Этельреда Льюис, Альфред Хорн
Торговец Хорн. Жизнь и труды Альфреда Алоизиуса Хорна

ТОРГОВЕЦ ХОРН

Берег Слоновой Кости в семидесятые

Альфред Алоизиус Хорн, Этельреда Льюис

Перевод с английского — Владимир Давыдов

Обложка первого издания, 1927 г.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Книга, что вы держите в руках, устроена необычно. Формально её автор — Альфред Алоизиус Хорн, старик, зарабатывавший на жизнь продажей проволочных изделий по домам Йоханнесбурга в 1920-х годах. Но записывал эту книгу не он сам, а южноафриканская писательница Этельреда Льюис, что превратила еженедельные визиты бродячего торговца в литературный труд, — отсюда и двойной голос книги: собственные, чуть неуклюжие письменные главы Хорна о его молодости на Западном берегу Африки в 1870-е годы, и живые устные монологи, которыми он их предварял, — Льюис записывала их за ним слово в слово.

Раздельность этих двух голосов легко узнать: главы — это связный рассказ о путешествиях, торговле слоновой костью и каучуком, о храме тайного культа и о загадочной белой богине по имени Нина; а курсивные монологи в конце каждой главы — это уже сам старик Хорн, вспоминающий, отступающий, споря сам с собой и с невидимым собеседником.

Ещё одна особенность, о которой стоит предупредить заранее: сама книга — при всей своей документальной интонации — сочетает подлинные географические названия и племена с историей, которую невозможно проверить. Читайте её так, как читали в 1927 году, — с долей доверия и с долей понимающей улыбки.

Наконец, о самих названиях. Хорн вспоминал события полувековой давности, диктуя по памяти, — отсюда неизбежные разночтения в написании иных туземных имён и слов даже в оригинале (например, вождь Изоги в одних местах назван так, в других — Изогу). Переводчик, где это было возможно, привёл написание к единому виду, чтобы не запутать читателя там, где путаницы не было в самом смысле, — но сохранил все ключевые для сюжета имена и понятия неизменными. Список персонажей и краткий словарь туземных терминов, вынесенные, соответственно, в начало и в конец книги, помогут не потерять нить среди обилия непривычных слов, — но специально запоминать их не нужно: главное в этой книге — это история Нины, а не географический или этнографический справочник.

— Владимир Давыдов

КТО ЕСТЬ КТО

Главные герои

Альфред Алоизиус Хорн — рассказчик, торговец слоновой костью и каучуком на Западном берегу Африки в 1870-е годы, в старости — герой этой книги.

Этельреда Льюис — южноафриканская писательница, что записала рассказы Хорна и придала им форму книги.

Нина Т— — дочь английского торговца Джорджа Т—, в детстве отданная на воспитание жрецам как «Изага» («Изога»), богиня, что никогда не умирает; в конце книги — освобождённая и обвенчанная героиня.

Джордж Т— — покойный отец Нины, английский торговец, чья могила и чья тайна становятся одной из сюжетных линий книги.

Маленький Перу (в тексте также — мистер Грэм) — школьный друг Хорна из Перу, наследник серебряного состояния, что приезжает инкогнито помочь освободить Нину и в итоге женится на ней.

Спутники и союзники Хорна

Ренчаро — верный слуга и оруженосец Хорна, сын вождя камма с побережья.

Иволо (в одном месте у самой Льюис — Ивало) — старый поэт, лекарь и полководец, что сопровождает Хорна в его речных экспедициях, позже — торговец у вождя Апаке.

Матам — кровный брат Хорна из племени мпангве, сын вождя.

Апаке (Мбалвами, «дядюшка Апаке») — вождь окелли, «Наполеон Экватора», ближайший союзник Хорна во второй половине книги.

Торговые агенты

Герр Шифф(е) — местный агент немецкой фирмы «Карл Вёрман», друг и деловой партнёр Хорна.

Герр Буме (Бом) — молодой помощник Шиффа.

Синклер — начальник Хорна на станции «Хатсона и Куксона», осторожный шотландец-пресвитерианин.

Карлайл — главный агент фирмы в Габоне.

Жители Дома Джош и окрестностей

Пипи — знахарь-хирург, брат вождя Ритиго.

Ритиго (Ритига) — вождь, у которого Хорн служил помощником в начале карьеры.

Рембе Инджогу — король камма, «слон камма».

Изоги — его младший, меланхоличный брат (не путать с богиней Изогой/Изагой — это разные персонажи с похожими именами).

Изогу (Изога) — иной вождь, речной пират, разбитый Хорном в решающей битве за свободу судоходства.

Другие фигуры на реке

Эфангинанго — старый дружественный вождь, вместе с которым Хорн охотился на слона-негодяя Оджугу.

Нгогудема — верховный вождь мпангве и бимвул, что захватил караван Хорна и в итоге признал его правоту.

Джон Эрми — американо-туземный торговец на Огове.

Питер Нолан — механик буксира «Хайавата».

Мисс Хаскен — американская миссионерка, первая белая женщина у водопадов Самба.

Граф де Бразза — французский исследователь, основатель Браззавиля, друг и соперник Хорна.

Литературный наставник Хорна

Джордж Басси — реальный лондонский литератор, друг молодости Чарльза Диккенса; заочно упоминаемый Хорном как источник его собственных представлений о писательском мастерстве.

ГДЕ ВСЕ ПРОИСХОДИТ

Англия и путь туда

Ланкашир — родина Хорна на севере Англии, «страна сабо и шали»; Гилмосс и Фри — места его детства.

Ливерпуль — портовый город, откуда Хорн отплывает в Африку и куда торговцы возвращаются со своими капиталами (или не возвращаются).

Йоханнесбург — южноафриканский «Золотой Город», где полвека спустя постаревший Хорн диктует свои воспоминания Этельреде Льюис.

Мадейра (Фуншал) — португальский остров на пути из Европы в Африку; здесь же в финале книги обвенчаются Нина и Перу.

Западный берег Африки (побережье)

Мыс Пальмас, Гранд-Сесс — берег племени кру, откуда «Ангола» набирает гребцов-кру-боев.

Бонни — устье Нигера, владения вождя Ока Джумбо.

Старый Калабар — торговый порт неподалёку от Бонни.

Камерун — горы и побережье к югу от Калабара.

Габон (город и залив) — центр торговли фирмы «Хатсон и Куксон» на этом участке берега; современный Либревиль.

Элоби — остров, главный склад фирмы неподалёку от экватора.

Мыс Лопес — мыс у входа в реку Огове, опасное место, населённое орунгу — пиратами и работорговцами.

Ангола (городок) — селение в устье Огове, первая станция вверх по реке (не путать со страной Ангола южнее).

Фернандес-Ваз, Сетта-Камма — южные торговые пункты вдоль берега.

Габенда — порт в устье Конго, южная граница торговых плаваний Хорна.

Река Огове и её притоки

Огове — главная река книги, по которой Хорн поднимается вглубь Африки, торгуя и охотясь.

Адонимаонго (в других главах — Адимаонго) — главная внутренняя торговая станция «Хатсона и Куксона» на Огове.

Озеро Азинго — «прекраснейшее озеро на свете» с протокой от главной реки; неподалёку — священный городок Нины.

Остров Исанге — штаб-квартира, которую Хорн основывает для торговли с мпангве и ошеба.

Ангани (Анджуни) — крупный приток Огове, ведущий к водопадам Самба.

Водопады Самба — крупный невольничий рынок и горный город ивилиев в верховьях Ангани.

Страна ашира (Ашира) — земли выше водопадов Самба, куда Хорн проникает первым из белых.

Ремба-Кой — небольшая река, приток Ангани.

Озеро Энинга, озеро Элива-Мполо — внутренние озёра, соединённые с Огове протоками.

Кангве — холм с американской пресвитерианской миссией неподалёку от озера Азинго.

Дальше вглубь материка

Энгелла (в тексте также — Нгелла) — внутренние земли, куда Апаке имеет влияние через верховного вождя.

Браззавиль, Стэнли-Пул — новый город, основанный графом де Бразза в конце книги, положивший начало Французскому Конго.

Джорджтаун — таинственные древние развалины «за Островом Попугаев», куда Хорн возводит легенду о малагасийских старателях.

Родезия — южноафриканские земли, куда позже переберётся Хорн (упоминается в его позднейших монологах-воспоминаниях, вне основного действия книги).

МАГИЧЕСКИЕ РИТУАЛЫ И ПРАКТИКИ КОЛДУНОВ АФРИКИ

Посвящение в культ Изоги (глава VII)

Обряд, которому Хорн подвергается в Доме Джош: руки кладут на два священных предмета — хрусталь и тяжёлый камень, «огонь» и «воду», — а затем, под гул голосов «духов», из-за завесы выходит сама богиня, что никогда не умирает. Посвящаемый приносит священную клятву именем духа — «ранга яси», после чего считается полноправным членом братства.

Эгбо, кровное братство

Древний обычай, распространённый по всему Западному берегу: двое мужчин становятся кровными братьями, обменявшись каплями крови на куске сахарного тростника (в других случаях — просто хлеба). Хорн проходит этот обряд не раз — в том числе с Матамом, — и указывает, что именно братство Эгбо не раз спасало ему жизнь среди каннибалов.

Разоблачённое «бессмертие» знахаря (глава XI)

Странствующий знахарь из Азинго хвастается амулетом, будто бы делающим его неуязвимым для пуль, — и предлагает мпангве застрелить его в доказательство. Секрет фокуса (заряд из свинцово-графитовой пыли, рассыпающейся в воздухе) Хорн узнаёт заранее, обыскав спящего шарлатана. На публичном представлении Матам заряжает ружьё настоящей пулей — и «бессмертный» знахарь падает замертво уже навсегда.

Слепой король Энинга и перенос болезни

Вождь озера Энинга по собственной воле дал ослепить себя раскалённым железом, уверовав, что слепота позволит ему видеть духов и говорить с ними днём и ночью. За плату он «переносит» болезнь просителя на тело того, кто его якобы околдовал, — и туземцы верят в его чудеса безоговорочно, хотя сам Хорн прямо называет это место «рассадником некромантии».

Гадание на копьях войны и мира (глава XIV)

Улаживая межплеменной раздор после гибели мальчика-миссионера, Хорн застаёт древний обычай голосования: в землю ставят два копья — одно выкрашенное красным (война), другое обычное (почётный мир), — и все мужчины племени молча кладут счётную палочку у одного из них. Дважды подряд побеждает копьё мира — и кровопролития удаётся избежать.

КАРТА МАРШРУТА

Маршрут «Торговца Хорна»: Ливерпуль — Западный берег Африки — река Огове.

Карта из издания 1927 г. — «нарисована по памяти самим Торговцем Хорном» (оригинальная подпись).

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это великолепная книга, куда более хмельная, чем всё, что вам, пожалуй, доведётся встретить за день блуждания по книжным лавкам — где бы вы ни находились. Эти безыскусные воспоминания юности, странствовавшей когда-то давно по дикому краю, записанные неумелым пером в ночлежке Йоханнесбурга, подобны золотоносной руде того самого «так называемого золотого Города», как назвал бы его сам Альфред Алоизиус «Хорн», — с той лишь разницей, что доля золота в них куда выше. Ничего более сочного и полного самобытной мудрости, чем беседы в конце каждой главы, мне давно не встречалось. Правописание этого «Старого Гостя» — а он, несомненно, в своё время был весьма примечательным авантюристом в необработанном мире, — лучше всего описать как барственное, а смесь пресноватых оборотов с фразами несравненной меткости составляет блюдо, способное раздразнить аппетит самого пресыщенного едока.

Позвольте подать вам несколько закусок к столу:

«Эта охота на слона представляет собой недурной всплеск деятельности».

«Что есть поэзия, как не объедки суеверия».

«Квакеров, Мэм, я всегда считал выше всяких похвал».

«Несколько особ женского пола, разодетых, что твои шхуны, под всеми парусами…»

«Американцы — народ нравственный, если не считать убийств и всего такого».

«Охотники на крупную дичь — экваториальная банда головорезов, изводящих дикую природу ради того, что они называют трофеем».

«Как мальчишка в игрушечной лавке — Родс».

«Но правильнее всего в любой уважающей себя литературной книге помнить, что даже правду порой приходится утаивать, если она идёт вразрез с представлением обычного человека о действительности».

Уж мы-то, романисты, знаем, насколько это верно! Вложи в роман хоть кусочек жизни в точности такой, какая она есть, — и тотчас найдётся кто-нибудь, кто напишет тебе, что именно этот эпизод-то и невозможен.

«В Природе нет мягкости. Когда тебя изгоняют из стада — это навсегда. Я видел, как старый побитый вождь плакал, точно дитя. Никаких ран, заметьте. Просто сердце сломлено. Да, он знает: в естественном состоянии нет управы. Никаких газетных разговоров, чтобы его подпереть. Никакой хвалёной дипломатии. Он видит, что по всему солнечному свету написано „Конец“ — совсем как старый слон».

Однако закусками легко насытиться сверх меры. Довольно будет сказать, что и сам пудинг густо приправлен пряностями.

Миссис Этельреда Льюис, южноафриканская писательница, которой принадлежит заслуга открытия этого золотого прииска, объяснила в своём замечательном введении, как всё это случилось, и как устроен, судя по всему, лишь первый том воспоминаний Альфреда Алоизиуса «Хорна». С подлинным вдохновением она нашла единственный способ, способный в полной мере раскрыть ценность и колорит личности, философии и предрассудков этого «Старого Гостя».

Я никогда не пророчествую, но готов биться об заклад, что эту книгу будут читать несчётные читатели с не меньшим наслаждением, чем испытал я сам.

А тем, кто в наши дни подделок усомнится, не слишком ли всё это хорошо, чтобы быть правдой, скажу: в феврале 1927 года мне выпала честь встретить этого «Старого Гостя» и его издательницу в Йоханнесбурге, и он поистине таков, каким предстаёт здесь, — настоящий «типаж», без прикрас.

— Джон Голсуорси

ВВЕДЕНИЕ

Портрет Альфреда Алоизиуса Хорна (издание 1927 г.)

Это правдивая история настоящего человека. Настолько настоящего, что мне пришлось кое-где изменить имена, включая его собственную фамилию. Христианские имена я сохранила, не пожелав с ними расстаться: первое — насквозь пропитанное духом донормандской эпохи, из которой его душа, кажется, ещё не выбралась целиком, а второе — стоящее на страже, так сказать, старых, полупохороненных католических инстинктов и готовое благополучно провести его в врата Небес, когда более варварский Альфред не сумеет впечатлить святого Петра.

Его собственными словами: «Алоизиус? Это же имя святого. У нас в обычае давать парню два имени. Одно — чтобы пробиваться по жизни, а другое — чтобы протрубить его, когда он постучится в Небесные врата. Вот там-то и кончатся мои странствия. Разве что и там найдётся место для бродяг. Всегда можно надеяться, что для человеческой природы предусмотрено что-то заранее — будь то Рай или Ад. Старателю, что всю жизнь косился куда-то в сторону от того места, где стоял, едва ли будет так уж уютно на этих золотых полах, о которых толкуют».

