Татьяна Бэк
Отец подруги. Спасти Дикого

Глава 1

— Ты кто такая?

Низкий, хриплый голос режет тишину, заставляя меня вздрогнуть всем телом и вскрикнуть от неожиданности. Пытаюсь отшатнуться от больничной койки, с которой раздался звук, но в тот же миг моё запястье сжимает стальная, горячая хватка.

Неужели в больнице завёлся полтергейст? В палате, кроме меня и пациента, который несколько часов назад перенёс операцию и чудом не отправился на тот свет, нет ни души. И по всем законам медицины этот «пациент» должен прийти в себя завтра, если вообще выкарабкается. Наш хирург вытащил из него две пули и с уверенностью заявил: с такими ранениями нормальный человек должен был отдать Богу душу на месте.

— Ты кто такая?

Теперь в голосе ледяное раздражение. Хочется сжаться в комок, провалиться сквозь пол, исчезнуть. Я перевожу взгляд на него — на того, кто обязан быть сейчас овощем, — и вспыхиваю под его изучающим взглядом. Горящие чёрные глаза, в которых лишь лёгкий налёт посленаркозной мути. Этого не может быть. Это физически невозможно.

— А-а-а… э-э-э… — выдавливаю испуганно, дёргая руку, пытаясь вырваться из стальных тисков.

— Бляха-муха, глухонемая, что ли? — интересуется пациент с обречённым, почти сочувственным вздохом.

На фоне белоснежной простыни его смуглое лицо кажется ещё темнее, глаза — два уголька, готовые вспыхнуть в любой момент. А тело… у него неприлично шикарное тело. Кажется, этот мужчина соткан из идеально проработанных мышц, но в его рельефе нет дешёвой «качковости». Он — поджарый, смертельно опасный хищник. Быть рядом с ним тяжело: возникает ощущение, что в любой миг он может принять тебя за добычу и уничтожить одним движением.

— Я… доктора позову… — выдавливаю, наконец. — Скажу, что вы очнулись…

Но мужчина не отпускает. Сжимает моё запястье сильнее, почти до хруста.

— Не глухонемая — уже хорошо, — жёстко усмехается он. — Я не просил звать доктора. Вопрос был: ты кто такая?

— Маша… медсестра… — теряюсь под его цепким взглядом.

— Уже хорошо. Где я, Маша? И какого хера вообще происходит?

Кручу головой по сторонам, словно проверяю, точно ли мы в палате. Почему-то рядом с этим мужчиной я теряю способность нормально мыслить.

— Вы в областной больнице, в реанимации. Вам сделали операцию несколько часов назад. Хирург сказал, что диссертацию по вам напишет, если вы выживете. С такими пулевыми люди на месте умирают, а вы ещё сами за рулём приехали. Потом санитара ударили, когда он одежду с вас снимал…

— Это я мог, — задумчиво произносит пациент, и на секунду мне кажется, что он отвлёкся. Я пытаюсь вырваться — и тут же оказываюсь притянутой к нему с такой дикой силой, что падаю сверху, прямо на его мощную грудь.

Мужчина шипит сквозь зубы, когда я задеваю его забинтованное плечо. Надо бы извиниться, но он сам виноват. Нечего было дёргать.

— Вы с ума сошли? — бурчу я, упираясь ладонями в его стальной пресс. — Отпустите! Я сейчас доктора позову…

— Отпущу, — его голос становится ниже, почти интимным, и от этого по спине бегут мурашки. — Но ты принесёшь мои вещи, поняла, Маша?

Я извиваюсь, пытаясь подняться, стараясь не задеть его раны, но он держит крепко. И мои хаотичные движения внезапно вызывают совсем не тот эффект, на который я рассчитывала. Я чувствую, как в моё бедро упирается нечто твёрдое, горячее, пульсирующее.

Замираю на мгновение, осознавая, что именно прижимается к моему телу. Сердце пропускает удар. От этого наглеца пахнет кровью, железом и мужским потом — резко, пьяняще, опасно. И в этом запахе есть что-то первобытное, от чего внутри разливается липкий, запретный жар.

Он усмехается, глядя на моё замешательство. В чёрных глазах — ни тени смущения. Только хищный, оценивающий интерес.

