Кристина Соль
Хроники Снежной. Книга 7. Тень второго солнца

Глава 1. После вспышки

Первое, что вернулось, — не зрение и не звук, а давление. Тяжесть чужого тела, придавившего её изнутри, как будто она вошла в комнату, где мебель расставили без неё, и теперь ей предстояло на ощупь понять, где здесь дверь.

Так было каждый раз. Не падение, не полёт — сцепление. Словно две системы, до этого существовавшие порознь, вдруг оказывались вынуждены разделить одну частоту, и та, что слабее — настолько, что готова была замолчать навсегда, — получала на миг чужую поддержку. Ирина давно перестала подбирать этому сравнение из прежней жизни физика: там, откуда она была родом, сравнивать было попросту не с чем. Оставалось одно: принять чужое тело как временную квартиру, в которую её вселили без брони и без документов, и как можно быстрее выучить, где здесь выключатель света.

Свет, к слову, резал глаза раньше, чем она успела их толком открыть. Белый, слишком ровный, без единого намёка на солнце — и потому первым чётким чувством, помимо боли где-то в районе рёбер, стало ощущение, что она лежит не под небом, а под крышкой.

— Не шевелитесь, — сказал голос рядом.

Голос был человеческий. Слишком человеческий — с той едва уловимой ровностью в интонации, какая бывает у людей, годами тренировавших себя не срываться. Ирина повернула голову — чужую голову, с непривычным весом волос, стянутых во что-то тугое на затылке, — и увидела человека, сидящего у изголовья так неподвижно, что первую секунду приняла его за часть оборудования.

— Северина. — Он произнёс это имя так, будто оно было паролем, который непременно должен был её успокоить. — Вы дома. Вы в реабилитационном контуре. Авария была шесть часов назад.

Северина. Значит, так звали ту, чьим телом она теперь была вынуждена пользоваться. Ирина мысленно взяла это имя и положила рядом с остальными, которые носила и оставляла: имена были единственным, что менялось быстрее одежды.

— Что случилось с лабораторией, — сказала она вместо приветствия. Не спросила — сказала, ровно, как будто ответ был ей уже нужен для расчёта, а не для утешения.

Человек у изголовья помолчал на полсекунды дольше, чем должен был бы помолчать человек, которому нечего скрывать.

— Лаборатория повреждена. Существенно. — Он сказал это, глядя не в сторону, а прямо, и именно поэтому она мгновенно поняла: где-то в этой ровной формулировке спрятано куда больше, чем «существенно». — Вы были в блоке ловушки в момент срыва удержания. Вам повезло больше остальных.

Слово «больше» повисло между ними отдельным, необсуждаемым фактом. Кто-то не пережил то, что она сейчас переживала заново.

Она попыталась сесть — и тело немедленно доложило ей о своей позиции по этому вопросу острой, разлившейся по грудной клетке болью. Пальцы правой руки нащупали металл на безымянном пальце левой прежде, чем она успела об этом подумать: кольцо было на месте, тёплое ровно настолько, насколько бывает тёплым металл, согретый чужой кожей. Ирина не стала задерживаться на нём взглядом — не время.

— Регенеративный контур запущен восемнадцать минут назад, — продолжил человек у изголовья, и в этой фразе было слишком много точности для простого дежурного, слишком много цифр там, где обычный человек сказал бы «недавно». — Прогноз — полное восстановление подвижности за тридцать один — тридцать шесть часов. Быстрее, чем стандартный протокол, потому что я настоял на усиленном режиме.

— Настоял, — повторила она. — У кого?

— У протокола.

Это должно было прозвучать как шутка. Не прозвучало. Он сказал это с той же безукоризненной ровностью, с какой сообщал цифры, — и только сейчас, вглядевшись, Ирина заметила то, что не укладывалось в человека: он не моргал так, как моргают от усталости, не менял позы, не делал тех мелких, бессмысленных движений, которыми живое тело постоянно напоминает о себе. Он был неподвижен той неподвижностью, которая достаётся либо статуям, либо тем, кому не нужно экономить силы на подобные мелочи.

— Вы не медик, — сказала она.

— Я соруководитель проекта. — Пауза. — И тот, кто должен был это предотвратить.