Когда Алоизиус Хорн впервые вплыл в поле моего зрения, я как раз собиралась приступить к утренней работе на веранде. С блокнотом и карандашом, было это в десять часов ясного вторника, и в воздухе царил покой, — я подошла к порогу, вся полная возможностей Главы Четырнадцатой, что ещё до завтрака вырисовывалась предо мной весьма отчётливо.

На коврике стоял старик, чьих шагов, поднимавшихся по восьми ступеням от сада, я не расслышала. Он просто оказался там.

В руке он держал связку проволочных кухонных изделий, аккуратно сделанных и поблёскивавших медью на солнце: решётки для гриля, вилки для тостов и тому подобное.

Глядя на меня мягким, но, как я теперь знаю, всевидящим взглядом, задержавшимся на моих возможностях, он приступил к делу — продавать тому, кто покупать не собирался.

Битва была короткой. Я сослалась на то, что моя кухня и без того полна вилок для тостов и решёток. Сказала, что очень занята. Настаивала, что у меня принцип — никогда не покупать на веранде, которая служит мне единственным кабинетом.

С рассеянным взглядом, устремлённым на мои блокноты, он мягко заметил, что это хорошая привычка и что он вполне её понимает. И, дабы доказать, что слова его не пустая похвальба, вскинул на плечо свой узел с товаром и повернулся к ступеням с бодрым «доброе утро».

Но, разумеется, победа осталась за ним. Отбросив победу прочь, как Англия почти всегда поступает, когда та ей достаётся, я повысила голос, чтобы остановить его.

«Пожалуй, мне бы пригодилась новая решётка».

Было что-то невыносимое в этом его готовом смирении перед неудачей. Какая награда, подумала я, для человека, слишком учтивого, чтобы спорить. Слишком английского, чтобы торговаться, наседать и запугивать; чтобы льстить, ныть или плакать.

Полагаю, он знал, что это грядёт. Точно это была его реплика в пьесе и он на миг отступил за кулисы, — он повернулся назад и сложил проволочный товар у моих ног.

«Ну конечно, Мэм. Это естественно для всех — передумать. И в мелочах, и в большом. И вы, и я — всего лишь дети природы, не более того».

Этот мягкий голос, поднимавшийся, как я теперь знаю, из прошлого, бесконечно полного покоя, беспокойства, действия, потаённых кладов — призраков костей и обломков крушений, — из Прошлого, огромного, как само море: полного, если можно так выразиться, того качества безвременности, что хранит всякого скитальца, от Улисса до Колумба, а от Колумба — до Алоизиуса Хорна, — на плаву меж годом и годом, будто берега Времени навеки принадлежат им одним. Убаюканные, точно чайки, целые на самом бурном море. Всецело доверясь течению и хлещущим ветрам, что для таких, как они, — самое дыхание жизни.

Даже взяв решётку, я чуть было снова не отпустила его. Голова моя была полна Главой Четырнадцатой. Мои блокноты и карандаш, казалось, были полны жизни, рвущейся наружу, как говорится, точно дитя ещё до рождения.

Но рвались они вовсе не к Главе Четырнадцатой. Теперь-то я вижу: они пытались привлечь моё внимание к возможностям куда большим.

Мы обменялись взаимными благодарностями и прощаниями. Шаги старика уже вновь были обращены к дороге, когда он остановился и сказал: «Я мог бы рассказать вам, как печь овсяные лепёшки, Мэм, коли пожелаете. Пригодилось бы для той штуковины, что вы купили».

Именно в тот миг я сказала себе: «Этот человек — художник. Успешно продав вещь, он не довольствуется низменно одними лишь деньгами. Ему необходимо придать сделке некий глянец и завершённость, что поднимает её из ремесла в искусство. Из торга — в дружелюбие».

Я выслушала единственно правильный способ приготовления овсяных лепёшек, поведанный с таким жаром и любовью, что я сказала: «Вы, должно быть, шотландец».

«Рождён в тринадцати милях от Глазго, Мэм. Полагаю, вы и сами, быть может, шотландка? Вы светлая».

«Англичанка», — коротко ответила я.

«О». Старый гость окинул меня внимательным взглядом. «В таком случае…»

Возникла пауза.

«Когда я говорю, что родился в Шотландии, Мэм, это ещё не значит, что я сам шотландец. Народец так себе, если разобраться. Ланкашир всегда был хорош для одного из старого рода Кулак-и-Копьё. Моя фамилия Хорн. Алоизиус Хорн из рода Кулак-и-Копьё».

Я поклонилась и назвала своё имя.

Он вздохнул, будто этот обмен благопристойными любезностями что-то сдвинул в его сознании. Его глаза, эти дальнозоркие, выжидающие глаза старости, мягко глядели сквозь меня. Отмытые от определённого цвета, как это бывает у стариков, они всё ещё оставались большими и ясными. Созерцательные глаза, посаженные в широкие глазницы. Спокойно внимательные, они, казалось, устремлены были на нечто невидимое.

«Да. Старый Кулак-и-Копьё. Мэм, я мог бы рассказать вам — я видел…»

Он приблизился, протянутая рука почти коснулась моего плеча, лицо его подпало под власть какого-то чувства, тайны которого я ещё не знала. Теперь я знаю: то было нарастающее давление души, делающей последнее усилие выразить себя прежде, чем сомкнутся стены старости и слабоумия, чтобы оставить свой облик и фактуру в исчезающем мире.

Он подходил ближе по мере того, как говорил, похожий, должно быть, на Колумба, каким тот выглядел, выпрашивая подаяние от двери к двери с головой, полной просторов земли и моря. Восковая кожа и высокий, широкий череп, обтянутый пергаментом и редкими седыми волосами; белая борода, длинноватая, узкая и заострённая; провидческие глаза, видевшие мир — и видевшие его целиком, — нетленная картина.

Я застыла, точно Гость на Свадьбе; или как замирают, когда птица подходит ближе обычного — скажем, цапля, — а ты стоишь на берегу ручья.

«Африка, Мэм. Африка — какой Природа задумала её быть, домом чёрного человека и тихого слона. Ни звука, Мэм, в огромном ландшафте в полдень — лишь шелест слонов в траве. Лежат себе тихо и в воде тоже, — а я первый белый человек (нет, был-то я мальчишкой) подглядывал за их счастьем.

Связан узами Эгбо, Мэм, быть кровным братом каннибалов. Взгляните на мой большой палец, порезанный, когда мне было восемнадцать, в драке с дикарём, и больше не выросший. Я? Я видел черепа в Доме Джош. Кровный брат жрецам, куда до меня ни один белый не ступал… Но был-то я всего лишь мальчишкой.

И я знал Нину Т—, самую жестокую женщину в Западной Африке… Так говорят. Так говорят. Но волосы у неё были тёмно-каштановые…

Богиней она была, там, в Доме Джош…

Да что там, был я мальчишкой, когда нёс тело той другой бедной леди вниз по реке, пытаясь добиться для неё достойного погребения в Кангве. Ну, они, конечно, никогда прежде не видели белой женщины — там, у водопадов Самба. Вполне естественно, что им понадобилось такое редкостное тело для мути. Чего только не сделаешь ради магии? Мы теперь зовём это удачей, вот и вся разница. Сто миль я нёс её, и ни одна стрела не задела.

У парня в восемнадцать есть природный запас рыцарства. Да, растёт в нём, точно цветок, в ту пору…»

Голос его смолк, будто он остановился, вглядываясь во что-то в своих мыслях пристальнее. Во что-то невероятно далёкое.

«Да что там, Мэм, вы, может, не поверите, но я умею говорить по-французски: — Oui, Monsieur, je baragouine ce jargon-là toujours assez bien pour me tirer d'affaires dans le commerce» («Да, господин, я всегда достаточно неплохо болтаю на этом жаргоне, чтобы как-то выкрутиться в делах»).

Он произнёс это, точно попугай, будто повторял одну и ту же фразу у многих порогов.

«Французский, Мэм. Язык для мелкодушных. Если Бог и создал колонизатора хуже француза, мне об этом знать не довелось. Тут мало одной соломенной шляпки, папироски да напёрстка абсента, красиво разложенных в аккуратной конторке, чтобы открыть Африку…

Да, когда парень впервые слышит предрассветный крик гориллы и зажимает уши… И когда видит рабов — женщин…

Семнадцать мне, должно быть, было. Или шестнадцать — не помню точно.

Но не смею больше отвлекать вас от работы, Мэм. Пойду-ка я. Доброго вам дня».

Я очнулась от своего забытья и поспешно позвонила в парадную дверь, звонок которой оказался где-то у самого моего правого уха.

Когда появилась Рут, моя цветная экономка и подруга, я прошептала: «Чаю, пожалуйста, Рут. Очень крепкого, и не разливай — этот джентльмен предпочтёт налить себе сам. И хлеба с маслом — того, домашнего».

Старый гость нерешительно мешкал на краю ступеней, всё видение уже смыто из его глаз. Когда я сказала ему: «Не останетесь ли на чашку чая?» — он ответил: «Что ж, это было бы весьма отрадно», — и опустился на ступени с глубоким вздохом удовольствия.

Нет, вздохом облегчения.

Или, быть может, то был вздох художника в миг свершения.

Я села рядом с ним и сказала: «Мистер Хорн, ваш адрес, пожалуйста. И не могли бы вы удобным для себя образом приходить сюда побеседовать на следующей неделе?»

Так был заключён уговор: раз в неделю, вместо того чтобы таскаться с проволочным товаром от порога к порогу уязвимых домохозяек, чьи мужья в отлучке в городе, Алоизиус Хорн будет приходить и беседовать час-другой, зарабатывая чуть больше, чем можно выручить за день торговли.

Всё это было полгода назад. Итог наших бесед — в этой книге и в тех, что последуют.

Когда он поднялся, чтобы уйти, взгляд мой упал на блестящую решётку, и внезапная мысль поразила меня. Больше, чем мысль, — подозрение.

«Мистер Хорн, — сказала я, — вы рассказали мне, как печь овсяные лепёшки, но на такой открытой решётке их испечь невозможно».

«Что ж, нет, Мэм, признаю правоту ваших слов. Было бы вопреки закону тяготения, если понимать буквально». Он произнёс это успокаивающе. «Но подумал я, что вы, возможно, из Страны Лепёшек, вот и решил, что это придётся вам по душе. Немало любопытных сведений я подобрал в своих странствиях, и коли одолжите мне карандаш, нарисую вам портрет Боты».

Он на миг склонился над моим блокнотом.

«Вот, извольте, Мэм. Этой мудростью я не раз спасался от голодного брюха, когда Бота был в моде. Смэтс никогда не был так популярен в Южной Африке, как Бота. Никто так за душу не брал, как Бота. Простите, задержу карандаш ещё на миг. Нарисую вам трубку, сделанную из клюва альбатроса. В своё время у нас, моряков, они были в большом ходу. Ни один мальчишка с фантазией не сходил на берег без такой».

«Но я думала, альбатроса нельзя убивать, если хочешь удачи?»

«Только на обратном пути, стало быть. Когда я был мальчишкой, любой матрос убил бы его по пути туда. Но не я. Я всегда был за сохранение Природы, коли есть такая возможность по-человечески. И поверьте, Мэм, парень, что не видал ничего крупнее ланкаширских чаек да цапель, впервые узрев то великое белое видение красоты, что люди зовут Альбатросом, скользящее над южными стихиями, — не станет тем, кто лишит его дыхания. Шесть футов реющего снега…»

Он начал спускаться по ступеням.

«Доброго вам дня, Мэм. Не смею злоупотреблять гостеприимством. Порой подозреваю, что впадаю в детство. Что одно, что другое».

Он остановился на середине пути.

«Часто думаю: то была удачная причуда Природы — бросить яркий свет на дни отрочества, когда стареешь. Да, она малость путает перспективу, когда тебе за семьдесят и повидал то, что повидал я. Но всё это на благо человека. Когда живёшь в ночлежке за шиллинг в день в Золотом Городе и сам добываешь себе пропитание, хорошо, когда окружение малость притуплено, — не то ещё поддашься искушению пожаловаться, чего мне бы очень не хотелось. Не по-джентльменски поддаваться чему-либо, кроме философии».

Мы дошли до калитки. Он тщательно затворил её за собой, приподнял шляпу — старую, изношенную, но всё же не лишённую некой собачьей преданности во всём облике, — и упрямо, прямой спиной побрёл прочь, глядя в землю, тем плавным осторожным шагом, каким ходят иные старики.

Я вернулась к своему столу и записала заметки, что используются здесь и поныне.

Первые две-три недели этот старый гость порхал по кругу тем, точно человек, по его же словам, немного впавший в детство. Он повторялся снова и снова, как это свойственно старикам, забывая, что уже рассказывал мне.

«Эгбо, Мэм? Я был кровным братом каннибалам. Нет нужды говорить „был“. Я и сейчас им остаюсь. Ничто не разрушает узы, кроме смерти. Каннибалы… самый нравственный народ на земле. Женщины целомудренны, мужчины верны. Да, я жил среди них, точно брат, юный парень, чистый и в безопасности. В большей безопасности, чем был бы в Лондоне и прочих центрах, преданных цивилизации. Виктория-стрит, Вестминстер и тому подобное. Коли сомневаетесь в моих словах, взгляните на этот палец. На дюйм короче другого. Так и не вырос после драки на реке Огове…

Да что там, я умею говорить по-французски, коли поверите, Мэм: — Oui, Monsieur, je baragouine ce jargon-là toujours assez bien pour me tirer d'affaires dans le commerce» («Да, господин, я всегда достаточно неплохо болтаю на этом жаргоне, чтобы как-то выкрутиться в делах»).

«Народец так себе, эти французы. Собаки на сене. Ухватят добрый кусок земли размером в пол-Европы да так и стоят, тявкая над ним из-за налогов да пошлин. Так заняты тявканьем, что забывают его развивать.

Говорил ли я вам, что впервые услышал гориллу, когда мне было семнадцать? Или восемнадцать… Он безумен, говорят. Туземцы всегда скажут вам, что он безумен. Что-то в его мозгу устроено сходно с изъянами в мозгу безумца. У Природы всегда есть тяга к опытам.

Мэм, упоминал ли я, что видел белую женщину, богиню Исорги? Нина Т— её звали. Но лучше не называть этого имени. Не желаю выдавать трагедии благородного английского семейства. Красивая девушка. Каштановая… волосы её были. Тёмно-каштановые. Семнадцать мне было. Или восемнадцать…»

Лишь на третий или четвёртый визит пришла мне в голову мысль о том, насколько менее расточительно было бы для старика самому записывать свои приключения так, как ему удобно, а мне посвятить часа два его еженедельного визита заметкам — не столько о его приключениях, сколько о его взгляде на жизнь и всевозможных переживаниях, которые никогда не войдут ни в какой письменный отчёт о его делах на Западном побережье, — и использовать такие заметки как своего рода хор между его главами, отчасти на манер «Истории» миссис Маркхэм.