— Долго ещё будешь елозить? — шепчет хрипло. — Или тебе нравится?

Я отталкиваюсь от наглеца с такой силой, что тот снова шипит, и срываюсь с койки, вся дрожа. Он бледнеет, сжимает зубы — кажется, я задела его рану — но в глазах дикий, бешеный огонь.

— Извините… не умирайте… — бормочу я и вылетаю из палаты.

Глава 2

— Ну что, Мария, чуть не угробила пациента? — старшая медсестра Раиса Петровна смотрит на меня с ядовитой ухмылкой.

Уж не знаю, где я ей дорогу перешла, чем не угодила. Хотя коллеги говорят, что Раиса просто не любит молоденьких симпатичных девочек, завидуя их свежести. Только я-то не очень тяну на симпатичную. Глаза с тёмными кругами от недосыпа, как у панды, ноги-спички, шея длинная. Гадкий утёнок — не иначе.

— Раиса Петровна, этот пациент сам меня потянул за руку! Я просто не удержала равновесие, а он ещё и прижал…

— Хватит врать! — рявкает она, и её голос эхом разносится по посту. — Пациент с такими ранениями должен дышать через раз, а не к тебе приставать! Кому ты вообще нужна, мышь серая? Небось сама на мужика запрыгнула. Конечно, такой красавец… А теперь изображаешь оскорблённую невинность.

Слёзы жгут глаза. От обиды и несправедливости всё внутри переворачивается. Она не знает, что я ночью не сплю, что мой дом — это ад, где пьяный отчим может в любой момент вломиться в комнату, где мать плачет в коридоре, а маленький брат сидит под кроватью и боится дышать. Эта ведьма не знает ничего обо мне и о том, что сейчас просто обязана терпеливо выносить её нападки. Я не могу потерять эту работу!

— Но я… — начинаю, стараясь не разреветься.

— Заткнись! — обрывает она. — Я напишу докладную главврачу. Пиши заявление на увольнение по собственному, Синицына.

Рот наполняется привкусом желчи. В глазах темнеет.

В этот момент дверь ординаторской распахивается. На пороге стоит хирург Сергей Иванович. Его лицо раскраснелось от напряжения или от быстрой ходьбы, но на губах мечтательная улыбка, словно он миллион в лотерею выиграл.

— Какого чёрта тут за шум? — цедит он. — В реанимации тишина должна быть, а вы базарный ряд устроили!

— Сергей Иванович, — елейно начинает Раиса, — эта Синицына пациента чуть не угробила. Свалилась на него сверху, у него швы разошлись. Я докладную пишу, чтобы её уволить. Такой халатности…

Хирург поднимает руку, останавливая её.

— Забудь про докладную, — говорит он жёстко. — Пациент из четвёртой палаты, которого я вчера оперировал, переводится в отдельную палату на втором этаже.

— Зачем? — настороженно переспрашивает Раиса.

— Такое требование пациента, — пожимает плечами хирург. — И он настоял, чтобы Синицына была его личной сиделкой. На постоянной основе. С проживанием в палате или в отдельной комнате, если найдём. Он сказал, что заплатит. Щедро.

Чувствую, как земля уходит из-под ног. Раиса смотрит на меня так, словно готова взглядом испепелить.

— Может, пациенту нужна более опытная сиделка? Эта идиотка его чуть не прикончила! Сергей Иванович, я сама могу присмотреть за ним!

Врач лишь хмыкает и цепко смотрит на меня.

— Я не могу, — вырывается у меня. — У меня же смены, я не могу вот так… график…

— Мария, — хирург смотрит на меня с неожиданной мягкостью. — Ты понимаешь, что это за человек? Он предложил тебе зарплату, которую ты не заработаешь здесь за полгода. И он не принимает отказов.

А Раиса стоит, сжав губы. Её лицо искажается от злости. Она не может ничего сказать — против пациента из четвёртой палаты не рыпнется. Тот, кто заплатил хирургу за отдельную палату и личную сиделку, явно не простой бандит.

Меня бросает в жар, когда вспоминаю чёрные, голодные глаза мужчины. Его хриплый голос. Мощное тело. От одного воспоминания по телу проходит судорога. Странная, липкая, постыдная дрожь.

