеро споют вместе, Изначальный Аккорд прозвучит снова — и Голос возродится.

— А если не споют? — тихо спросила Мира.

Арон помолчал. Его слепые глаза, казалось, смотрели куда-то сквозь стены, сквозь сад, сквозь саму реальность.

— Тогда диссонанс усилится. Сферы людей начнут расстраиваться, как расстраивается инструмент, который долго не настраивали. Эмоции станут неуправляемыми. Воля ослабнет. Сердца очерствеют. Голоса лжи зазвучат громче голосов правды. Воображение иссякнет. И связь с космосом — с Сахасрарой — прервётся. Мир не умрёт. Но он станет… глухим.

Повисла тишина. Даже Ваня, обычно непоседливый, замер и смотрел на Арона широко раскрытыми глазами.

— Кто такие Хранители Акаши? — спросил Артём.

— Это те, кто слушает мир, — ответил Арон. — Акаша — это Хранилище Мировых Мелодий, эфирное пространство, где записаны все звуки, которые когда-либо звучали и которые ещё прозвучат. Хранители — не боги. Они — библиотекари. Архивариусы вибраций. Среди них есть те, кто верен свету, и те, кто пал. Павшие называют себя Теневой Гармонией. Их предводитель — Маэстро Безмолвия, некогда величайший из Хранителей. Он возжелал абсолютной тишины — тишины, в которой нет места даже дыханию. Он считает, что творение было ошибкой, и хочет «исправить» её, погрузив всё обратно в молчание. И если он доберётся до семи нот раньше, чем они споют вместе, — он заставит их замолчать. Навсегда.

— Значит, Турнир — это ещё и поле битвы, — медленно произнёс Артём.

— Да. Но битвы не мечами. Битвы голосами. И победит в ней не самый громкий, а самый чистый.

Вечером, когда гости разошлись, а Арон остался ночевать в доме для гостей (Синга, к его вящему удовольствию, разрешил Киннару Рави устроиться у себя под боком), Мира сидела на крыльце с Обсидианом и смотрела на звёзды.

Нота всё ещё звучала внутри — но теперь она была не тревожной, а успокаивающей. Как сердцебиение друга в темноте.

— Ты боишься, — констатировал Обсидиан. Он не спрашивал — он знал.

— Да.

— Это правильно. Когда я был Хаосом, я тоже боялся. Я боялся, что меня никогда не назовут по имени. Что я так и останусь пустотой. Но меня назвали. И я перестал быть пустотой.

— А вдруг я не справлюсь? Вдруг моя нота — недостаточно сильная?

Обсидиан повернул к ней свою кошачью голову, и его глаза-звёзды мягко засияли.

— Твоя нота вернула тебя с Порога. Она растопила лёд Коцита. Она заставила Шорохова заплакать. Этого недостаточно?

— Это было другое. Тогда я пела для себя. Для мамы с папой. Для жизни. А теперь — для всего мира.

— Нет, — сказал Обсидиан. — Ты и теперь будешь петь для себя. Просто твоё «я» стало больше. Оно включает в себя тех, кого ты встретишь. Тех, кого ты исцелишь. Тех, кто услышит твой голос и вспомнит, что они — не случайность, а часть аккорда. Это не страшно. Это — расширение.

Мира улыбнулась и почесала его за ухом. Обсидиан заурчал — низко, басовито, и в этом урчании слышалась та же нота «Си», только октавой ниже.

— Ты стал очень мудрым для бывшего Хаоса, — сказала она.

— Я учился у лучших, — ответил он.

На следующее утро, перед отъездом, ученики Школы собрались у дуба. Они пришли не с пустыми руками: Анна Степановна, таинственно улыбаясь, вынесла на крыльцо маленький свёрток.

— Это тебе, внучка, — сказала она. — От всех нас. Заряжали всей Школой, по очереди. Семь дней, семь молитв, семь трав.