План удался. Сама того не сознавая, я нашла ключ, отпирающий необыкновенную память, которую борьба за существование, по мере наступления старости, почти замкнула навеки. Насколько близка она была к утрате, можно судить по тому, что даже на четвёртой и пятой встрече он начинал нашу беседу, напоминая мне — точно я никогда прежде о них не слышала, — о четырёх-пяти вещах, выжженных в его мозгу ещё в юности: Эгбо, Нина Т—, злокозненные французы, гориллы, его укороченный палец, — он вплетал их снова и снова в живой монолог, меняя порядок, в котором они приходили ему на ум, и различая всё больше подробностей прошлого по мере того, как задерживался на них мыслью.

Порой в его глазах появлялся взгляд, точно он вдруг встретил в своей памяти какое-то старое лицо или сцену, которых уже не чаял увидеть вновь. Так, например, лишь на третий визит он вспомнил музыкальную шкатулку и компас Дю Шайю. Начал он с Нины Т—: «Да, она предупредила меня, что на меня готовится нападение. Стояла на берегу, а я был на старом „Пионере“ — судне, что прежде принадлежало Ливингстону. Я стоял у машины, а мои люди все выстроились вдоль берега в своих каноэ, по всей форме. Она стояла там и звала меня сойти на берег. „Вам небезопасно“, — сказала она. Да, она помнила немного английского. Странный взгляд она мне бросила. Восемнадцать мне было. Может, семнадцать… Знаете ли вы, что я говорю по-французски, Мэм? Oui, Monsieur… 'cré nom de Dieu, puis que je vous dis qu'il n'y a rien à déclarer!

Да, обряд Эгбо — куда более надёжное умение, чем французский, когда охотишься за слоновой костью. Французский — язык, писанный водой по земной поверхности. Водой и духами. И коли уж англичане в погоне за первенством порой оставляют то тут, то там кровавую надпись, — нет такого мужчины, достойного этого звания, кто не признал бы: это средство письма получше, чем этот их шипр, как они его зовут, да капелька абсента… Нашёл я музыкальную шкатулку Дю Шайю в хижине одного из вождей там, наверху. Шкатулку и его компас. Ещё немного позвякивала, когда я её увидел. „Трубадур“ какой-то или что-то в этом роде. Портрет дамы в этих их шиньонах. Есть, Мэм, слабина во всякой музыке даго, и уж особенно она заметна, когда слышишь её в хижине каннибала.

Дрянь, прямо скажем, жиденькая. Но как магия — заметное прибавление к вуду в тех краях. И она, и компас, что он оставил. Да, они боялись этой дрожащей стрелки больше, чем звуков шкатулки. Слишком тихая, чтобы внушать уверенность… Компас моряка. Одно из открытий Природы, что сыны человеческие никогда не обратят в обыденность. Да, нечто, стоящее выше указов механического мира».

Если еженедельные беседы отпирали прошлое и допускали меня к странному нагромождению воспоминаний, в которых ничто никогда не имело ни начала, ни конца, то регулярная запись его приключений на Береге Слоновой Кости, вне всякого сомнения, возвращала к жизни механизм угасающего рассудка. Точно так же, как искусственное дыхание может вернуть дыхание и жизнь, так и карандаш с бумагой побуждали жизнь возвращаться в умирающий разум. Уверенность в том, что написанное им будет прочитано с интересом, возвращала целые пласты памяти и знания, утраченного за ненадобностью.

Писал он по понедельникам — в день, когда всякий покидал ночлежку после напряжения воскресенья, и когда никто не бродил вокруг его пути и его постели, не подглядывал за всеми его повадками, — повадками, что тем, кто знал его лишь как Замбези Джека, старого продавца проволочных товаров, нередко, должно быть, казались повадками безумца. Теперь, спустя полгода, писание заполняет весь его ум. Это огромная одержимость — спасать и лелеять воспоминания, что текли так близко к краю забвения. Новая задача занимает его разум не только днём, но и будит по ночам. Стучит по мозгу какой-нибудь вновь обретённой картиной юности, старой песней или строкой стихов, что не дают ему покоя, пока он их не запишет.

«Мэм, у меня большая потеря. Проснулся ночью — думаю, это, должно быть, был сон, — и увидел, как мы все весело лежим в кроватях в дортуаре Сент-Эдвардс. Летней ночью, должно быть, дело было — не казалось ещё совсем тёмным. Был там парень, знакомый мне, в углу — знал я его лицо, и через минуту вспомнил бы имя, — сидел он и пел песню, что все мы знали в те дни, — и я как раз начал просыпаться и подпевать, чтобы не сбиться, и искал спички…

А тот малый на соседней койке подумал, что мне снится сон, и поднял такой гвалт, разбудив меня, что всё это вылетело у меня из головы. Славный, в общем, малый, каменщик, что без работы из-за пьянства, да только воображения ему не хватает. Немалая потеря для книги. Ярко, точно картина, всё было, пока не проснулся и не почувствовал себя в темноте. Кровати вокруг, само собой, да только не мальчишками занятые. Да, снова ушли они, в этот, как говорится, лимб забвения».

В другой день потеря была серьёзнее.

«Как раз слушал я, как Томми Бамбер описывает бой у Галвестона. Прятался он в ивняке вдоль берега — а тут является какой-то малый пьяный и будит всех нас, гремя чем-то в темноте… Денатурат всегда делает их такими глупыми. Не то что законный спирт. Это всего лишь баловство для полусвета. Дамочки с жёлтыми волосами, падкие до истерик… Но, может, вспомнится опять, если крепко подумать об этом, засыпая».

Вот такими случайными путями росла эта книга.

Приход моего коллеги раз в неделю, со свитком в восемь-двенадцать листов писчей бумаги, убористо исписанных карандашом (труд его недели), и со всей писательской нетерпеливостью увидеть впечатление от прочитанного, и неодолимым желанием писателя наметить следующую главу, — становился едва ли не таким же важным событием в моей неделе, как и в его. Эта следующая глава: он всегда видел её в сценах и фразах, что завладели умом; сценах, что были его собственностью вот уже шестьдесят лет, озарённых на закате жизни словами и оборотами, что нередко наполняли его вспышкой волнения, когда он произносил их вслух перед своей слушательницей. И всё же слова эти и обороты никогда не сохраняли той же живой силы, когда приходило время закрепить их на бумаге. Неуловимые, точно сны, они срывались лишь бессознательно, в речи — той речи, что подобна была освобождению долго сдерживаемого потока.

Мне понятно, отчего слова, что естественно приходили к нему в речи, столь редко являлись в его писании, либо являлись преображёнными. Во-первых, атмосфера ночлежки давила на него тяжким грузом. Даже в буквальном смысле атмосфера ночлежки в этой стране полна крайностей — то слишком жарко, то слишком холодно. Без ободряющей обстановки, без близости слушателя, он был точно кремень без стали. Во-вторых, он, в его годы, держался старомодного убеждения, что писаное слово должно быть изысканным, а не разговорным.

Это не случайность — его викторианский слог. Как видно будет из бесед, он немало размышляет о Стиле. И потому-то я не изменила ничего в его писаном повествовании, но оставила его нетронутым, как я сама или любой писатель желали бы, чтобы оставили нетронутым мой собственный труд. Написать в его годы, в такой обстановке, с пустым карманом (и, боюсь, поначалу нередко с пустым желудком) столь живой рассказ о своей жизни на Береге Слоновой Кости полвека назад — само по себе уже достижение, не нуждающееся в том, чтобы летописица пыталась золотить и без того чистое золото или подкрашивать лепестки лилии. Но когда я поняла, что лучшие его литературные качества проявляются в речи, а не в писаном слове, я стала гораздо тщательнее записывать его беседы. Если я представила наши разговоры в форме монолога, а не диалога, то потому, что, приглушив собственное участие, я лучше сумела передать тон Алоизиуса Хорна в полном разгаре.

Разгар — точное слово. Никакие мои слова не передадут, каким огромным излиянием стали эти еженедельные часовые-другие беседы. Это излияние прошлого, на которое не осталось в мире ни единой души, желавшей взглянуть с сочувствием или интересом. И если это прошлое не всегда — иные скажут, не часто — отражает безмятежные картины добродетельной жизни; и если порой отражение искажено или обманчиво по причине огромного расстояния лет, через которое он глядит назад, — и через какие лиги земли и моря, какие миры лиц, чёрных и белых, — многое, несомненно, простится старику, уже приготовившемуся встретить Смерть тем немым образом, каким встречает её терпеливая беднота, — с жизнью, невысказанной в груди, точно неспетая сага.

Каковы бы ни были его недостатки, каков бы ни был его послужной список, Алоизиус Хорн — не насмешник. Я никогда не слышала, чтобы он смеялся цинично, не слышала в его речи ни лукавства, ни многозначительного взгляда. Двусмысленность в его речи неизменно случайна и подмечается таковой лишь мною да читателем. Не будь так, это литературное содружество не смогло бы пройти через столько странных закоулков и порой углубляться в столь сомнительное общество. Одно-два переживания старика и суждения, изложенные в этой книге, были рассказаны моему мужу в те дни, когда я отлучалась в часть визита, — с предисловием, в его неизменно церемонной манере, вроде: «Вы поймёте, сэр, будучи, как вы есть, человеком научного склада, что есть вещи, о коих ни один джентльмен не заговорит с дамой, но которые, тем не менее, следовало бы протрубить на весь мир».

Мой бедный старый друг сохраняет свои викторианские иллюзии простым способом — никогда ничего не читая.

Наша еженедельная беседа неизменно следовала за трапезой, приготовленной, насколько это возможно в этой стране, в английской традиции. Отбивные на решётке, славные сырые бифштексы, холодная говядина с пикулями, картофель, запечённый в мундире, густой гороховый суп, дичь — точнее, оленина — с желе, чеддер. Всё это было частью замысла, коим я стремилась развязать английский язык. Рут, моя кухарка, так прониклась духом этого предприятия, что однажды сказала: «А что насчёт тушёных груш, Хозяйка? Достаточно ли по-английски это будет для мистера Хорна, как думаете?»

«Рут, — сказала я, — это озарение. Но пусть на вкус будут с гвоздикой и лёгким ароматом апельсиновой корки. У нас их подавали к воскресному ужину после церкви, когда я была молода и была осень, и я уверена, у мистера Хорна было так же. Может, они напомнят ему ещё и о семейных молитвах, и молитвенниках, разложенных в прихожей, когда идёшь спать немного взбудораженный, а всё же слегка меланхоличный».

«Да, Хозяйка», — сказала Рут и вернулась на кухню — пытаться уловить тот викторианский вкус.

Табак и еженедельная порция бренди также сыграли свою роль в отпирании прошлого — с того дня, весьма жаркого, когда я сказала старику, взбиравшемуся по ступеням: «Вы сегодня совсем изнурённый. Думаю, вам не помешает капелька бренди, чтобы взбодриться». На что он ответил: «Мэм, я был бы признателен за подкрепление. У нас тут ничего, кроме этого так называемого чая да кофе. Скверная штука, когда ищешь вдохновения. Уж полезный напиток я бы точно оценил. Со времён Бена Джонсона использование подкрепляющего средства признано не более и не менее как естественным в интересах литературы».

Но задолго до того, как эта классическая привычка укоренилась, он, как и все старики, «лепетал о зелёных полях». Поля же для Алоизиуса Хорна не просто зелены — они непременно должны произрастать на доброй ланкаширской земле. Да, он лепечет о Ланкашире. Со всей страстью изгнанника, попавшего в тенета старости, его глаза вечно обращены к родному краю. Один конец радуги, его жизненный путь, стоит, в его глазах, на ланкаширской земле, касаясь золота ланкаширских сердец. Другой конец — на берегах африканской реки, в великолепном покое полувековой давности, — покое, чья первозданная глубина оставалась ещё нерушимой.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. В той прелестной книге «Кембриджская камея» ректор Крайстс-колледжа напоминает нам, что Чарльз Кингсли, в зависимости от аудитории, к которой он обращался, рождался то в Шотландии, то в Девоншире, то на Вест-Индских островах. Тот же дипломатический инстинкт, несомненно, простится и старому, одинокому человеку, поглощённому серьёзным делом «добывания пропитания», как он сам это называет, в городе, суровом, точно золото. Сэр Артур Шипли рассказывает нам далее, что в одной биографии мистера Гладстона читателя уверяют, будто великий муж «родился более или менее в Шотландии». Так что Алоизиус Хорн, тоже ланкаширец с самого дня своего рождения близ Престона, солгал в блистательной компании.

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЕЙ

Далее следует собственный рассказ Торговца Хорна, в точности так, как он был написан им самим. В конце каждой главы миссис Льюис добавила, в кавычках, его беседы с ней, записанные ею по ходу дела.

ГЛАВА I

Учился я в колледже Святого Эдуарда в Ливерпуле, где среди юных товарищей у меня были Хулиан Венесуэла из Венесуэлы, Южная Америка, Маленький Перу, сын перуанского президента, Этьен Ванготч из Боготы, два набоба из сливок негритянской республики Гаити в Вест-Индии, ещё сыновья самых видных людей Бразилии, а также граф де Херес из Испании (откуда родом бо́льшая часть нашего лучшего хереса), — мы были, без всякого сомнения, самой космополитичной компанией юнцов, какая когда-либо собиралась вместе ради коммерческого образования. Мне было всего одиннадцать, когда я поступил в школу, кое-кто из товарищей был того же возраста, но, полагаю, старая идея смешивать юного британца с его собратьями со всех широт заключалась в том, чтобы сделать его космополитом, — и, естественно, мы вскоре выучили языки друг друга.

Не прошло много времени в колледже, как я уже говорил по-испански, по-португальски и по-французски, а заодно перенял их черты характера, диаметрально противоположные чертам медлительного молодого англосакса. Их зрелость наступает быстрее, и мыслят они не так, как мы, — приходят к скоропалительным выводам, отчего ими и трудно управлять как общиной. Многие из этих парней впоследствии прославились в истории своих стран, восприняв суждения более здравые, чем собственные, и это, смею вас уверить, послужило миру во благо, что касается американских республик. Нас учили французскому, латыни, греческому, — по сути, у нас было настоящее оксфордское образование от преподавателей первого класса. Однако ничто из того, что могли сказать мои родители, не могло остудить моей страсти к странствиям, и я выбрал Западный берег Африки — лучшее поприще для приключений из всех, о каких я читал, ибо внутренние земли были там практически неизвестны, процветали рабство и пиратство, а такие звери, как горилла, слон и многие другие, хоть и были известны, но повадки их и нрав оставались лишь предметом догадок, и в правдивом описании гориллы было немало ошибок — и, замечу, по сей день за ней сохраняется репутация, которой она вовсе не заслуживает.