— Я согласна, — тихо говорю, понимая, что это мой единственный шанс вырваться из ада моего дома и спасти из него младшего брата.

Глава 3

Отдельная палата на втором этаже встречает не привычным больничным запахом хлорки и лекарств — здесь витает аромат дорогого, терпкого одеколона, смешанный с чем-то тёплым, мужским и почти звериным. Запах кожи, железа и той опасной энергии, которую излучают хищники, когда замирают перед броском. Белые стены кажутся слишком светлыми для такого тёмного человека, а койка — нелепо маленькой для его разворота плеч.

У двери руки сжимают сменный халат, пальцы липкие от испарины, сердце колотится глухо и тяжело, отдаваясь в ушах. Страх — да, он есть. Но к нему примешивается другое, незнакомое: любопытство с привкусом опасности, которое заставляет ноги дрожать, но не отступать. Словно внутри просыпается что-то запретное, что тянется к темноте этого загадочного и опасного мужчины, который ждёт меня в палате.

— Заходи, не стесняйся, — раздаётся из-за двери.

Голос низкий, хрипловатый, но уже не тот, полусонный и ослабленный, что звучал в реанимации. Теперь в нём слышится острая сталь.

На секунду ноги прирастают к полу, но я заставляю себя сделать шаг и вхожу внутрь.

На кровати, откинувшись на подушки, сидит мой подопечный, и в этом расслабленном положении таится скрытая сила. Чёрная футболка обтягивает широкие плечи, под белой тканью бинтов угадываются очертания мышц — не перекачанных, как у бодибилдеров, а сухих, жилистых, созданных для быстрых, смертоносных движений.

Лицо будто вырезано из тёмного, обветренного камня: острые скулы, тяжёлая линия челюсти, лёгкая колючая щетина, придающая ему вид дикаря, который только что вышел из леса.

Его чёрные, цепкие глаза, как у снайпера, который уже видит цель в прицел. Никакой посленаркозной мути, только ясная, холодная внимательность.

— Подойди! — коротко приказывает пациент.

Послушно делаю несколько шагов, словно нахожусь под гипнозом. Замираю в полутора метрах, и воздух между нами становится плотным, почти осязаемым. Тишина повисает в комнате — секунда, две, целая вечность. Мужской взгляд ползёт по моему лицу и телу медленно, физически ощутимо. Хищник не торопится. Смакует.

Тело покрывается мурашками от этого внимания, которое оставляет на коже невидимые ожоги. Ладони мокрые, ноги подкашиваются, а где-то в животе разливается странная, тягучая тяжесть, которую не получается объяснить. Этот человек пугает до дрожи в коленях. Но в то же время в нём есть что-то, что заставляет хотеть стоять здесь дольше, чувствовать его взгляд, его близость.

— Ты боишься, — констатирует пациент.

— Немного, — выдавливаю с трудом.

— Это правильно. — усмешка, жёсткая, без тени тепла. — Бояться меня — разумно. Не бояться — глупо. Но ты не глупая, Маша. Я вижу.

Голова наклоняется, и в глубине чёрных глаз мелькает искра интереса. Не похоти — нет. Скорее любопытство учёного, который впервые видит необычный экземпляр и хочет понять, как он устроен.

— Ты согласилась быть моей сиделкой. Зачем, если боишься меня?

Вопрос давит на плечи тяжёлым грузом.

— Мне нужны деньги, — отвечаю, опустив взгляд.

— Деньги, — он повторяет слово медленно, смакуя его, словно пробует на вкус. — Всем нужны деньги. Но обычно люди сначала торгуются. Спрашивают, сколько я заплачу. Кто я. Опасно ли. А ты просто сказала «да».

Мужчина поднимается с кровати. Движение плавное, почти бесшумное — несмотря на ранение, он двигается как кошка, у которой все четыре лапы на пружинах. Шаг ко мне, расстояние сокращается до метра, и запах его становится острее — терпкий, горьковатый, с нотками мужского пота и чего-то металлического, похожего на кровь или на железо.