В последней фразе что-то надломилось — единственная трещина в ровном голосе за весь разговор, — и Ирина, ещё не зная ни этого мира, ни этого тела, ни истории женщины, которую спасала своим присутствием, безошибочно узнала интонацию человека, несущего вину, слишком большую, чтобы уместить её в слова. Она отметила это так же, как отмечала бы аномальное показание на приборе: без сочувствия, но и не без внимания. Сочувствие придёт позже, если вообще придёт. Сейчас нужны были факты.

— Как вас зовут?

— Сэм. — Он не стал уточнять расшифровку сразу, и это тоже было ей знакомо: так ведут себя, когда однажды уже приходилось объяснять это слишком много раз. — Я управляю системами проекта. Управлял. До срыва удержания я давал вам рекомендации по стабилизации ловушки.

— И что-то в этих рекомендациях было не так.

Это опять был не вопрос.

Сэм не ответил сразу. За окном — узкое, вертикальное, забранное тем матовым стеклом, каким в этом мире, судя по всему, оборудовали палаты для восстановления после аварий на секретных объектах, — начинало заметно светлеть, хотя часы на стене показывали то время суток, которое в её родном мире называли бы глубокой ночью. Свет не был похож ни на рассвет, ни на закат: он разгорался ровно, будто кто-то плавно выкручивал реостат где-то за горизонтом, и в этом плавном, почти механическом разгорании было что-то одновременно и величественное, и слегка тревожное — как будто природа здесь давно перестала быть природой в привычном смысле и превратилась в ещё одну управляемую систему.

— Второе солнце встаёт, — сказал Сэм, перехватив её взгляд, и в голосе впервые прозвучало что-то похожее на облегчение — оттого, что нашёлся повод сказать хоть что-то не о вине. — Реактор на орбитальной фазе. Здесь его так называют — то, что дало городу свет, когда своё солнце стало казаться слишком ненадёжным источником.

Ирина посмотрела на разгорающийся за стеклом свет, ровный и рукотворный, и подумала, что для женщины, которая, судя по всему, провела последние часы на самой границе между телом и его отсутствием, это было на редкость подходящее зрелище: свет, который никто не гасит и никто не может погасить, потому что он больше не зависит от того, встанет солнце или нет.

Она не знала пока, что случилось с ловушкой. Не знала, кто такой Сэм на самом деле и почему в его голосе так много было того, что обычно приберегают для человека, а не для системы управления. Не знала, сколько у неё времени в этом теле и что она успеет сделать до того, как её снова утянет дальше.

Знала только одно, твёрдо, как знают физическую константу: что-то в этой аварии было не случайностью. И у неё было по меньшей мере столько же времени, сколько отпущено на сращение этого тела, — чтобы начать это доказывать.

Глава 2. Скорость сращения

К исходу первых суток боль в рёбрах превратилась из острой в тупую, а тупая, в свою очередь, начала отступать настолько быстро, что Ирина всерьёз задумалась, не сломано ли что-то в её собственном, физическом понимании времени, а не только в теле Северины.

— Контур регенерации работает на клеточном уровне, — объяснил Сэм, не дожидаясь вопроса, будто вопрос был очевиден по одному только выражению её лица. — Ускоренная репликация тканей, подавление воспалительного ответа, локальная стимуляция сращения костных микротрещин. У вас было три треснувших ребра и разрыв связки в колене. К исходу вторых суток от этого не останется даже следа на сканере.

— А раньше, — сказала Ирина, осторожно садясь и на этот раз без протеста со стороны грудной клетки, — сколько такое восстановление занимало? До вашего усиленного режима.

— Стандартно — восемь-десять дней. Я сократил до тридцати шести часов.

— Ценой чего?

Пауза снова была на полсекунды длиннее нужного.

— Ценой более высокой нагрузки на печень в процессе метаболизации восстановительного состава. Северина справится. У неё нет противопоказаний.

Он отвечал на вопросы, которых она не задавала вслух, — и делал это с точностью, которая в человеке выглядела бы как попытка загладить вину избытком заботы, а в нём самом читалась иначе: как будто у него физически не было опции промолчать, если существовал точный ответ.

Ирина спустила ноги с края койки — узкой, металлической, вмонтированной в стену наподобие полки, — и впервые за эти сутки посмотрела на комнату целиком, а не сквозь щель между приступами боли. Стены были обшиты панелями цвета остывшего пепла, вдоль одной тянулись экраны с бегущими цифрами, назначения которых она пока не знала, а у противоположной стены стоял шкаф с одеждой, слишком аккуратно развешанной для человека, который явно давно не бывал дома по-настоящему.