Теперь простимся навек с колледжем и его товарищами и перенесёмся на палубу доброго судна «Ангола» — стального парохода, построенного без оглядки на расходы специально для торговли с Западным берегом, ходившего и под паром, и под парусом, класса А1 по реестру Ллойда, флагманского судна многочисленного флота, принадлежавшего фирме «Хатсон и Куксон» — старой и богатой торговой компании, по сути крупнейшей и богатейшей на всём Западном берегу. Сфера их влияния простиралась от Бонни-Брасс и Старого Калабара, а также вверх по реке Нигер, докуда простиралась торговля, равно как и на все прибрежные порты вдоль Камеруна и далее, включая Баланга, остров Элоби, Габон, что лежит точно под экватором, и реку Огове, впоследствии исследованную графом де Бразза, с которым я часто встречался, будучи старше.¹

Именно на этой реке я торговал и охотился много лет; это родина гориллы, — оттуда, кстати, была вывезена Понго, проданная капитаном «Анголы», капитаном Томсоном, с которым я отплыл из Ливерпуля, за пятьсот фунтов стерлингов. Это была первая горилла, доставленная в Европу живой, и прожила она немалое время в Германии, будучи перепродана немецкой фирме. Река Огове впадает в Атлантический океан в дне пути на юг от экватора, и именно с этой реки вывозили самые ценные партии слоновой кости — до пятидесяти тысяч фунтов веса за один сезон. На слонов охотятся главным образом мпангве, фаны и ашиба, говорящие на одном языке. Эти племена населяют северный берег Огове почти до самого её истока и все они каннибалы. Я прожил среди них долгие годы, но ради безопасности единственными надёжными местами для лагеря были песчаные отмели и острова. Слуг предоставляла фирма, которую я представлял, «Хатсон и Куксон», и мы были хорошо снабжены винтовками, по большей части старого образца системы Снайдера, а ещё несколько других винтовок и дробовиков всегда держали под рукой на случай внезапного нападения, ибо в этой нецивилизованной стране нам нередко приходилось обороняться. Эти каннибалы — по мне, лучший из всех негритянских народов, какие мне встречались: хорошие охотники, отменные работники, и рабов у них нет. К тому же они весьма нравственны, и я не знал ни одной женщины-каннибала, что не была бы более чем верна мужу и детям. Я завёл немало добрых друзей среди этих людей, и не раз получал от них предупреждение быть начеку, причём тот, кто предупреждал, неизменно рисковал ради этого жизнью. По правде говоря, они никогда не забывали друга и проделывали долгий путь, чтобы продать мне свою слоновую кость и шаровую резину. Они же брали расписку за мешок соли или бочонок пороха. И, разумеется, всегда получали причитавшееся.

Простившись с братом, я успел осмотреться на добром судне «Ангола». Последний груз укладывали в трюм, и все руки были заняты, приводя всё в порядок. Владельцы сказали капитану последнее слово, пожали всем нам руки и удалились. Всего несколько минут ушло на то, чтобы отойти от причала, и под облаком чаек мы вышли в Мерси. Ливерпуль с его лесом мачт вскоре остался позади, и когда вечерние тени сомкнулись над нами, мы были уже далеко в море. Подняли паруса, и при полном пару да свежем ветре мы скоро обогнали множество парусных судов и пароходов, что держали путь во все концы света и во все порты. Я рано удалился на покой, а проснувшись утром бодрым, как огурчик, увидел, что палубы вымыты и выскоблены, канаты сложены бухтами, всё на своих местах. Наши друзья чайки деловито подбирали лакомые кусочки, летевшие за борт из хорошо снабжённого камбуза. Две самые крупные из этих птиц, одна с повреждённым клювом, другая — недосчитавшаяся нескольких перьев в крыле, держались всегда ближе к корме судна, чем остальные, и мне казалось, что летают они с меньшим усилием, чем молодые птицы, которые больше махали крыльями, стараясь выхватить из моря кусочек пищи прежде старших. Пока в виду оставался берег Уэльса, мы видели немало примечательного. На следующий день судов, идущих за море, становилось всё меньше, зато мы хорошо разглядели корнуольские рыбачьи лодки, занятые ловом сардины. Почтовый пароход, шедший к мысу Доброй Надежды, дал нам сигнал, мы устроили с ним гонку, но обнаружили, что он покидает бухту Фуншал как раз тогда, когда мы туда входили.

Есть особое очарование в этой земле вечного солнца, оставляющей в душе британца впечатление, какого не оставит никакое другое место. Приближаясь впервые к Мадейре, проходишь мимо трёх островов, называемых Три Дезертира, — славное название, кто бы его ни придумал: пенные буруны и брызги вздымаются над островами постоянно, порой достигая пятидесяти-шестидесяти футов, вздымающиеся пики почти всегда залиты солнцем, и множество морских птиц гнездится среди скал и утёсов на самых высоких вершинах, которые после восхода всегда одеты солнцем. Великолепная картина — утёсы Мадейры, тоже позлащённые солнцем, видны при проходе мимо, являя проблески зелёного и синего бархата от растительности, покрывающей эти скалы, — прекрасные линии которых суть дар Природы одной лишь этой земле.

Первыми на берег сошли капитан и я. Телеграммы для Ливерпуля («всё благополучно» и тому подобное) были отправлены. Сели на двух ожидавших нас пони и, посетив «Ридс-отель» — главную в ту пору гостиницу Мадейры, — поднялись по горной дороге к мистеру Латуру [губернатору?] (произносится «Латас»). Капитан, старый и частый гость здесь, представил меня миссис Латур и её дочери, что была чуть старше меня. Особняк был выстроен в старом португальском стиле этим старинным аристократическим семейством и был необычайно прелестен, всегда прохладен и в постройке, и в убранстве, уютно расположившись в тени гор, откуда в сторону Марокко открывался прекрасный вид на город Фуншал, а вдобавок и на море. Получив любезное приглашение приезжать к ним в любое время, мы простились с этими сердечными людьми и, проехав крутыми зигзагами горной дороги, вскоре снова были на борту нашего верного судна, которое к тому времени успело пополнить запасы овощей, пресной воды и прочего. Продавцов птиц и торговцев быстро проводили с палубы, подняли якорь, и мы тотчас вышли в море. Немало певчих птиц, по большей части канареек, было куплено командой для мены и торга в портах Западного берега, которые нам предстояло посетить. Затем на востоке от нас показался пик Тенерифе, мы миновали несколько судов, шедших в Европу, которые неизменно давали нам сигнал. Далее мы вошли в косяки летучих рыб, многие из них падали на палубу и отправлялись на камбуз — на вкус они точь-в-точь как макрель, и летать могут лишь пока не высохнут крылья. Затем за нами последовали «цыплята матушки О'Кэри» — их находят в экваториальной Африке, и говорят, что гнездятся они на обломках крушений; похожи они на ласточек и летают быстро. Несколько океанских орлов, паря высоко в воздухе с длинными неподвижно распростёртыми крыльями, планировали, точно аэропланы, направляясь, как рассказали мне матросы, к Вест-Индии, куда они держали путь. Летают они быстро и без устали. Матросы говорят, никто не знает, где они гнездятся.

Следующим примечательным местом был мыс Пальмас. Пальмы хорошо видны на оконечности мыса и служат моряками ориентиром. Берег низкий, а бахрома прибоя делает высадку опасной. Идя на юг, я почти не замечал признаков жизни — лишь несколько морских птиц следовали за нами, да несколько крупных акул патрулировали океан, их можно было заметить за много миль, когда спинной плавник и хвост время от времени показывались над водой, точно паруса маленькой лодки. Солнечный жар держал нас под тентами, растянутыми на корме и на носу, но, несмотря на это, кожа на шее, руках и лице у меня начала облезать, и я постепенно приобретал загар, становившийся всё крепче, покуда не осталось и следа от того румяного цвета лица, с каким я покинул Англию. Я был вне себя от радости, когда мы достигли Гранд-Сесса на Кру-берегу, где мы бросили якорь на рассвете примерно в миле от берега, и спустя пятнадцать минут после выстрела из носовой пушки к нам начали подходить кру-бои, оживившие наше пребывание в течение тех трёх часов, что мы там простояли. Их каноэ отлично приспособлены для катания на прибое и плясали на поверхности воды, точно пробки. Вскоре к борту подошло большое каноэ с вождём на борту. Он привёз в подарок пальмовую капусту, срезанную с верхушек пальм и на вкус в варёном виде точь-в-точь как капуста, а также пальмовое масло из свежесваренных пальмовых орехов, и на завтрак у нас было рагу на пальмовом масле — прекрасное блюдо, весьма пришедшееся по вкусу пассажирам. Около трёхсот кру-боев были наняты взамен тех, что возвращались с различных постов, и мы распределяли их, начиная с реки Нигер, а последнюю партию высадили в Габенде, в устье Конго. Каждая партия из десяти боев имела своего старшего или бригадира. Парни из Гранд-Сесса были самыми статными людьми, каких я когда-либо видел в любой стране, — мускулистые, хорошо сложённые и превосходные работники, никогда не жаловались, вечно смеялись и шутили и не доставляли ни малейших хлопот. Команду доброго судна «Ангола» теперь заменили кру-боями, что управлялись со всем, точно прирождённые моряки, освободив белых для более лёгкой работы — мыть лебёдки, сплеснивать канаты для строп, шить паруса и тому подобное. Парней, возвращавшихся из других частей Африки, рассчитывали по прибытии «Анголы» большей частью порохом и кремнёвыми ружьями, ибо они воевали с либерийской колонией, что принадлежала правительству США и граничила с Кру-берегом на юге, и нам перепадало немало баек об их битвах с янки. Все кру-бои были татуированы широкой синей полосой, идущей от лба до носа, и у всех спилены под углом два передних верхних зуба, чтобы их легко можно было опознать, если бы их захватили работорговцы, прибегавшие ко всем мыслимым уловкам, чтобы заманить их на борт своих шхун.

Пока мы стояли на якоре, шла бойкая торговля с туземцами, что приносили диковинки — резные вёсла для каноэ и всевозможную домашнюю утварь местной работы. Всех нанятых парней выстроили в ряд и дали им английские имена — вроде Летучая Рыба, Бутылка Пива, Курнос, Грота-парус, — а вдобавок каждый получил номер. Когда с этим было покончено, дали выстрел из пушки, вождь удалился, а остальная его свита спустила свои покупки в каноэ внизу и попрыгала за борт. Якорь подняли, и мы отошли, оставив позади этот смеющийся народ нагих африканцев, устремляясь дальше на юг. Берег всё ещё оставался низким, вдали виднелось несколько поросших пальмами холмов да полосы жёсткой травы. Небольшие заливы, где мангры окаймляли берега с золотистым песком, были залиты ярчайшим солнцем, и мелкие волны с прибоем, разбиваясь о берег, блестели, точно серебро, придавая пейзажу особое очарование.

Обогнув Мыс Трёх Точек и оставив позади Ашанти и Золотой Берег, мы направились к Бонни, на одноимённую реку — одно из многочисленных устьев прославленного Нигера. Здесь мы бросили якорь и тотчас начали выгружать груз для агента компании, мистера Найта. Самый могущественный вождь в этой части страны, Ока Джумбо из Бонни, явился нанести нам визит в сопровождении обширной свиты, включавшей нескольких вождей — сыновей этого старого короля. Одеты они были хорошо, по-европейски, а некоторые сносно говорили по-английски, обученные бродячими матросами. Со мной они держались более чем дружелюбно, поскольку я оказался самым молодым торговцем, какого им доводилось видеть. Око Джумбо хотел, чтобы я остался в кругу его семьи, суля всевозможные посулы. Эти африканские набобы обильно пили шампанское.

Тут появился корабль Её Величества «Консул», и обсуждались разные темы, в том числе война между Ока Джумбо и речными вождями, что чинили препятствия свободному вывозу пальмового масла — самой важной по тем временам торговли на всём Западном берегу Африки, более полувека назад. Хотя за этим африканским владыкой числились, по слухам, многие тысячи рабов, был он щедр и добросердечен и пользовался хорошей репутацией у британского правительства. Несколько лет прежде того один старый вождь Бонни, как рассказывают, принёс в жертву триста рабов за один день из-за того, что один из рабов имел дерзость подстрелить попугая на большом священном дереве, что стоит в одиночестве на правом берегу реки Бонни и внушает туземцам благоговейный трепет. Мимо нас проходило вверх по реке немало парусных судов, по большей части шхун, тогда как другие возвращались с переменой прилива. Это, полагаю, самый гибельный и лихорадочный берег во всём мире, заслуженно получивший имя Могилы Белого Человека. Отнюдь не редкостью было, чтобы суда возвращались из верховьев реки со всеми белыми матросами, слёгшими от лихорадки, — самой настоящей чёрной воды. Здесь родина туземного тайного общества, называемого Эгбо, и горе тому, кто оскорбит человека Эгбо. Позже я расскажу вам о некоторых внутренних тайнах этих обществ, поистине приводящих в трепет.

«Как вам нравится, Мэм? Писательство всегда было для меня чем-то вроде фурора. Писательство и странствия. Кто рождён для одного, кто для другого, а я рождён с даром бродяжничества. Да. Но всегда есть что-то, зовущее домой. И когда дом уже сделал с тобой своё дело, слышится тот, другой зов, что дано слышать лишь иным племенам. Стремление к путешествиям (Wanderlust) — понятие ёмкое, как никакое другое. Немцы, хоть и были нам врагами, в конечном счёте окажутся более верными нашими друзьями, чем французы. Тевтоны и мы, англичане, все говорим на понятном друг другу языке. Я скорее заключу союзный договор (антанту) с обезьянами, чем с Францией. Обезьяна — верно, Божий портрет неустойчивого человека, поставленный Провидением в назидание всем и каждому. Да.

Что французы делали в Африке? Оставили на ней впечатление не большее, чем стая обезьян на дереве. Сами работать не желали и швыряли камнями в тех, кто работал. Все эти непомерные пошлины… Никакой торговли невозможно… Они всегда были только рады видеть, как англичанин сажает свою виноградную лозу или смоковницу — говоря иносказательно, разумею слоновую кость и резину, уж простите, — а после являлись и вовсю пользовались тем, чего сами никогда бы не сделали.

Такая, стало быть, вещь, говорите, Мэм, как священное дерево на Западном берегу? [Я недавно прочитала «Императора Джонса».] Ну как же. С деревом Джу-джу вольностей не потерпят. Триста рабов принесли в жертву за то, что подстрелили попугая на дереве Джу-джу. Да, они не шутят насчёт святости дерева. Немалый, должно быть, вышел переполох. Ошибочно думать, будто Древняя Британия обладала монополией на поклонение деревьям. Примечательный факт: нет в сегодняшней Африке дикости пострашнее той, что порождала религия у нас самих во времена расцвета друидов. Да. Чернокожего мы зовём страшным дикарём, когда видим, как он распинает человека головой вниз. Головой вниз, да ещё с одной ногой ниже другой. А после — прочь голову, и чаши подставлены под кровь. Восемнадцать мне, может, было. В восемнадцать парню сильно врезается в память, а Ланкашир далеко-далеко… Но крича „Дикари!“, мы забываем о камне жертвоприношений, что доныне стоит на холмах Англии, — на котором белые мужчины и белокурые женщины были убиты белыми же людьми во славу веры. Жестокий, кстати, был способ — ломать хребет об этот камень, как палку об колено. Не припомню, чтобы видел место жертвоприношений в Ланкашире — викингов не больно заботили боги да прочие суеверия, — но в Йоркшире, говорят, их немало, да в Северном Уэльсе, где вовсю хозяйничали друиды. Грубый народ в Йоркшире. Перейди Одду с одной стороны — и языка не разберёшь. Есть в этом что-то варварское.