— Ты слишком странная для обычной медсестры, — голос становится ниже. — Не спишь. Не ешь. Глаза — как у затравленного зверя, который ищет выход, но не знает, где он. Не смотри так удивлённо, я умею видеть людей и знаю, как выглядят те, кто в ловушке.

Рука мужчины поднимается и замирает. Пальцы проходят в миллиметре от щеки, не касаясь, но жар его кожи обжигает издалека. Это хуже прикосновения. Это обещание прикосновения.

— Что ты хочешь на самом деле, Маша?

Голос тягучий, как мёд, замешанный на яде.

— Я уже сказала, — шепчут губы, но слова застревают в горле.

— Соврала. — Улыбка, не тронувшая глаз. — Я чувствую ложь. Нюх на неё, как у старого пса на кровь.

Ещё полшага — и нас разделяют сантиметры. Видна каждая морщинка вокруг глаз, которую оставила жестокая жизнь. Чёрные глаза впиваются, в них нет злобы — есть тьма, которая затягивает, как омут, в который хочется нырнуть, даже зная, что не выплывешь.

— Можешь молчать. — его голос звучит спокойно. — Я подожду. Я умею ждать. Но если решишь сказать правду — смотри мне в глаза. Не люблю, когда смотрят в пол.

Разворачивается, идёт обратно к кровати. Каждое движение выверенное, экономное — ни одного лишнего жеста. Пациент вновь садится, откидывается на подушки, и на губах снова играет жестокая усмешка, от которой по телу бегут мурашки.

— А теперь давай познакомимся. Кстати, меня зовут Роман Диковский, но люди предпочитают называть меня Дикий.

— Дикий? — переспрашиваю ошарашенно. Да я никогда в жизни не смогу к нему так обратиться, хотя мужчине идёт это прозвище.

— Для тебя Роман Сергеевич. А теперь сними эту тряпку! — кивок в сторону халата.

— Что? Зачем?

— Потому что я так сказал! А ещё хочу убедиться, что у тебя нет оружия. Знаешь ли, с некоторых пор меня очень активно пытаются ликвидировать. Хочу убедиться, что ты не волк в овечьей шкуре.

— Может, ещё обыщете? — выдыхаю зло.

Сейчас я готова послать этого наглеца, развернуться и уйти. Только вот этим, скорее всего, подпишу смертный приговор, своему младшему брату, который не выживет в родительском доме.

— Надо же, а у тебя есть характер, девочка! Молодец! А теперь делай то, что говорю! — Дикий давит тяжёлым взглядом, от которого становится тяжело дышать.

Пальцы дрожат, когда тянутся к пуговицам. Взгляд самца обжигает кожу, заставляет гореть под тканью, и когда халат падает на пол, остаюсь в тонкой больничной майке и дешёвых брюках.

Молчание. Мужчина рассматривает меня не отрываясь, не мигая, и в его взгляде нет привычной мужской похоти. Он изучает, запоминает до последней линии: ключицы, которые слишком остро выступают из-под майки, тонкие запястья с синими прожилками вен, тёмные круги под глазами — следы жизни, которая высасывает все силы. Надеюсь, что он не заметил синяки, которые в пьяном угаре оставил отчим.

— Худющая, — констатирует. — Наверное, не ешь нормально.

— Ем... — из духа противоречия бубню себе под нос.

— Садись, — кивок на стул в углу. — Просто посиди. Хочу привыкнуть к тебе.

Стул скрипит под весом, колени дрожат, и воздух в лёгких всё ещё не помещается. Мужчина закрывает глаза, и впервые лицо теряет жёсткие очертания. На мгновение этот терминатор кажется почти обычным человеком. Уставшим. Раненым.

Но через секунду веки поднимаются, и чёрные глаза снова упираются в лицо, прожигая насквозь.

— Я не доверяю людям, Маша. Ты — не исключение. Но если ты врёшь мне, или предашь, или просто уйдёшь, когда я не разрешу, — я найду тебя.

Пауза, и голос падает до шёпота, от которого по коже бегут мурашки.

— И тогда пожалеешь, что родилась на свет.

Глоток воздуха застревает в горле, сердце колотится как отбойный молот.

— Я собираюсь вас предавать, — произношу уверенно.