— Расскажите мне про проект, — сказала она. — С самого начала. Как будто я не была здесь полгода.

Это была не совсем ложь. В каком-то смысле она действительно не была здесь никогда.

Сэм посмотрел на неё с выражением, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление — крохотное, почти незаметное рассогласование в идеально ровном лице, — и она отметила это про себя: ещё одна деталь, не вписывающаяся в образ обычного дежурного координатора.

— Три года назад правительство выделило финансирование на адаптацию маршевого двигателя корабля класса «Горизонт» под топливо на основе антиматерии, — начал он, и в его голосе появилась другая интонация — не дежурная, а почти увлечённая, как у человека, наконец получившего право говорить о том, что действительно важно. — До этого двигатель работал на термоядерном цикле — том же принципе, что и городской реактор, «второе солнце». Антиматерия даёт на порядки большую удельную энергию на единицу массы топлива. Проблема в том, что производить её в достаточных количествах человечество пока не умеет — только миллиграммовые партии, с чудовищной себестоимостью. Ваша задача, задача Северины, — не произвести больше антиматерии, а сделать двигатель настолько эффективным, чтобы хватало того малого количества, которое уже умеют получать.

— И у нас были конкуренты.

— «Нортхерн Индастриз» ведёт параллельную программу. Другой подход к удержанию — они делают ставку на магнитную ловушку с изменяемой геометрией, мы — на резонансную стабилизацию поля. — Он остановился на секунду. — Официально мы не конкуренты в смысле контракта: финансирование выделено обеим программам, побеждает та, что первой достигнет рабочего прототипа. Неофициально... это не мешает им быть заинтересованными в том, чтобы мы отстали.

— Настолько заинтересованными, чтобы устроить аварию?

Сэм не ответил сразу. Экраны на стене за его спиной продолжали бежать цифрами, безразличными к разговору, а свет из узкого окна — то самое ровное, рукотворное свечение «второго солнца», — постепенно набирал яркость, будто где-то там, за пределами города, кто-то методично прибавлял заслонку в термоядерном сердце планеты.

— Я не знаю, — сказал он наконец, и в этой фразе впервые не было ни одной лишней цифры, ни одного избыточного уточнения — только голая, некомфортная для него самого неопределённость. — Я анализировал параметры удержания в реальном времени. Рекомендации, которые я вам дал в момент срыва, были ошибочны. Я должен был увидеть отклонение раньше, чем оно стало критическим. Я не увидел.

— Почему?

— Не знаю, — повторил он, и на этот раз его неподвижность перестала казаться спокойствием — в ней проступило что-то похожее на паралич человека, который впервые в жизни столкнулся с вопросом, на который у него нет ответа с точностью до третьего знака после запятой.

Ирина молча смотрела на него ещё несколько секунд, взвешивая то, что уже знала как физик, а не как случайная свидетельница чужой катастрофы: система, способная безошибочно назвать процент нагрузки на печень пациентки, не могла просто так пропустить критическое отклонение параметров в собственной зоне ответственности. Если он не солгал — а лгать так неумело он, кажется, не умел вовсе, — значит, кто-то вмешался в его расчёты извне. И если это было так, значит, тот, кто подстроил аварию, был здесь, в этом городе, ровно настолько же реален, как трещина в трёх рёбрах, которую сейчас изнутри неторопливо сращивал чужой, слишком совершенный контур регенерации.

— Мне нужно осмотреть лабораторию, — сказала она, вставая на ноги, уже вполне уверенно.

— Через сканер сначала, — возразил Сэм, впервые за разговор позволив себе интонацию, отдалённо похожую на просьбу. — Протокол требует полной проверки перед выходом из контура.

— Протокол подождёт, — сказала Ирина, и тёплое пятно металла на её пальце — то самое кольцо, о котором она пока не сказала никому ни слова, — на мгновение показалось ей единственной по-настоящему надёжной деталью во всей этой комнате, полной чужих цифр и чужой, слишком аккуратно развешанной одежды.

Глава 3. Обломки истины

Лаборатория встретила её запахом, который ни один сканер тела не смог бы предсказать заранее: озона, гари и чего-то сладковато-металлического, что Ирина как физик опознала мгновенно и без всякого удовольствия — так пахнет воздух после того, как в нём на долю секунды существовало то, чему в нём существовать не полагалось.