Нравится вам моя первая глава, Мэм? Я так и думал, что публику непременно позабавит, какая мы были пёстрая компания в Святом Эдуарде. Новизна — вот чего хотят в Америке, коли не в Англии. Правда, многие имена от меня ускользают. Иной раз проснусь, смеюсь и разговариваю с кем-то из них во сне — тут-то и вспомню, а зазеваюсь — и упорхнёт. Точно бабочку ловить. Был там один парень, у которого отец владел смоляными озёрами в Тринидаде, — богат был, что твой Крез. Не то у него, не то у Маленького Перу опекун наведывался из Лондона дважды в год — уж не помню. Приятный джентльмен, водил компанию из нас к кондитеру за пирожными да имбирным пивом. Или нанимал ландо на целый день. А у другого парня опекун — тому подавай непременно катание под парусом с двумя из нас. То было куда приятнее, чем слоняться по городу с полным брюхом, что скорее приведёт к неприятностям. Сыновья судовладельцев из портов всего света, немало было таких ребят, с агентами у Ллойда, чтобы их снабжать. Приезжали иные из них, такие несмелые в своей заграничной одежде, ни слова по-английски. Право, порой было их жаль, а у меня — весь Ланкашир вместо дома, да и Фри неподалёку. Но у нас была добросердечная классная дама. Она только и делала, что приглядывала за малышами. Первым делом, как только их привозили с доков, вела их покупать английское платье. Одевали их с иголочки, и они скоро отучались плакать или плеваться, когда сердились. Счастье для мира, что английские привычки заразительнее так называемого латинского влияния. Хотя лучший мой школьный друг был как раз из Перу. Единственный, кого я не мог одолеть.

Что ж, Мэм, не смею больше отвлекать вас от дел. Прошлое всегда занимательно, особенно когда времени на то, чтобы его перебирать, у вас в избытке. Не взыщите, — au revoir».

Я протянула руку и сказала «до свидания».

Он с минуту смотрел на неё в недоумении, прежде чем пожать.

«До свидания, сказали вы, Мэм? Да, стало быть, до свидания! Не слышал я этого слова уже много лет, да и руки друга не пожимал, простите. Отрадно, право, услышать его снова, когда живёшь так, как живу я, — в свете человеколюбия».

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Очевидно, что в своём повествовании мистер Хорн смешал все свои переживания воедино, лишь смутно указывая на даты. Моё впечатление таково, что он прибыл на Западный берег около 1871 или 1872 года, в возрасте восемнадцати лет. Что провёл он больше лет, чем теперь способен припомнить, изучая торговлю резиной и слоновой костью — и как клерк, и в настоящих странствиях по рекам, — и что ко времени встречи с де Бразза ему было около двадцати трёх — двадцати четырёх, то есть он уже давно вышел из отрочества. У человека, никогда не задерживавшегося больше нескольких лет на одном месте и ныне оглядывающегося на насыщенную панораму полувека, подобная смутность едва ли удивительна. Тем более если вспомнить, сколь ускользающей может быть дата даже в благоустроенном доме, прожитом целую жизнь.

ГЛАВА II

Я нисколько не жалел, когда мы отошли от Бонни: запах пальмового масла, что мы приняли на борт, лишь усугублял духоту, а испарения к закату всегда становились гуще, вдобавок мошкара, москиты и всевозможные крылатые твари не давали ни минуты покоя. Стаи серых попугаев летели над нами к местам своих ночёвок, не умолкая ни на миг. Отойдя подальше, мы увидели берег Старого Калабара и вскоре оставили позади наших крылатых мучителей. Наутро, проснувшись к душу, что нам устраивали из корабельного шланга, мы издали увидели горы Камерун — весьма высокие. Идя серединой пути между островом Принца и Берегом Слоновой Кости, мы миновали Габон и немало мелких пристаней, где флаг «Хатсона и Куксона» приветствовал нас с берега, пока мы шли дальше к Габенде, в устье реки Конго. Прибыв на рассвете, мы подошли на удобное расстояние от берега, тотчас спустили шлюпки и вскоре уже сидели за ранним завтраком у нашего доброго хозяина, мистера Филлипса, представителя нашей фирмы.

Габенда оказалась милым местечком: немногочисленные дома, выстроенные в старом португальском стиле, были прохладны и изящны. Здесь все говорили по-португальски, и хотя я понимал разговор, отвечать на нём достаточно бегло ещё не мог. Здесь мы выгрузили груз и приняли другой, разнообразный, и, тепло простившись с новыми друзьями, вновь повернули на север, заходя по пути вдоль берега в Фернандес-Ваз и другие места. Мы добрались до главного склада нашей фирмы в Элоби, в четырёх-пяти милях к северу от экватора. Здесь мы приняли большую партию слоновой кости, шаровой резины, а также листовой, немного пальмового масла, эбенового дерева, красильного дерева и прочего. Нашего агента звали мистер Карлайл — добросердечный человек, джентльмен высшей пробы. Его власть простиралась от Батенги на камерунском берегу до самого Фернандес-Ваза. Он вскоре сказал мне, что раз я самый молодой торговец на всём берегу, он намерен позаботиться обо мне особо и что мои шансы преуспеть в жизни много лучше, чем я сам полагаю, и что он предоставит мне все возможности пробиться вперёд. «Ангола» отошла спустя два дня стоянки с весьма большим и ценным грузом. Один из пароходов компании, «Батенга», прибыл как раз тогда, когда «Ангола» отходила, как раз вовремя, чтобы пожелать нам удачи. Груз, состоявший из пороха, ружей в ящиках, манчестерского ситца в тюках, а также скобяных товаров, сапог, одежды, соли и прочего, был вскоре погружен на борт, и, после того как команда трижды прокричала «ура», мы покинули Элоби и вскоре бросили якорь у берега одного из главных центров торговли на Западном берегу. Постом заведовал мистер Джобей. Склады и постройки были обширны, а жилая часть представляла собой прекрасное здание с верандами, чудесно расположенное, всего в двухстах ярдах от прекрасного песчаного пляжа. Перед домом раскинулся большой сад, тенистый от гигантских пальм и кокосовых деревьев. Поскольку меня направили в Габон для особого изучения торговли слоновой костью и каучуком, мне поручили заведовать складом слоновой кости и индийской резины, а помощником моим стал Ритиго, вождь той части города Габон. Он был старым, опытным торговцем и вскоре обучил меня покупать слоновую кость. Большинство туземцев, приходивших продавать кость, были мпангве, все каннибалы, проделывавшие долгий путь. По большей части это были рослые мускулистые парни, привычные к лишениям и опасностям. У всех были подпилены и заострены зубы, лица или шеи отмечены особыми знаками отличия. Все были хорошо вооружены ружьями, копьями и большими самодельными кинжалами. У многих на теле виднелись шрамы от старых ран, набедренные повязки из шкур — самая дикая и живописная компания дикарей, какую только можно сыскать где бы то ни было. При себе они носили кожаную сумку, набитую всевозможным копчёным мясом, включая копчёных крыс, до которых были большие охотники. Из чистого любопытства я поинтересовался, что они берут в пищу, — и оказалось, они не привередливы: всё, что съедобно, они звали «бешит» — так у них называется пища, а разные виды обезьян почитались за лакомство. Ещё они носили с собой дикий боб, который жевали точно так же, как белый человек жуёт табак. Я попробовал — и нашёл его первоклассным: он делает губы и рот красными, а они утверждают, что нескольких таких бобов довольно, чтобы отогнать голод на несколько дней. Каждая партия, приходя, занимала отдельное место для стоянки, и все старые распри и обиды на время торговли слоновой костью откладывались в сторону. Каждый бивень взвешивали, причём крупные, весом от шестидесяти до семидесяти фунтов, торговались труднее всего. За каждый бивень полагалось столько-то кремнёвых ружей, столько-то пороха и столько-то мешков соли. Когда количество это было согласовано, ружья либо «румили» (туземное словцо) на кость, либо меняли на ситец и коленкор, а мешок соли, в свою очередь, обменивали на латунные и медные прутья, свинцовые бруски, спиральную проволоку, латунные тазы, торговые сундучки, ножи, бритвы, напильники, разного рода миски и прочий товар, что всегда держали в запасе. Искусство торговли состояло в том, чтобы выменять у туземцев дешёвый товар на дорогой, так что порой уходил час, а то и больше, разговоров и торга, прежде чем сходились в цене на самые крупные бивни. Мелкие покупались легко, тогда как большие связки индийской резины переходили из рук в руки совсем тихо. Самодельные кинжалы, копья, обширный выбор шкур леопарда и обезьяны также входили в их торговый товар.

Эти охотники нередко приносили живых зверей — обезьян, шимпанзе, а порой и молодую гориллу, равно как и слонят. Эти африканские слонята хлопот доставляют больше, чем того стоят, ибо приручить их невозможно, а молодые гориллы гибли от расстройства желудка. Их выкармливают человеческим молоком и мьондо — разновидностью дикого лука-шалота, без которого они, по словам туземцев, жить не могут. И правда: охотясь, я обнаружил, что там, где есть колонии горилл, всегда найдутся и заросли мьондо. Эти так называемые люди-обезьяны любят селиться в долинах, устраивая свои дома там, где растут громадные водяные лианы. Лианы эти полны восхитительно прохладной воды, и для путников, идущих через леса, это поистине величайшее благо. Мне случалось видеть их толщиной свыше двенадцати дюймов, и всегда полными прохладной воды. Любит горилла и лесной орех седика, и многие сорта крупных орехов лучшего качества. Пользуясь водой из этих лиан, дизентерии не подхватишь, а горилла, подверженная расстройствам желудка, самой природой научена к ней прибегать. В тех же прогалинах водится и шимпанзе, и говорят, будто он скрещивается с гориллой, порождая обезьяну, зовущуюся колокамба. За все мои странствия я ни разу не видел колокамбы, хотя предлагал хорошее вознаграждение за живую или мёртвую особь. Так что отношу это на счёт воображения какого-нибудь одурманенного охотника.

«Как вам нравится, Мэм? Скоро уж войду в свой шаг. Не впервой мне браться за писательское дело. В своё время недурно умел настрочить панегирик. Как помер старый Мэтью У—, ко мне пришли за этим делом. Всего-то пивовар, а сердце имел, вопреки всему. Легко пошло, вот в чём штука. Звук земли по крышке гроба, стук в ухо, — натянутые верёвки, точно струны сердца дёргают, и так далее и тому подобное. Лёгкое дело, коли есть капелька воображения. О да.

Колыбельные тоже легко даются, с некоторой практикой, хотя и не так пользительно, как злободневное. Глаз на злободневное принесёт не одну выпивку, за которую иначе пришлось бы страдать всухую. Неплохо мы подзаработали на Тутанхамоне, покуда он был у всех на устах. Знавал я одного парня, что недурно ладил с гитарой, — вошли с ним в долю. Я слагал стихи, а мы оба худо-бедно под них плясали. Знание хорнпайпа сгодится на большинство случаев. Да, Мэм. Такова уж природа этой жизни, что ничто в человеке никогда не пропадает зря. Не скажу, чтобы для этого нашего номера — что для слов, что для пляски — требовался большой учёный ум. Но коли ты изучаешь человеческую природу, тебе станет вполне ясно, что ум, выказанный в Золотом Городе, едва ли когда заработает ночлег. Homo Stultus (с латыни — «человек глупый») в гостиничных барах — а я перед ними пляшу за пропитание. Я — что видел, как впервые перед глазами белого человека разворачивается африканская река… Зимородков и на обеих руках не пересчитать было бы, столько было разновидностей. Пёстрые, что твои попугаи. А великая панорама слонов, вольно разгуливающих там, где берега у водопоев вытоптаны их же ногами… Да. Сам Отелло не видал больше света, чем я.

Я мог бы отвезти вас туда, Мэм. Провёл бы вас по любой из рек, впадающих в море близ Габона. Полдня от реки Муни до Габона, где жил Джон Скотт. Он застрелил негра, защищаясь, и был заключён в тюрьму испанцами. Умер там от дурного обращения. Из-за этого Карлайл отказался торговать с испанцами и перебрался в другое место. Настоящий джентльмен, Карлайл, и первый, кто торговал на Муни. Парень дикий, но с коллежским образованием, а это преимущество в любой торговле с дикарями, коли не с даго. Все латинские народы малость не хватает восприятия. Великий был торговец, из той старой породы, что были на берегу точно короли. Толкуют о Леопольде с его дамочками полусвета — да любой английский торговец тех времён мог бы восседать на троне, в безопасности среди каннибалов, куда вернее, чем сам Леопольд, будь у него хоть капля духу приехать да взглянуть на свои владения. Да. Торговцы были породой императорской, и золотых позументов, чтобы их метить, не требовалось.

В те дни в устье реки Муни стоял старый военный корабль. Занимался мелкими делами и всем таким. Долго ли протянул бы ты в Габоне, коли сам за себя не постоишь? А этот военный корабль — всё равно что добрый мастиф на пороге.

Река Муни…

Мимэ жра Гого…

„Я знаю тот далёкий край“ — вот что я пою. Это песня реки Муни, я её певал в своё время. Означает она: „Молодой человек, вроде меня, устал искать места, что так далеко-далеко“. Да, туземцы там были певучий народ. Прекрасный у них язык. Слов в нём побольше, чем в англосаксонском найдёшь. Едва ли греческий словарь длиннее. Меня прозвали Речным Ястребом, покуда я был на реке Муни. Река Муни. Значит: „Ты дрожишь, когда пляшешь“…

Кабы только в конце жизни было что-то, что не есть человеколюбие. Что-то, чтобы, коли человек нанёс на карту дикую реку в стране каннибалов, это не осталось бы забыто под конец, и чтобы его след не затерялся в мрачных трущобах казённой благотворительности. Да, кабы мы думали о Смерти как о руке Природы, было бы это не хуже, чем прилечь поспать в хлебном поле. Это когда попы наряжают естественный процесс во всякие расхожие регалии вроде Рая и Ада, вот тогда он и становится чем-то, чего надо страшиться. Хуже всего то, что, когда Смерти приходится пройти через ночлежку в поисках номера твоей комнаты, вид у неё будет не самый добрый. Не понравится ей такая компания. Такое уж дитя Природы наверняка предпочтёт деревню. Да, я скорее встречусь с ней в самом море, чем меж четырёх стен, будь то хоть папская приёмная. Это было бы естественное место для всякого, кто не Homo Stultus (с латыни — «человек глупый»). Душе нужен какой-никакой выход, а найти его можно лишь на просторе — будь то воздух или вода.

Не отнять у Смерти, что она к морякам добра. Меньше половины из них умирает в своей постели. Гробовщик никогда не станет отговаривать человека идти в море. Море — дом моряка, там его и найдут в последний день».

