Алексей Туманов
Антоновский вечер

Глава

Дом отходил ко сну медленнее людей — сначала гасли дальние комнаты, потом сени, потом голоса под лестницей, и только кухня ещё держала в себе тёплый жёлтый воздух, пахнущий яблоками и остывающим самоваром. Антоновка лежала в плетёных корзинах у порога, и от неё шёл тот особенный дух — смесь мёда, соломы и первого холода, который заводится в доме в конце сентября и держится до самых снегов, забираясь в занавески, старые книги, шерстяные одеяла на сундуках.

Снаружи сад стоял без движения, тёмный, влажный, с редкими каплями, срывающимися с обвисших веток на жестяной отлив подоконника — нечасто, через долгие паузы, будто кто-то неторопливо считал что-то одному ему известное. Луна была на треть закрыта тучей, и от этого свет на полу лежал рваным, дрожащим кружевом, менявшим очертания всякий раз, когда ветер трогал верхушки лип. На столе горела одна свеча — не для того, чтобы видеть, а просто потому, что так было заведено испокон: пламя её клонилось то вправо, то влево, вытягивалось узким жёлтым лепестком, роняло на скатерть маленькую дрожащую тень от собственного фитиля, и в этом непрерывном качании было что-то от дыхания — вдох, выдох, снова вдох, будто сама комната дышала вместе с домочадцами, только чуть медленнее их.

В соседней комнате протяжно скрипнула половица, с тем особым низким звуком, каким скрипят половицы в старых домах, простоявших полвека под тяжестью шагов, дождей и снегов, — скрипнула и замолкла, и от этого тишина сделалась ещё гуще, ещё плотнее, как бывает после одного случайного звука в спящем доме, когда всё вокруг будто прислушивается вместе с тобой, а после снова расходится каждое по своим делам: тиканье часов в передней, шелест мыши за печью, дальний, едва слышный лай где-то на другом краю деревни, тонущий в расстоянии прежде, чем успеваешь понять, чей он. Пахло яблоками, дымом из печной трубы, чуть — воском оплывающей свечи, и ещё чем-то неуловимым, что всегда живёт в старых деревянных домах осенью: смесью сухих трав, подвешенных пучками под потолком, забытой на подоконнике горсти рябины и того особого влажного холода, что просачивается сквозь щели рам, но не мёрзнет, а лишь остужает воздух до состояния сонной прохлады, той самой, под которую хорошо укрываться тяжёлым лоскутным одеялом, пахнущим сундуком и лавандой.