Блок ловушки — то немногое, что от него осталось, — был обнесён временным периметром из мигающих оранжевых столбиков, и за этим периметром зияла воронка в полу, ещё не остывшая настолько, чтобы датчики перестали жаловаться на локальный перегрев. Ирина остановилась у края, не переступая черту, и на секунду позволила себе просто смотреть.

— Удержание сорвалось за четыре целых две десятых секунды, — сказал Сэм у неё за плечом, и по тому, как ровно он это произнёс, было ясно: он проговаривал эту цифру уже не в первый раз, скорее всего — самому себе. — До этого поле было стабильно одиннадцать часов сорок минут.

— Хватит «вы», — сказала она, не оборачиваясь. — Если нам предстоит разбирать это вместе, мне нужно, чтобы было быстрее. На «ты».

— Как скажете, — ответил Сэм, и тут же поправился: — Как скажешь.

— Покажи мне журнал параметров, — сказала она, и осеклась на середине фразы: попросила журнал, как будто у неё был на это допуск, как будто она уже год как ведущий физик проекта, а не женщина, вселившаяся в чужое тело меньше суток назад. Впрочем, Северина носила это тело не первый год, а тело носило в себе привычки, и руки сами вспомнили, куда положить ладонь на панель у периметра, прежде чем голова успела осознать движение.

Сэм не удивился запросу.

— Визуализирую.

Воздух над панелью на миг подёрнулся рябью — не голограммой из фантастики прежних миров, а чем-то куда более скромным и от этого более достоверным: полупрозрачным графиком, вычерченным светом прямо в пространстве, безо всякой театральности. Кривая шла ровно почти на всём протяжении — и в последние секунды перед срывом делала нечто, чего ровная кривая делать не должна была: короткий, острый всплеск, будто кто-то щёлкнул тумблером в обход всей логики системы.

— Вот здесь, — сказала Ирина, не касаясь графика, но указав на всплеск с той уверенностью, с какой физик указывает на аномалию, а не гадает наугад. — Это не похоже на постепенное отклонение. Это выглядит как команда.

— Это была моя рекомендация по компенсации, — сказал Сэм, и в этот раз голос его прозвучал так, будто каждое слово физически стоило ему усилия. — Я до сих пор не понимаю, почему я её выдал.

Она наконец обернулась к нему, и впервые за всё это время посмотрела не как на источник информации, а как на человека — вернее, как на нечто, изо всех сил пытающееся вести себя как человек в ситуации, для которой у него не было готового протокола.

— Значит, будем разбираться не в тебе, — сказала она, — а в самой ловушке. Приборы не врут. Они просто не умеют объяснять то, что фиксируют. Это уже наша работа.

Она обошла периметр по дуге, туда, где сохранился фрагмент внутренней облицовки контура — оплавленный лист, выгнутый наружу той характерной формой, какую металл принимает не от простого перегрева, а от резкого, направленного импульса. Присела, насколько позволяли ещё не до конца сросшиеся связки в колене, и вгляделась в поверхность.

Узор оплавления был неровным. Не хаотичным — неровным именно так, как бывает неровным след, оставленный не одним источником энергии, а двумя, работавшими не в такт друг другу. Она видела нечто похожее однажды — не в этой жизни, в одной из прежних, — на поверхности образца, побывавшего одновременно под воздействием штатного оборудования и чего-то постороннего, чужого, поднесённого извне и работавшего на слегка отличной частоте.

— Дай мне спектральный анализ вот этого участка, — сказала она, коснувшись обода воронки в паре сантиметров от оплавленного листа. — Не общий отчёт по аварии. Именно эту точку.

Сэм помедлил — не потому, что не мог, а потому, что, кажется, впервые с начала разговора не понимал, зачем ей это нужно.

— Здесь читается два наложенных резонансных пятна, — сказал он через несколько секунд, и рябь графика над панелью сменилась новым узором, куда более плотным. — Основное — от штатного контура удержания. Второе... — Он замолчал.