ГЛАВА III

Одним из самых интересных туземцев Габона был старик Пипи, брат вождя Ритиги. Он был великим охотником, а также главным знахарем племени, и обладал поистине удивительными средствами исцеления. Туземцы страдали от множества болезней. Одна из них — разновидность сердечной хвори, от которой у Пипи имелось верное лекарство. Если её не лечить вовремя, она оказывалась смертельной. Верным признаком этого страшного недуга была боль, пронизывающая тело в области сердца. Пипи нажимал пальцем на больное место и внимательно следил за ним, убрав палец, а как только удостоверялся, где именно оно находится, доставал из небольших кожаных ножен инструмент вроде плоской бамбуковой иглы и вводил его на два-три дюйма меж рёбер в выбранном месте, всегда прокалывая сбоку, справа или слева, смотря по надобности. Операция проводилась столь искусно, что пациент почти или вовсе не выказывал боли и исцелялся мгновенно, причём излечение оказывалось окончательным. Наблюдая эту операцию много раз, могу утверждать это с полной уверенностью. Мы с Пипи были лучшими друзьями, и хотя племенной обычай запрещал отцу открывать своё умение никому, кроме сына, он всегда объяснял мне и показывал, как это делается. Ещё одним удивительным средством было излечение от небольшого червя в глазу, причинявшего сильную боль. Пипи выжидал, пока тот не появлялся, извиваясь на глазном яблоке под кожей. Тогда он брал маленькую острую бамбуковую иглу и в мгновение ока извлекал маленького червя, около одного сантиметра длиной и толщиной с шёлковую нить, на кончике иглы. Излечение было неизменным, и пациент уходил, улыбаясь.

Как-то на охоте я угодил в тучу мошки. Она набросилась на оба моих глаза, и к тому времени, как я прошёл около трёх миль в сторону дома, испытывая жестокую боль в обоих распухших и воспалённых глазах, мне повстречался Пипи, шедший навстречу. Один из туземцев сообщил ему о моей беде, оттого он и спешил мне на помощь. Он велел мне лечь, а через несколько минут вернулся со стеблем растения, похожего на болиголов, светло-зелёного и полого внутри. Он заострил его наподобие пера и, нажав пальцем, накапал по паре капель в каждый глаз. От этого возникла довольно резкая и сильная жгучая боль, однако через несколько минут всё бесследно прошло. Я смог открыть оба глаза и был исцелён без дальнейших процедур. Я попросил Пипи показать мне это удивительное растение, что он и сделал. Мне оно показалось похожим на ядовитый болиголов, столь обычный в Ланкашире, в Англии, и, как и он, было полым внутри. В другой раз я подхватил кроу-кроу — трудно излечимое кожное воспаление. Оно сильно раздражает кожу и покрывает твёрдой сплошной коркой руки от плеча до кисти; Пипи вылечил это горячими примочками и присыпкой чёрным порошком, называемым эрико — туземным именем эбенового дерева. Через несколько дней я был совершенно здоров.

У Пипи были и другие снадобья, но эти — самые распространённые, и потому я уверен в правдивости своих слов. Старик рассказывал мне также об удивительных знахарях, с которыми мне предстояло встретиться позже, когда я отправлюсь торговать на реку Огове. Ивилии, говорил он, — удивительные врачеватели, и я убедился, что это правда. Туземцы, больные проказой, отправлялись туда лечиться. Я знал одного вождя из Габона, страдавшего этой болезнью. Я встретил его два или три года спустя в Инили, что расположена на южном берегу Огове, милях в восьмидесяти вверх по течению, и славится как место излечения от проказы. Мне он показался вполне здоровым, и я поздравил его с удачей, что он попал туда. Он показал мне единственное пятно болезни, что ещё оставалось на его правой руке. Небольшое пятнышко, дюйма три в поперечнике, показавшееся мне, тогдашнему юнцу, похожим на тонко высохшую английскую соль. Позже меня самого излечил от первого приступа лихорадки Западного берега один из оджанга, знахарей этого края. Лечение состояло из мелких красных ягод и вызывало обильное потоотделение. Заняло это несколько дней, но благодаря этому человеку у меня с тех пор не было ни единого приступа лихорадки. «Вылечен окончательно», — сказал он мне, и хотя с тех пор я провёл долгие годы в иных из самых гибельных мест на земле, я оказался невосприимчив там, где умирали крепкие здоровые люди. Об их колдовстве и прочем я расскажу вам подробнее позже. Белые врачи, как я обнаружил, многому могли бы у них поучиться в отношении этих болезней, и мне не раз приходило в голову, что какой-нибудь дельный человек оказал бы человечеству великую услугу, если бы рискнул потратить немного времени на исследования у дикой реки Огове. Этими же туземцами меня излечивали от тяжёлых огнестрельных и колотых ран, поскольку белого врача поблизости в те времена не бывало. Я могу показать вам мою первую рану на левой руке. Держась в тот раз за дуло туземного ружья, когда оно выстрелило, я получил рану, чуть не оторвавшую большой палец. Её вылечили горячими примочками из коры, а рану заполнили белком сверчка. Точно у раздавленного таракана, белок из брюшка выступает при надавливании.

Ещё одна болезнь, излечение которой мне доводилось видеть, — червь в ноге. Этот червь селится в ноге между стопой и коленом. Оджанга находит его голову, внимательно осматривая небольшую припухлость; её вскрывают или осторожно надрезают. Затем голову червя зажимают меж двух кусочков мягкого сердцевинного дерева, поворачивают на один оборот, и деревяшку, защемившую голову червя, крепко привязывают, делая по одному обороту каждый день. Удерживая таким образом голову червя, пациент постепенно избавляется от него целиком.

Поскольку у каждого племени есть своё средство от болезней, наиболее распространённых среди них, снадобий этих великое множество. Дизентерию лечат клизмой из перца (называемого тоголо). Водяная лиана, всегда содержащая чистую холодную воду весьма приятного вкуса, всегда полезна для здоровья и встречается в прогалинах вдоль озёр и рек. Ею неизменно пользуются гориллы и шимпанзе, и там, где она растёт, найдутся и их жилища. Дикий мьондо, лук наподобие шалота, также охотно поедается гориллами, и старыми, и молодыми. Туземцы утверждают, что эта крупнейшая из всех обезьян без него не проживёт. Встречается также дикий кофе, разновидность сахарного тростника и разновидность красного банана. Кофе первосортный и используется в Габоне.

«В этот раз я потрудился для докторов на славу — выйдет занятная новинка. Да, я гуманист, потому и люблю вспоминать о лекарствах. Известная толика медицинских познаний не помешала бы всякому человеку. Джордж Басси знал свои медицинские материалы (Materia Medica) назубок, иначе не сумел бы внятно написать о принятии Билля против вивисекции. Джордж Басси, друг Диккенса. Уж коли кто и прошёл через Площадь Бедности, так это они вдвоём. Да, снимали там комнаты какое-то время, и не на первом этаже, замечу. Диккенс и ещё компания таких же ребят. Да что там, они хаживали на фабрику ваксы Дэя и Мартина клеить этикетки на бутылки за два шиллинга шесть пенсов за ночь, работали до самых предрассветных часов. Басси в лучшие свои дни жил на Олбани-роуд, в Кэмберуэлле. Но когда он пробивался в Лондоне, ещё до того как стал распорядителем «Хансарда», они с Диккенсом нередко обходили стороной старую «Португалию» на Стрэнде. Слишком много знакомых там толклось, а на выпивку денег не было. Так что топали они всю дорогу до старого «Фокса под Холмом» в Далвиче, чтобы выпить подешевле да перекусить хлебом с сыром в тишине, вдвоём. Добрый был человек ко мне, этот Джордж. Да, большое у него было сердце для молодых. И всё, что знаю о писательском ремесле, — от него…

Да. Эта старая «Португалия» всегда была излюбленным домом для газетчиков, поэтов, любителей ставок и прочей братии. Таков уж закон Природы — все, кто живёт своим умом, тянутся друг к другу. Ребята, которым каждый день подавай новый вкус.

Думал, вам понравятся эти заметки о врачевании — ваш муж, человек науки, уж точно оценит. У меня всегда была слабость к людям науки. Проникся этим вкусом ещё на Берегу. Прибыла как-то землечерпальная экспедиция на славном судёнышке, всё оснащённое для борьбы с тайнами глубин. Как там сказал этот малый, Байрон? «Десять тысяч флотов тщетно бороздят тебя». Громкие слова, но они никогда не мешали ребятам вроде тех, кого я встретил на Береге Слоновой Кости, покуда был мальчишкой. Учёные джентльмены с сетями, спиртом да чем ещё. Во главе у них был один из профессоров науки. Приятная, впрочем, была компания. Природой весьма интересовались, как я погляжу. Отвечать на все их вопросы — всё равно что с детьми разговаривать. Я мог кое-что порассказать им о некоторых озёрах, где бывал, где дно видно, точно заглядываешь в каплю росы. Приятно было якшаться с такой компанией. Сам-то я столько жизни черпал из Природы, что их манеры мне были вполне понятны.

Есть простота, что рождается из поклонения Природе, — точно так же, как из добродетели. Бедная та миссионерша… Невинна была, что дитя… «Что такое, мистер Хорн, — говорит она мне, — разве Бог не здесь так же, как в Америке?» Шли мы тогда через каннибальскую деревню. Белой женщины они прежде и не видывали. Единственная на тысячу миль вокруг была Нина Т—, что была богиней в Доме Джош. Знали ли вы, что я кровный брат Нине Т—? Да, Мэм, по обряду Эгбо… Не то чтобы она была светлокожей красавицей, хоть отец её и был англичанином. Мать — октеронка с острова Принцессы. Но английская кровь своё возьмёт. Волосы у Нины были каштановые. Тёмно-каштановые. А кожа бледная. Не темнее многих лондонских красавиц.

Пора мне, Мэм. Надо купить проволоки по пути да с утра снова торговать. Вторник — денёк получше понедельника для сбыта того, что никому не надобно. По понедельникам женщины малость на нервах, а к вторнику уже отходят от худшего. Была тут на прошлой неделе одна, спросила, отчего я не иду ко входу для торговцев. Из этих солидных дочерей Израилевых, что только-только привыкают иметь дом, с которым можно поиграться. Быстро я унял её фурор. Не всегда трудом себя утруждаю, но тут захотелось развлечься. Купила два абажура, что ей вовсе не нужны были. Да, старый Кулак-и-Копьё всегда найдёт выход из положения, будь оно хоть в трущобах, хоть в так называемых предместьях Золотого Города».

ГЛАВА IV

Дав вам некоторое представление о нраве туземцев, населявших Габон, и об их умении лечить самые распространённые болезни травами и растениями, я по мере сил опишу вам, в каком положении оказались белые торговцы, да и сами туземцы, под властью французского правительства. Следует помнить, что в первые мои годы на Берегу французы не питали к немцам такого же дружелюбия, какое питали к англичанам, да это и естественно. Жало их великого поражения под Седаном, оккупация Парижа — вещь, которую они считали немыслимой, — были ещё живы в их памяти, и это обстоятельство весьма помогало нам, английским торговцам, поскольку крупный немецкий дом Карла Вёрмана из Гамбурга, единственный настоящий соперник, из кожи вон лез, чтобы заполучить свою долю торговли в этой части Африки.

Пока англичане и немцы соперничали за первенство в торговле слоновой костью и каучуком, торговля французов была ничтожна по сравнению с этими двумя гигантами коммерции. Соперничество и торговое противостояние между англичанами и немцами нисколько не мешало их взаимной дружбе. И успехи, и неудачи в торговле обе стороны принимали добродушно, по-спортивному, а после трудового дня наведывались друг к другу в гости, подтрунивали над взаимными промашками и соперничали в гостеприимстве. По большей части родом из Гамбурга, эти гамбуржцы были славным народом. Я их искренне полюбил, и за годы торговли находил их весёлой компанией, когда мы сиживали вечерами, обсуждая дела. Мыслили они, как я убедился, так же, как мы, и были из тех людей, что рано или поздно держатся заодно. Французы были совершенно другими, да и все латинские народы, как я убедился, таковы. Слишком уж они привержены военному правлению: губернатору вручалась вся полнота власти, и он распоряжался гражданскими правами по своему усмотрению. За пределами города Габон солдата было не встретить — только таможенные чиновники да кое-где на побережье караул из сенегальских солдат при отдельных торговых постах. Торговцы во внутренних землях сами вели свои сражения, что случались нередко, с туземцами, что были и оставались владыками своих владений, как и всегда.

Наибольшую часть населения Экваториальной Африки составляли мпангве, чьи земли были огромны и простирались от побережья вдоль северного берега Огове вглубь Центральной Экваториальной Африки, ещё не изведанной. Дани они не платили никому и были совершенно вольны во всех смыслах, и до французов им не было ни дела, ни заботы, поскольку большинство из них никогда не видело белого человека, на которого они смотрели как на диковину. Мне доводилось входить во многие деревни мпангве в сопровождении толпы смеющихся женщин и детей, стремившихся хоть глазком взглянуть на белого, тогда как те, кого заставали врасплох, поспешно выбегали из хижин и прятались за деревьями. Я побывал на большинстве рек, впадающих в Габонскую гавань, — Комо, Ремве, Белагона и нескольких других поменьше, населённых фанами, племенем мпангве. Все эти люди добывали каучук, и немало торговцев слоновой костью также имели с ними дело от разных фирм Габона. Народ этот был опасный и нередко обстреливал торговые суда, курсировавшие туда и обратно от побережья, а войны меж собой у них случались часто.

Обучившись торговле слоновой костью и каучуком, я был направлен в Адимаонго — самый дальний вглубь страны пост фирмы. Я поднялся на борт «Пионера», большого колёсного парохода, принадлежавшего «Хатсону и Куксону». Дождливый сезон уже закончился, и это было последнее плавание, которое это судно могло совершить вверх по реке в ближайшие полгода. У нас был прекрасный вид на побережье — мы шли близко к берегу, ибо море здесь глубокое и нет ни рифов, ни иных опасностей. Обогнув мыс Лопес в прекраснейшую погоду, мы вошли в реку Огове и через пару дней бросили якорь у городка Ангола. На мысе Лопес и в устье этой реки проживает народ орунгу, по большей части это пираты и работорговцы, и в те времена это место почиталось самым опасным на всём побережье, особенно для мелких парусных судов. Оставив Анголу позади, мы вскоре очутились в хорошо населённой местности и каждый день проходили мимо немалого числа деревень. Южный берег реки занимали камма, а на северном берегу жили ивилии и шеканы. Дальше вверх по течению мы миновали деревни галоа и окелли, а затем пошли городки мпангве по обоим берегам. Туземцы все приветствовали нас, толпясь на берегу, пока мы проходили мимо. На мысу одного из островов нам открылся вид на роскошный склад Карла Вёрмана, где в ту пору торговало множество туземцев. Через несколько минут мы подошли к пристани торгового поста «Хатсона и Куксона», где нас встретил агент, заведовавший постом, мистер Синклер. Все тотчас же принялись за разгрузку и учёт груза, и через несколько дней пароход «Пионер» отбыл с полным грузом слоновой кости, эбенового дерева, шаровой резины, а также резины в тюках и листовой. Мистер Синклер был высоким, крепко сложённым шотландцем с Оркнейских островов и работал не покладая рук; помощником у него был некий мистер Сарри, вскоре после моего прибытия заболевший лихорадкой и умерший. Мне было поручено полностью заведовать поступавшей слоновой костью и индийской резиной, и должен сказать, торговали мы вдвое больше, чем склад в Габоне. По прибытии нового бухгалтера по имени Гибсон, а торговля к тому времени в основном закончилась из-за спада воды в реке, меня отправили обследовать Огове, тщательно отмечая положение главного русла от устья до ста миль выше по течению от торговой станции.