Усмешка становится мягче.

— Увидим, — закрывает глаза, давая понять, что разговор окончен.

И вдруг я понимаю, что здесь, рядом с этим опасным, тёмным человеком, — спокойнее, чем дома. Где за тонкой стенкой пьяные голоса, крики и звон разбитой посуды. Где брат забивается под кровать и затыкает уши, чтобы не слышать.

Почему-то именно в палате с раненым бандитом, который только что угрожал найти и убить, дышится легче.

Глава 4

Возвращаюсь в больницу к вечеру. Небо уже темнеет, фонари зажигаются один за другим, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Внутри пустота и тяжесть одновременно. Руки трясутся, в груди ноет — то ли от холода, то ли от того, что я только что оставила брата в аду.

Вхожу в палату без стука и замираю на пороге.

В комнате висит плотный, горьковатый дым, смешанный с запахом мужского одеколона и больничной стерильности. Дикий сидит на подоконнике, широко распахнув окно, а в руках у него сигарета. Пальцы сжимают её с привычной лёгкостью, и струйка дыма тянется к потолку, растворяясь в полумраке палаты.

— Вы что, совсем с ума сошли — слова вылетают раньше, чем успеваю подумать. — В медицинском учреждении курение запрещено. Вы же только после операции!

Мой подопечный медленно поворачивает голову, и насмешливая улыбка трогает уголки губ. Чёрные глаза смотрят с ленивым превосходством, словно я сказала что-то невероятно глупое.

— Серьёзно? — голос низкий, хрипловатый от дыма. — И что ты сделаешь, Машенька? Вызовешь охрану?

— Но правила…

— Маша, — перебивает он резко. — Я не хочу слышать про правила. Я хочу, чтобы ты стояла там и молчала, не мешая мне думать.

Глазами ищу что-нибудь тяжёлое, чтобы запустить в голову наглеца, но вовремя вспоминаю, что это чревато статьёй Уголовного кодекса. Какой? Зависит от моей меткости. А если окажусь в тюрьме, Саша не выживет.

Дикий затягивается медленно, с удовольствием, и выпускает дым в открытое окно. Ветер подхватывает его, уносит в ночь, и на мгновение кажется, что в комнате становится светлее.

— Подойди! — наконец, приказывает он.

Шагаю к нему, останавливаюсь в метре. Мужчина смотрит на меня сверху вниз — он сидит на подоконнике, я стою на полу, и от этого его взгляд кажется ещё более властным.

— Держи, — небрежно достаёт из кармана чёрных брюк пачку купюр и протягивает мне.

Отшатываюсь, словно пациент протянул мне ядовитую змею и удивлённо хлопаю глазами. Для меня это неожиданно, хотя сама пару минут назад хотела попросить у своего работодателя аванс.

«Бери, Маша!» — приказываю самой себе. Пальцы невольно сжимаются, когда беру деньги, а в горле пресыхает.

— Что это? — спрашиваю, хотя ответ очевиден.

— На одежду, — мужчина тушит сигарету в пустой банке из-под кофе, стоящей на подоконнике. — Хватит ходить в этом мешке. Ты — моя сиделка и должна выглядеть прилично.

Столько денег я не видела за раз уже очень давно, а может, и никогда.

— Мне не нужны деньги на одежду, — говорю глухо.

Мужчина приподнимает бровь, и в его взгляде мелькает лёгкое удивление.

— Это почему же?

— Потому что я хочу считать их частью аванса. За мои услуги сиделки.

Мужчина молчит, изучает меня. Затягивается новой сигаретой, которую закуривает с лёгкостью привычного движения, и выпускает дым в сторону окна.

— Хорошо, — говорит он. — Пусть будет аванс. Но чтоб я больше не видел этих шмоток. Такое ощущение, что ты их на помойке у бомжей отвоевала.

Пальцы сжимают деньги сильнее. В голове уже созревает план: завтра же отнесу их соседке, тёте Гале. Она живёт этажом выше, у неё трое детей, и она иногда забирает Сашу к себе, когда дома становится совсем невмоготу. Она не может кормить моего брата постоянно, ей самой едва хватает на своих, но если дам ей деньги, сердобольная женщина будет присматривать за ним, кормить, укрывать от пьяных выходок отчима.