Мира развернула свёрток. Внутри лежал камертон— не простой, а из горного хрусталя, прозрачный, как замёрзшая слеза. На его рукоятке были выгравированы семь лучей — по одному на каждую сферу. А внутри хрусталя, в самой сердцевине, пульсировала крошечная фиолетовая искра — та самая, которую Артём когда-то подарил Алисе, а Алиса передала дочери.

— Когда ударишь по нему, — объяснила Анна Степановна, — он будет звучать на твоей частоте. 494 герца. И этот звук будет слышен нам. Где бы ты ни была, мы будем знать, что ты в порядке. А если замолчит…

— Не замолчит, — твёрдо сказала Мира, сжимая камертон в ладони. — Я не дам ему замолчать.

Она обняла Анну Степановну, потом — каждого из учеников по очереди. Павел Андреевич, неуклюже похлопав её по плечу, сунул ей в карман маленький голыш — брат-близнец того, что носил сам. «Для воли», — буркнул он. Елена подарила ленту для волос, в которую были вплетены семь нитей — по цвету каждой сферы. «Для красоты и защиты», — сказала она. Михаил — маленькую иконку с изображением святой Цецилии, покровительницы музыкантов. «Я знаю, ты не очень верующая, — сказал он, — но Цецилия, говорят, тоже слышала музыку сфер. Пусть она будет с тобой».

И наконец, Алиса и Артём.

— Мы едем с тобой, — сказала Алиса тоном, не терпящим возражений. — Я буду рисовать твои выступления. Папа будет держать защиту. Обсидиан — прикрывать тылы. Мы — команда. И мы не отпускаем тебя одну.

— Я и не сомневалась, — улыбнулась Мира.

Перед тем как сесть в машину (старый «уазик» Михаила, который тот торжественно предоставил «для дела государственной важности»), Мира вдруг остановилась.

— Подождите, — сказала она. — Я хочу спеть. Здесь. Сейчас. Для сада.

Она вернулась к дубу, встала под его кроной и закрыла глаза. Камертон в её руке дрогнул — она легонько ударила им о ствол, и хрусталь запел. Та самая нота. «Си». Частота Сахасрары.

И Мира запела.

Это была не колыбельная, которой она убаюкивала Хаос. Не песня-прощение, которую она пела Шорохову. Это была Песнь Приветствия— мелодия без слов, состоявшая из одной-единственной ноты, но звучавшая так, словно в ней были все ноты сразу. Она приветствовала дуб. Пруд. Пчёл. Небо. Мать. Отца. Обсидиана. Всех учеников, стоявших с зажжёнными свечами. И саму себя — ту Миру, которая когда-то лежала в коме и не знала, вернётся ли.

И в ответ сад запел.

Дуб загудел басом — «До», корень.

Вода в пруду зазвенела — «Ре», эмоции.

Пчёлы зажужжали — «Ми», воля.

Яблони зашелестели — «Фа», сердце.

Ветер в кронах засвистел — «Соль», голос.

Солнечный свет преломился в паутине — «Ля», воображение.

А над всем этим, в вышине, засияло фиолетовое кольцо — «Си», космос.

Семь нот слились в один аккорд — и над Ольховкой, на одно короткое мгновение, возникла радуга. Не после дождя, а посреди ясного осеннего неба. Семицветная, яркая, живая.

— Ну вот, — прошептала Анна Степановна, вытирая глаза. — Поехали.

И они поехали.

«Музыка есть искусство, которое ближе всех подходит к слезам и воспоминаниям. Ибо она не нуждается в переводчике, чтобы говорить с душой напрямую».

Оскар Уайльд

«Камертон — это не просто инструмент для настройки. Это символ. Когда ты ударяешь по нему, ты спрашиваешь: «Кто я?» И если ты слушаешь внимательно, он отвечает: «Ты — та нота, которую мир ждал с начала времён».

Мария Васильевна Бажаник, из книги «Камни и сферы», глава «Горный хрусталь»

Гл