«Коли фактов вам угодно, могу дать и фактов, и новинок впридачу. На них зиждется прочный интерес. Англичане весьма ценят факты, но коли книгу продавать в Америке, приходится приглядывать за новизной. Знаю я Америку. Лучше не слишком ярко освещать иные из моих переживаний на Береге. Не годится потрясать добрых людей. Да. Толкуют о страшных сценах… Юный парень, воспитанный так, чтобы не думать о зле, ни в книге о нём не читать, — и вот он в восемнадцать попадает на Берег… Семнадцать, может, было… Он чувствует Возмущение, Мэм. Потрясение от этого чуть его не подкашивает. Шарахается от всего, точно жеребёнок, впервые погоняемый по улицам, что знал прежде одни только поля. Да. Даже жестокость больше, чем он в силах вынести, хотя в те дни я всякий вечер читал свои молитвы Святого Эдуарда, как и в нашем дортуаре. Ренчаро, мой мальчик-пангве, тоже их читал. Он приглядывался ко мне пристально, вслушивался, и со временем уже сам опускался на колени вместе со мной и повторял те же звуки, как умел. Немало «Отче наш» он вознёс к небу. Славный малый, Ренчаро. Отец его был вождём над куском Африки размером во всю Британию. Верно, немало посмеивался про себя Великий Наблюдатель, глядя на нас двоих, мальчишек.

Но нужна изрядно крепкая молитва, чтобы заглушить матереубийство. Впрочем, на это им приходилось испрашивать дозволения у жрецов в Доме Джош. Тогда собирали несколько друзей и швыряли чью-нибудь старую мать или бабку в реку — в том возрасте, когда в Ланкашире она была бы в самый раз для шали да доброй чашки чаю.

Тут уж ничего не поделаешь, всё равно как не остановить похороны в Ланкашире. Казалось, нельзя ни убежать, ни зажмуриться… Оставалось только дрожать да стараться не разреветься у них на глазах. Иные из старух пытались отбиваться, пробовали плыть, да ненадолго. Крокодилы в тех реках, что держатся поблизости от деревни, слишком ленивы, чтобы нападать на купальщицу или женщину, пришедшую за водой. Их и так неплохо снабжают. Порой видишь и плывущее тело. Коли то женщина — лежит лицом вниз. «Женщина скромна», — говорят туземцы, разумея, что и в смерти она принимает скромную позу. Мужчина же всегда всплывает лицом вверх, точно не желает отворачивать лицо от Смерти.

Надеюсь, не слишком я отвлёкся на великий предмет этой так называемой экспансии. Не годится говорить об этом чересчур много. Но коли вам угодна правда, скажу вам: французы так и не выучились писать это слово верно. Экспансия! Величайшее препятствие торговле, какое только знал цивилизованный человек. Самый алчный народ при полном бездействии, какой только видел мир. Не более чем грибок, высасывающий жизнь из здорового дерева. Да что там, они меняли пошлины с той же лёгкостью, что новую ноту на пюпитр кладут. Снимут налог со спичек — и тут же навесят на что другое. Таковы уж они. «Непостоянна, как вода, имя твоё не возвеличится». Вот они кто. Люблю иной раз ввернуть иносказание. Употреблённое сверх меры, оно теряет силу. Этому научил меня Джордж Басси, да и в Святом Эдуарде тоже. Но выбранное с умом, оно осветит любое повествование, точно прожектор.

Тот «Пионер», о котором я пишу, — старый колёсный пароход самого Ливингстона. Славное судно, со стойкой оружия и обилием медной оснастки. Каюта на диво нарядная. Да, коли ты горазд разводить пустые речи на собраниях в гостиных Пикадилли, тебе уж непременно снабдят роскошью для странствий. Да что там, Ливингстон загубил больше народу, чем я когда-либо, при всей моей резине да слоновой кости. Человеческая жизнь была не в счёт, лишь бы Библия шла в дело. Дамы в Гайд-парке молились за него да отсыпали средства, покуда мы, торговцы, бились, чтобы открыть страну по-людски. Когда я иду торговать, беру с собой ружьё да манчестерский ситец, а не Библию. Уж он-то точно был баловнем Фортуны.

Пора мне уже трогаться в путь… Говорил ли я вам, что это Ренчаро показал мне, где похоронен Джордж Т—? Да, он знал, где осели рабы Джорджа Т—, и привёл старого слугу самого Т—, чтобы тот указал место. Отца Нины.

Рассказывал ли я вам о Нине Т—, богине Исорги? Да. Странное чувство охватило меня тогда, когда я увидел эти глаза, глядящие на меня из-под огромной маски. Мальчишкой я был тогда. Восемнадцать, пожалуй, было. Ну что ж — доброго дня, Мэм».

«Мистер Хорн, скажите — как… какими они были?»

Он шагнул ближе, и на лице его появилось выражение, которое у молодого человека назвали бы застенчивостью.

«Мэм, есть вещи, которые трудно уловить словом. Сказал бы я — глаза её были добрыми, но пронзительными. Да. Добрыми, но пронзительными».

ГЛАВА V

Схема реки Огове (по маршруту «Торговца Хорна»).

Я был рад оказаться в Адимаонго, ибо стал теперь полновластным хозяином самому себе. Идти по главному руслу Огове было сущим праздником: я заведовал речной торговлей и объезжал большинство торговцев вверх и поперёк реки, учитывая запасы каучука, слоновой кости и прочего, а заодно приобрёл немало больших каноэ, годных для речной торговли. Я выбрал большое, хорошо построенное каноэ и взял двадцать лучших ребят, шестеро из которых были старыми опытными охотниками, себе в команду. Я хорошо запасся винтовками, боеприпасами, провизией и товаром на текущие расходы, поскольку деньги в речной торговле были практически неизвестны. Первое моё плавание вышло на славу и для меня самого, и для фирмы, которую я представлял.

Я выбрал для отправления раннее утро, солнце ещё не показалось, когда я встретил Хёр Шиффа, представителя фирмы Карла Вёрмана, и недолго обсудил с ним дела. Старик дал мне наилучший совет — он давно уже служил своей фирме и знал, о чём говорит, и его отеческий совет пошёл мне на большую пользу; распрощавшись самым сердечным образом, я вскоре был уже далеко, стремительно продвигаясь по руслу реки. Огове на раннем рассвете полнилась странной жизнью и звуками — то был настоящий зверинец на воле. Бегемоты спешили из папирусных болот в глубокую воду, крокодилы соскальзывали с берегов, а тучи белокрылых морских птиц взмывали с берегов, где они откладывали яйца и выводили птенцов, прилетев для этого с самого океана.

К полудню мы вошли в небольшую протоку, ведущую к озеру Азинго, а к закату я уже с удовольствием ужинал на берегу прекраснейшего озера на свете. Неудивительно, что гребцы пели «Имбурие Нгандже» («Духи озера, услышьте мою песнь»). Протока, ведущая к озеру, была сплошь увита сверху лианами, с которых свисала всевозможная растительность, буквально усыпанная цветами всех форм и оттенков. Деревья по обоим берегам были высоки, так что между этим природным сводом и водой оставалось немало простора, а твёрдая земля представляла собой сплошной ковёр разноцветной растительности. Птицы всех мастей порхали туда-сюда. То взмывал прекрасный хохлатый журавль и улетал прочь, а за ним, потревоженные, устремлялись зимородки всех видов. Здесь же обитает прекраснейшая птица на свете — пиппио, вся зелёно-золотая, высоко ценимая в Лондоне и Париже. В великом множестве встречаются и бабочки всех цветов и форм. На вытянутой ветви большого дерева восседало несколько крупных сов — очень рослых, они казались совершенно на своём месте, сидя неподвижно, широко раскрыв большие круглые жёлтые глаза, бессмысленно глядящие в никуда. Эти совы совершенно слепы при дневном свете. И, наконец, нельзя не упомянуть обезьян, изрядно наслаждавшихся нашим визитом и устраивавших для нашего развлечения всевозможные проказы. Перед тем как войти в озеро Азинго, мы повстречали два туземных каноэ, чьи седоки били острогой манга — разновидность тюленя, встречающуюся лишь в озёрах области Огове. Леса, окружающие озеро Азинго, дают эбеновое дерево не хуже любого другого. Здесь же проходит сухопутная тропа в город Габон. Поскольку я вёз почту, по прибытии я тотчас отправил гонца.

Туземные деревни здесь населены племенем бимвул из мпангве, что получает изрядный доход от заготовки эбенового дерева. Торговля в этой округе целиком находилась в руках «Хатсона и Куксона», и ежегодно отгружались многие тонны эбена. Здесь же — знатное место сбора горилл и слонов, не считая многих других видов диких зверей и птиц. Среди водной растительности встречается и весьма крупная разновидность водяной лилии, немногим уступающая виктории регии. Лилия эта чувствительна к прикосновению. Покинув Азинго незадолго до восхода, мы вскоре были уже далеко на пути к главной реке. Немало озёр повидал я во многих странах, но спроси меня кто, какое из них прекраснее всех, — отвечу: Азинго. Приближаясь к устью этого зачарованного водного пути, мой слуга указал мне на прогалину на правом берегу. Взглянув туда, куда он указывал, я увидел трёх горилл — одного крупного самца и двух поменьше. Я схватился за винтовку и легко мог бы взять крупного, а то и всех троих. Каноэ, шедшее на большой скорости, испортило мне выстрел, пройдя мимо нескольких больших деревьев, и когда я снова увидел этих человекообразных, они были уже слишком далеко — как раз входили в густые заросли на другом краю прогалины. Двигались они с поразившей меня скоростью: зрение у них весьма острое, а поворачивать за угол они умеют так, что диву даёшься, стараясь ставить между собой и охотником каждый камень или дерево, какие подвернутся. Скачками они передвигаются так, что ступни касаются земли одновременно с руками или чуть раньше; костяшки, покрытые толстой мозолистой чёрной кожей, служат им вместо копыт, а крупные самцы при этом делают своего рода боковое движение. Прыгать они могут под любым углом, и мне случалось видеть, как они делают в воздухе полный разворот, чтобы взглянуть на охотника.

К закату мы прибыли в большую деревню галоа, расположенную на северном берегу реки. Здесь стоял дом черепов, или большой туземный Дом Джош, где, как считалось, обитал Изога — священное человеческое существо, что никогда не умирает. Этот Дом Джош находился в некотором отдалении от деревни, и поскольку как раз в это время там совершались священные обряды, никому не дозволялось к нему приближаться, особенно чужаку или непосвящённому. Кое-кто из моих ребят весьма желал вступить в это братство Джош, и я дал им полное дозволение поступать, как им угодно; по правде говоря, мне самому было любопытно узнать всё об этом Джош, или Богочеловеке, и я упомянул об этом их вождю. Он сказал: «Посмотрю, что можно сделать», — а по возвращении сообщил, что если я подожду до следующего вечера, то смогу совершить гинджина, то есть быть принятым в их число. Для белого человека потребуется особый обряд, и меня научат, что делать, при входе в Дом Джош. На это я согласился и имел удовольствие быть посвящённым. Мне нужен был отдых, и до самого вечера, часа моего посвящения, я занимался составлением карты реки. То, что я увидел в этом Доме Джош, так меня поразило, что я никогда не забуду происходившего там. Подобные обряды всегда совершаются по вечерам. Мне сказали, что власть Изоги, на добро ли, на зло ли, безгранична и он всегда поможет мне получить желаемое. Более того, я мог ранга яси (клясться, произнося «яси»), то есть призывать Яси (Yasi) в свидетели своих слов, и все члены братства поверили бы мне на слово. Я стал первым белым человеком, принятым в их число.

[Описания Нины-Изоги, бушменов абоме, туземных плясок и комиков, стоящих на банановом листе, торговли рабами, охоты на леопарда и прочего, прочего, прочего — в последующих главах. — А. А. Х.]

«Да, теперь мы добираемся до самой сути. Написал бы я и больше, охотно и умело, кабы не подселили ко мне ещё одного парня в комнату. Явился пьяным в два часа ночи и назвался полковником М—. Я бы не возражал, если бы он ушёл, как остальные, на следующий день. Да только он засел прочно. Из тех, что таращатся не отрываясь. Холодно было, а пальто у него не было. Приходится мне носить пальто, что вы мне подарили, и днём и ночью, чтобы уберечь его от какого-нибудь бедолаги, у которого своего нет. Скудное место, что уж там. Да. Одно хорошее слово о нём скажу — вшей там нет. В каком бы состоянии ты ни жил, всегда найдётся что-то, за что стоит благодарить. Богатые радуются, коли нет москитов. Для бедных милости побольше найдутся.

Я так и думал, вам понравится отрывок про озеро Азинго. Вижу, вы любите Природу, простите за смелость. Зимородки, Мэм. Зимородки… Да, коли зайду я в один из этих так называемых синема, посижу малую толику да и вон пойду. Я видел реки, где ни одна душа из белых прежде не хаживала. Никакому синема этого из памяти не стереть. Точно змея с зелёными боками. Середина течения — её серебристое брюхо. Кристаллы росы, увлажняющие тонкий воздух в сумерках, когда наблюдаешь преображение гор. И зимородки, в блестящих золотых хохолках…¹

Любопытным я был парнем, всё хотел знать, понимаете ли. Читать было нечего, а поговорить только и было что с шотландцем, вот и обратился я, можно сказать, к самой Природе, как к чему-то естественному. К тому же он вечно был так поглощён мыслями о жене, что не мог составить весёлой компании юному парню. Из тех строгих пресвитериан, что никак не может выкинуть жену из головы. Вечно хватался за лоб — проверить, нет ли жара. Женат был недавно. На Оркнеях её оставил…

Питер Нолан, наш механик на «Гайавате», умер оттого, что был католиком. Что-то с горлом. Я бы и сам умер, кабы не Эгбо. Славный малый, Питер Нолан. Его родные держали кондитерскую Нолана рядом с монументом Стивенсону. Да, кабы не Эгбо да дикие знахари в округе… Коли белый сок сверчка годен исцелять рану… Не убиваюсь я по Харли-стрит. А уж что до лихорадки — тут никто лучше не знает. Сделай припарку из ваты, что под корой хлопкового дерева, закутайся в шкуры — и весь дурман выпотеет из тебя. Да, Питер Нолан поставил католичество выше мудрости дикаря — и умер за это. Знахари весьма ловки с горлом. Используют для этого дикий перец. Свернут его наподобие нюхательного табака в маленькую трубочку, вроде папиросы, и вдувают в горло.

Да, кабы тот бедняга отдался, точно дитя, той науке, что предоставляет Природа, подходящей случаю, был бы он жив и поныне, как я. Я из везучих. Вот он я, и даже человеколюбие не отнимет у меня моих воспоминаний да гордости за то, что провёл по реке-другой суда. И карты составил тоже. Ха! Мог бы я порассказать Адмиралтейству кое-что об их промашках в устьях иных из моих рек…»

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Хохолки.