Это не спасение, но хотя бы какое-то облегчение, да и у меня на сердце будет спокойнее, что Саша под присмотром.

— Спасибо, — произношу тихо, чувствуя, что вместе с облегчением на меня вдруг наваливается смертельная усталость. Даже не помню, когда спала в последний раз.

Дым вьётся вокруг лица Дикого, делая его ещё более тёмным и опасным.

— Не благодари, — говорит он. — Я не делаю ничего из доброты.

Почему-то это не удивляет.

— Но если ты решила, что это аванс, — продолжает жёстко, — то учти: у меня к тебе есть требования. Завтра в девять утра ты будешь здесь. В новой одежде. Свежая. Выспавшаяся. Поняла?

— Поняла, — киваю.

— А теперь иди, — кивает на дверь. — Иди и сделай всё, что нужно. Завтра ты моя.

Выхожу из палаты, и рука, которой сжимала деньги, буквально горит. Спускаюсь на автомате вниз, нахожу телефон тёти Галы и набираю номер. Она отвечает через три гудка, голос сонный, уставший.

— Маша? Ты что, с ума сошла? Ночь уже почти…

— Тётя Галя, — перебиваю, и голос срывается. — Я завтра принесу деньги. Много. Вы сможете присматривать за Сашей? Кормить его? Пожалуйста.

Молчание на том конце. Потом глубокий вздох.

— Сколько?

— Достаточно, — говорю, и впервые за долгое время в голосе появляется уверенность. — Достаточно, чтобы вы не думали о том, чем его кормить.

— Приходи завтра, — выдыхает она.

Кладу трубку и стою в пустом коридоре, глядя на деньги в руке. Внутри какое-то странное чувство. Я делаю правильную вещь: использую деньги Дикого, чтобы защитить Сашу, но почему тогда мне так некомфортно? Смотрю на часы и понимаю, что ещё успеваю в огромный торговый центр, расположенный неподалёку. Кажется, магазины там работают допоздна.

За пятнадцать минут до закрытия буквально влетаю в женский отдел и начинаю судорожно хватать всё, что кажется мне хоть немного подходящим: удобные тёмные штаны на резинке, плотные джинсы, несколько базовых футболок и тёплую рубашку в клетку, по пути на кассу, не примеряя, беру светлые кеды. Надеюсь, что теперь моего работодателя устроит внешний вид.

Возвращаюсь в палату через полчаса. Пациент сидит на кровати, в руках уже не сигарета, а телефон. Поднимает глаза, когда я вхожу, и на его губах играет та же насмешливая улыбка.

— Всё сделала? — спрашивает.

— Да.

— Хорошо, — он откладывает телефон, кивает на диван. — Ложись.

Смотрю на диван, потом на него.

— Но…

— Без «но», завтра тебе выделят отдельную палату рядом со мной, а сегодня спишь здесь! — перебивает. — Ты выглядишь как смерть. Спи! Я разбужу, если понадобишься.

В какой-то прострации иду к дивану, — из-за усталости даже нет сил спорить, покорно сажусь, а Дикий поднимается с кровати, подходит сзади. Его руки ложатся на мои плечи, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Расслабься, — спокойно произносит он, но в глубине низкого голоса что-то тёмное и тягучее. — Ты не в моём вкусе. Но ты моя, Маша. И я забочусь о своём.

Не знаю почему, но меня вдруг пронзает укол обиды. Значит, я недостаточно хороша для этого самца? Хотя чему удивляться, уверена, что у него табун шикарных женщин, готовых раздвинуть ноги по щелчку его пальцев. Сильные пальцы сжимают плечи слегка, почти невесомо, а потом мужчина отступает, идёт к своей кровати, ложится.

— Спи, — говорит он, выключив свет.

Ложусь на диван, накрываюсь тонким одеялом и смотрю в потолок. Тишина. Только ровное дыхание мужчины, да где-то за окном гул города.

Закрываю глаза, и впервые за долгие годы я чувствую, что не боюсь уснуть, хотя рядом со мной самый опасный и загадочный мужчина из всех, кого встречала.