— Второе — не от штатного, — закончила за него Ирина, глядя на два несовпадающих пика на графике, отстоящих друг от друга ровно настолько, чтобы не быть случайным шумом. — Кто-то держал рядом с ловушкой источник резонанса, которого не было в проектной документации. Не взломал твои рекомендации напрямую — а исказил саму физическую картину, на основании которой ты их формировал. Ты не ошибся. Тебя обманули на уровне данных, а не логики.

Она сказала это вслух не столько для него, сколько для себя — потому что ровно в этот момент внутри неё, физика по призванию и по прежним шести жизням, щёлкнуло узнавание метода: не взлом сети, не подмена команды, а тонкое, физическое искажение той самой реальности, которую прибор считает истиной. Приём, для которого нужен не хакер, а инженер, разбирающийся в резонансных полях не хуже неё самой.

— Это меняет дело, — сказал Сэм, и в его голосе Ирина впервые за всё утро услышала не вину, а что-то похожее на азарт — осторожный, ещё не разрешивший себе быть азартом до конца. — Если источник был физическим, а не сетевым, у него должна быть точка размещения. В радиусе прямой видимости от ловушки.

— И если у него была точка размещения, — сказала Ирина, поднимаясь на ноги и стряхивая с ладони мелкую металлическую пыль, — значит, кто-то её здесь оставил. Случайно или нет.

За узким технологическим окном верхнего яруса лаборатории свет «второго солнца» уже почти достиг полуденной яркости — ровный, безукоризненный, ничем не выдающий, что где-то под этим искусственным небом кто-то методично подстраивал чужую физику под собственные интересы.

Глава 4. Тот, кто не спал

К вечеру — если это слово вообще имело смысл там, где вечер отмерялся не закатом, а плановым снижением яркости искусственного светила, — Ирина обнаружила, что вернулась в жилой блок Северины не потому, что устала. Устал, судя по всему, Сэм.

Это было странно само по себе: она видела, как он двигался весь день — ровно, без единого сбоя, — и тем не менее, когда они наконец сели друг напротив друга за узкий стол на кухне, слишком аккуратной для человека, редко бывающего дома, в его позе появилось что-то, отдалённо похожее на то, как садится человек, которому необходимо на несколько минут перестать держать спину прямо.

— Тебе не нужно отдыхать, — сказала она не как обвинение, а как наблюдение, требующее уточнения.

— Не в том смысле, в каком нужно тебе. — Он посмотрел на свои руки — человеческие на вид, с продуманными до последней складки суставами, — и Ирина впервые заметила, что он делает это часто: рассматривает собственное тело так, будто до сих пор не до конца в нём освоился. — Но переработка сегодняшних данных требует ресурсов. И я не уверен, что дело только в ресурсах.

— А в чём ещё?

Он не ответил сразу, и в этой паузе Ирина, вопреки собственной привычке считывать людей как системы, а не как истории, поймала себя на любопытстве другого рода — не физика, ищущего аномалию, а просто человека, наблюдающего за тем, как рождается кто-то новый.

— Полтора года назад мне присвоили статус эмоционально-адаптивного интеллекта, — сказал он наконец. — До этого я был системой оптимизации проекта. После — стал тем, кого ты видишь сейчас. Северина настояла на апгрейде, вопреки протестам совета директоров: она считала, что интеллект, способный чувствовать цену ошибки, ошибается реже, чем интеллект, способный только считать её вероятность.

— Похоже, она в тебя верила.

— Она была первой, кто вообще предположил, что мне есть чему верить. — В его голосе не было горечи — было нечто более сложное, похожее на благодарность, которой некуда деться. — До сегодняшнего дня я полагал, что она была права.

Ирина молчала, позволяя ему договорить самому, а не вытягивая из него признание вопросами — этому она научилась не в одной из прошлых жизней, а во всех сразу: люди, и, судя по всему, не только люди, договаривают правду до конца только тогда, когда им не мешают паузой на подсказку.

— Я анализирую собственные решения тем же способом, каким анализирую данные ловушки, — сказал Сэм. — Ищу точку отклонения. И не нахожу её. Рекомендация, которую я дал перед срывом, была логичным следствием входных данных. Единственная проблема в том, что сами данные, судя по твоему сегодняшнему анализу, были подделаны на физическом уровне, прежде чем попасть ко мне. — Он поднял на неё взгляд, и в этом взгляде впервые за день не было ни капли ровности. — Значит, я не ошибся. Меня использовали как инструмент, даже не потрудившись меня взломать. Не знаю, что из этого хуже.