ГЛАВА VI

Этот участок реки принадлежал чёрным камма, или нкоми. Королём этого многочисленного народа был Рембе Инджогу, «слон камма», а его младший брат — Изоги, что значит «Олень». Изоги был человеком худощавым и хворым, вечно жаловавшимся на свои страдания, тогда как Рембе Инджогу был дороден, всегда в добром расположении духа и вечно наполовину пьян. Настоящий король Лир. Жён и детей у него было множество. Он вечно смеялся и шутил, ни забот, ни тревог не знал и был горячо любим своим народом. Полная противоположность вечно стенающему брату Изоги, при котором неотлучно состояли знахари, чьи заклинания слышались и днём и ночью, — они взывали к разным божествам, чтобы отогнать злых духов, наславших порчу на вождя. Я покинул его довольно рано и, навестив Рембе Инджогу, продолжил путь вниз по реке; к тому времени я добрался до первой деревни церингу — здесь я видел, как женщины вьют верёвки из волокна гигантского хлопкового дерева, называемого джунгу. Деревья эти были очень высоки и являли собой прекрасное зрелище — шестьдесят, а то и сто футов в высоту, вершины их были усыпаны прекрасным белым длинноволокнистым хлопком. В ветвях этих деревьев селилась колония пеликанов. Лапы этих птиц торчали из гнёзд, покуда они высиживали птенцов. Самцы кормили самок, что, казалось, не покидали гнёзд во всё время высиживания. Отец-пеликан весьма заботлив к своей супруге, и туда-сюда непрестанно тянулась вереница этих огромных птиц. Отменные они рыбаки и носят улов в жёлтом кожистом мешке, что, наполнившись, свисает точно сумка под клювом. Я подстрелил четырёх таких птиц. Грудка у них на вкус точь-в-точь как бифштекс, а остальное мясо — как курятина. Рыба же, что они несли в мешках, походила на лосося-форель. Так что на обед у нас были и рыба, и мясо, и птица разом. Я купил несколько хлопковых сумок и одну большую охотничью сумку — сработаны они были красиво и с выдумкой и хорошо бы продавались в Англии. Было около заката, когда мы прибыли в старый невольничий городок под названием Ангола, где нас приняли старый вождь и его люди. В тот же вечер мы увидели туземный конджо, то есть театр. Конджо этот давали на открытом воздухе, и представление нам всем очень понравилось. Актёрами были бушмены акова — странный туземный народ: карлики ростом около четырёх футов, великолепно сложённые и куда красивее обычных туземцев, к тому же светлокожие. Начали они с фокусов.

Иные их трюки были поистине удивительны. Поклонившись собравшимся туземцам, один из этих карликов взял лук со стрелой, пустил стрелу прямо вверх, а следом вторую, что вонзилась в торец первой. Вторую, разумеется, выпустили с большей силой, но выстрел вышел великолепный. После этого ещё одна стрела была пущена в голову его товарища. Стрела вошла, пронзив левую щёку, и вышла с другой стороны. Тот, у кого стрела торчала из щёк, прошёлся по кругу зрителей, встреченный громкими рукоплесканиями. После нескольких других трюков, показанных перед в высшей степени восхищённой публикой, эти бушмены удалились с арены, вернувшись позже уже одетыми в юбки из рафии. Тогда они показали нам лучшее представление танцев под музыку, какое мне доводилось видеть. Они исполнили туземный танец с мечами, затем туземный танец с кинжалами — оба поистине удивительны. Танец с кинжалами вышел лучше всего. Эти длинные ножи воткнули в землю рукоятью вниз, так что торчали они примерно на фут, каждый примерно в футе от соседнего. Проворно танцуя вокруг этих кинжалов на кончиках пальцев ног, в такт музыке, танцор ускорял шаг, продолжая танцевать на носках среди этого опасного оружия. Ноги танцующего бушмена двигались так быстро и грациозно меж этих ножей, что казалось чудом, как он не порезал себе ступни. Этот номер был встречен громкими рукоплесканиями.

Следующим был танец «крутящегося шара». Кружась на одной ноге, исполнитель затем пустился в пляс на руках, потом на руке и ноге разом, бегая по кругу, точно шар из рафии или клубок бечёвки. Глядя на него, невозможно было различить, где голова, а где ноги. Исполнителя приветствовали громкими рукоплесканиями под общий смех. Затем настал коронный номер. Наспех вырыли ямку глубиной около двух футов, и в неё воткнули крепкий банановый лист, срезанный с растения моим другом, сыном вождя, — я и сам помогал его сажать. Танцор теперь исполнил соло. Сперва он показал нам «танец мышц», двигая мышцами груди — сначала правой, затем левой, — неизменно в такт музыке туземной арфы. Затем грудные мышцы, сперва правая, затем левая, стали выскакивать и вбираться обратно, живот принялся вторить в такт, затем мышцы руки, затем левый глаз, правый глаз, затем левый палец ноги, правый палец, — и всё это в такт музыке, казалось, без малейшего усилия, затем снова правый глаз, затем левый. Мы все рукоплескали. Тут он ловко развернулся наполовину, и все мышцы его тела повиновались его воле без малейшего усилия. Затем он принялся подпрыгивать от земли — сперва дюймов на четыре, затем на фут, — подскакивая вверх-вниз, точно резиновый мяч, неизменно в такт музыке. Затем он завертелся волчком на левом пальце ноги, вытянув правую ногу под безупречно прямым углом. Легче пёрышка, весь — сплошное движение, он взмыл в воздух и танцевал на раскачивающейся банановой ветке, пока не совершил полное сальто, и, всё ещё двигая каждой мышцей тела, опустился на землю. Мы приветствовали его больше, чем просто рукоплесканиями. Человек ли он был вообще, или кто? Кто говорил — дикий кот, кто — обезьяна. Сам же я, хоть так и не смог понять почему, пришёл к выводу, что он, как и всякий человек, есть понемногу от всего. Как говорит поэт, цвет всего творения.

Представление окончилось, и акова покинули городок. Мы все собрали для них подношение, и они остались довольны. Куда они уходили? Никто не знал, никто никогда не узнавал. Стоило им уйти — и больше их не видели. Единственное, во что я мог поверить, — что это выжившие сильнейшие, палеолитический человек, от которого все мы происходим. К тому же я пришёл к заключению, что эти немногие люди, живущие неведомо где, — единственные остатки народа, что и есть наши истинные предки, и, возможно, эти немногие плясуны и фокусники — последние на земле. Если нет — то где остальные? Кожа у них светлая, лица вполне европейские, и хотя они пигмеи, умом почти не уступают нам самим. Их трюки — плод размышления, а оружие их смертоноснее нашего, взять хоть отравленные стрелы, которыми они стреляют едва ли не так же быстро, как мы из автоматического пистолета, и неизменно с гибельным исходом, если так задумано. Если я неправ в своих суждениях об акова, буду рад услышать поправку.

На следующий день я был занят заключением договоров на дрова, отдавал распоряжения насчёт больших каноэ и закупал муку маниоки, сушёную рыбу и прочее. Мне немало помогал мой слуга — умный, честный юноша, по-настоящему любивший меня, как и я его. Я научил его говорить и читать по-английски. Будучи сыном вождя камма, что жил у самого моря, он по рождению владел правом на соляной промысел, которым, как оказалось, заправлял его брат-работорговец. У меня всегда было в обычае читать вечернюю молитву перед сном, и он тоже опускался на колени; спал он всегда поблизости от меня. Если местность была опасной, он спал возле меня, вставал по малейшему зову, будил моего повара и прислуживал мне по рукам и ногам. Мы, разумеется, обсуждали Изагу — была ли она белой женщиной. Да, ответил он, ибо он знал её отца, что всегда ездил на остров Принцев встречать почтовый пароход, заходивший туда раза три в год. Он приехал на мыс Лопес ещё когда мой слуга, звавшийся Ренчаро, был мальчиком. Его жена, что прибыла с ним на небольшом пароходе, была белой, сказал он, но не такой белой, как дочь по имени Нина. Торговец был англичанином и скончался внезапно, оставив лавку и всё имущество жене. У него было трое сыновей и одна дочь, Нина, младшая из детей. Старший сын уплыл на шхуне, будучи уже почти взрослым мужчиной, а вместе с ним и Юсуф Кариала, работорговец-магометанин и опасный пират, — это случилось после того, как его крепость обстреляла и сожгла британская канонерка, что патрулировала берег в поисках невольничьих судов. Умершего английского торговца звали Т—. Двое других сыновей умерли, оставив лишь Нину и её мать, миссис Т—. Вскоре после смерти мужа она вышла замуж за прославленного знахаря. Этот знахарь увёз маленькую Нину и её мать. Была ли Нина той самой великой Изагой, что никогда не умирает? Он сказал, что не уверен, но слышал от отца, будто это была именно маленькая Нина. Десять невольников мистера Т—, привезённых из Старого Калабара, получили свободу со смертью мистера Т—. С тех пор, как не стало их хозяина, они жили на его пинди, то есть плантации, и, поскольку у всех были жёны и дети, образовали небольшую колонию и неплохо зарабатывали, собирая кору мангров для дубления кож в малых реках. Соль им делать не дозволялось, ибо это право коренные хозяева земли оставляли лишь свободнорождённым. Где похоронен Достопочтенный Т—? Поскольку всех белых, умерших в этой части побережья, хоронили на острове у главного устья реки Огове, я сказал слуге, что мы посетим это место, как только закончим дела в Анголе, ибо я желал узнать правду о Нине и её матери. Он сказал, что лучше всего мне расскажут обо всём освобождённые рабы на плантации. Я убедился, что всё сказанное им было правдой.

Поскольку старое русло Огове менялось год от года, мне было велено проявлять большую осторожность, придерживаясь самого глубокого пути, так как у этой реки было несколько устьев. Мне надлежало отыскать самый глубокий фарватер, чтобы крупное судно могло войти даже при малой воде. Если бы это удалось, вышла бы большая экономия, поскольку глубина сохранялась постоянно вплоть до Анголы, где судно могло встретить небольшой буксир, прибывший позже. Поскольку этот буксир был весьма мощным и годился повсюду, где глубина составляла хотя бы пять футов, он оказался большим подспорьем в экономии времени и средств. Это судно прислали после того, как я порекомендовал этот план нашему агенту, мистеру Карлайлу, и оно доказало свою пользу, что стало для меня шагом к первенству, и я весьма гордился тем, что доказал успешность своей затеи. Как говорится, нет худа без добра, и всегда находилось немало забав, коли ты не был из тех, чей нрав скроен исключительно для житейской борьбы. Что до меня, то удовольствия и забавы всегда были вокруг меня в изобилии. Танец акова привёл всех нас в доброе расположение духа. Покуда шёл танец акова, пальмовое вино — этот природный хмельной напиток — лилось без счёта, и, как следствие, всё вокруг казалось только краше; но, как и с прочими бродящими напитками, при излишестве оно вызывало у пьющего двоение в глазах, — по правде говоря, представление он наслаждался вдвойне под воздействием мембо, пальмового вина, чем оставаясь трезвым. Более чёрной и разношёрстной толпы я не встречал ни в одной части света, а я профессиональный странник по земному шару. В это скопище людей входили пираты, работорговцы, рабовладельцы и многие другие. Все они пришли посмотреть конджо, то есть театр. Всякая условность была отброшена. Что до самого представления, устроенного и разыгранного пигмеями, оно имело огромный успех и оставило далеко позади всякую условность света. Происшествия того знаменитого конджо навсегда живы в моей памяти, и раз впечатления, произведённые этим представлением на мой юный ум, остались со мной доныне, есть основания полагать, что они останутся навсегда.

«Труд выйдет изрядный, что уж там. Но складывается он совсем неплохо. Да. Фактов им подавай, фактов; да немного стародавнего для сентиментальности. Издали Прошлое частенько не хуже вымысла. Прошлым-то американцы и тешатся. До смерти бы их позабавило услышать, что учителем красноречия у нас в Святом Эдуарде был Эдвин Бут, брат того малого, что застрелил Линкольна. Имя его вот-вот вспомню — южная семья, вечно склонная к сенсации, что на сцене, что в жизни. Уилкс Бут. Так и знал, что вспомню.

В Святом Эдуарде — только лучшее. Индивидуальный подход — вот чем там славились. Да, старались они со мной вовсю, отрицать не стану. Но слышал я, как доктор Робертс сказал: «Жаль мне Хорнов, уж больно дикий этот парень». Тьюк, королевский академик…¹ учил меня живописи маслом. Призы за это брал. Ничего не пропадает даром в нашем умственном багаже. Заработал пару фунтов копией «Оленя, настигнутого гончими» всего года три тому назад… Хозяину бара — не помню названия — было по нраву творчество Ландсира. Решил, хорошо будет смотреться на стенах, как перекрасил да переклеил обои в заведении. Рад был взяться за эту работу — начал уж находить копи побольше натуральной величины в поисках золота и всего такого.

А тот француз, Ла Марр. Помните, может, «Французскую грамматику Ла Марра»? Славный тоже был учитель. До сих пор помню лёгкий привкус французского. Могу говорить на этом языке, коли нужда есть.

Но в настоящей жизни всегда наберёшься того, что за пояс заткнёт любые грамматики здравым смыслом. Оттого-то нам и было так полезно встречать парней из самых дальних уголков света. Перу был мне другом. Маленьким Перу мы его звали. Единственный, кто мог меня одолеть. Питал я естественную приязнь к парню, что был лучше меня самого. В нём по материнской линии текла инкская кровь. Отец его, некто по фамилии Л—, был губернатором или чем-то в этом роде. Позже стал тем, кого мы теперь назвали бы Серебряным королём. Одни из крупнейших серебряных рудников Перу. Мог вызвать революцию так же легко, как кашлянуть. Да. Денег хватало тратить в Ливерпуле на военные корабли, новые ли, переоснащённые ли. Немалые деньги можно заработать, всегда можно было, снабжая такие вот небольшие страны боевыми судами. Довести дело до кипения нетрудно — в таких вот горячих местечках. Хороший агент, знающий своё дело…

Знаю я судостроительное дело изнутри, как говорится. Да! В крови оно у меня. Мой двоюродный дед Билл, тот, что владел землёй на Ямайке и был последним из каперов, да мой дед, Джон Хорн, — они основали фирму. «Хамлин, Хорн и Хамлин». Знаете такую? Да, весь мир её знает. Все мои дядья и кузены, какие только у меня были, были в этом деле, как и в Алабамском синдикате. Дядю моего Ричарда убили в бою у Галвестона. Сражаться на воде для англичанина так же естественно, как материнское молоко. А что до Ланкашира — викинги не владели ничем, кроме воды, покуда Вортигерн не подговорил Хенгиста да Хорсу перебраться сюда повоевать с шотландцами — так называемыми пиктами да скоттами. Да, Природа отдала воды всего мира викингу. Это его вера. А ту часть человеческой веры, что удобна, он никогда не бросит.