Дмитрий Мардаровский
Рейнир. Принц холода

Глава 1

– Рейнир по прозвищу Хвост, немедленно открой дверь, а не то я ее выломаю! – раздался негодующий женский крик.

Голос принадлежал Текеллине – законнице из Асагены, следовательнице, а по совместительству единственному человеку в Союзе, которому хватало упорства таскаться за мной по всем неприятностям, в которые я имел обыкновение вляпываться. Во время первой из этих неприятностей она попыталась даже меня посадить. Потом как-то так вышло, что мы стали кем-то вроде друзей. Дружба наша, правда, по большей части состояла в том, что она на меня кричала, а я делал вид, что мне все равно.

Я лежал на кровати, закинув руки за голову, и не торопился открывать.

– Лина, это ты? – спросил я миролюбиво. – Какой приятный сюрприз. Ты уже вернулась в город?

– Открывай!

– Дверь не заперта.

Это была правда. Формально дверь была не заперта. Засов у меня изъяли по ряду причин по приказу той же Текеллины. Поэтому дверь была подперта стулом, так что открыть ее можно было только изнутри.

– «Не заперта», – раздался веселый голос с моего стола. – Формальная логика – великая вещь, но сейчас она тебя не спасет.

Это был Круадин. Меч. Точнее – существо, которое по большей части живет в облике меча, иногда браслета, а при необходимости – иных металлических предметов, и которое я подобрал при обстоятельствах настолько неправдоподобных, что рассказывать об этом посторонним – себе дороже. Круадин многое знает, еще больше болтает, обожает чужие неприятности и совершенно не умеет молчать.

Раздался глухой удар в дверь.

– Рей, я думаю, что она вполне серьезно настроена, – продолжил Круадин. – Я бы порекомендовал все же открыть.

– Да она же убьет меня! – прошептал я.

– Шанс подобного исхода, действительно, есть, хотя я полагаю, что ты склонен несколько драматизировать происходящее. Думается мне, что она просто набьет тебе морду. И уж точно ты от этого не умрешь.

– Молчи, – рявкнул я.

За дверью наступила пауза – та особенная пауза, когда человек дергает ручку, упирается в засов и делает выводы.

– Значит, вот как, – сказала Текеллина очень тихо.

Тихий голос Текеллины был хуже громкого.

Снизу, видимо с лестницы, донеслось робкое:

– Госпожа законница, я вас очень прошу, дверь-то новая, я ее только весной ставил…

Мастер Рео, хозяин Тарбовой обители. Достойнейший человек, чье заведение имело единственный недостаток: в нем жил я.

– Я возмещу, – сказала Текеллина.

Удар. Дверь вздрогнула. Стул поехал.

– О, она сейчас ее вынесет, – восхитился Круадин. – Рей, ты это видишь? В смысле – слышишь? Какая женщина!

– Лина, – сказал я, приподнимаясь, – давай как взрослые лю…

Второй удар. Засов хрустнул, дверь распахнулась, стул отлетел в угол, и на пороге встала Текеллина – в дорожном, забрызганном грязью, с лицом человека, который скакал три дня и всю дорогу репетировал этот разговор. За ее спиной жался бледный мастер Рео с тряпкой в руках, будто тряпка могла помочь двери.

– Прекрасное появление, – восхищенно воскликнул Круадин. – Я бы поставил высший балл.

Мастер Рео вздрогнул, посмотрел на меня округлившимися глазами и сложил знак, отгоняющий бесов.

Ну вот. Теперь по всей обители будут говорить, что постоялец из седьмого номера – псих, который болтает сам с собой разными голосами.

– Мастер Рео, это не то, что вы подумали, – сказал я.

– Нет, это именно то, – сказал Круадин.

Хозяин постоялого двора побледнел и тихо сполз по стенке.

Текеллина на голос из воздуха даже не повела бровью – она-то знала Круадина не первый месяц, и удивить ее пустой болтовней меча было невозможно. Она шагнула в комнату и бросила на кровать свиток. Я взял его и развернул: жалоба, печать, длинный список, знакомая подпись внизу.

– Ктенизид, – сказала она. – Купец второй гильдии. Знакомое имя?

Я предпочел промолчать.

– Он купил ковчежец с мощами. Ребро святого Мартида, второго из Восьми. Ктенизид отдал четыреста двадцать рахниев серебром – столько стоит дом с садом. Для супруги: она больна, а он верит, что мощи ее излечат. И он не дурак, деньги считать умеет, поэтому позвал того, кому в этом городе верят больше, чем присяге. Того, кто, как всем известно, не может солгать.

Я кашлянул.

Речь шла, как ни странно, обо мне. По дурацкому стечению обстоятельств я не могу лгать. То есть абсолютно. Слух об этом разнесся с поразительной скоростью по всему Анатейскому Союзу. Признаться, мне даже не пришлось прикладывать к этому особых усилий. И еще быстрее распространилась весть о том, что я имею какое-то отношение к религии. И это чистая правда, ведь я был демиургом, хоть и лишенным божественной силы и ничего о ней не помнящий. Вот тут я усилий не прикладывал.

Правда-правда.

Это все Круадин. Он сказал, что уважение лишним не бывает. И, наконец-то, в наши карманы хлынул денежный поток от страждущих удостоверить всякого рода реликвии (поддельные, разумеется). А я что? Я был рад помочь.

– И этот эксперт осмотрел подделку, – продолжила Текеллина злым голосом, – пощупал, понюхал, подумал и сказал при свидетелях, что это «останки, каких он в жизни не держал», что «перед такой вещью хочется преклонить колени» и что «за нее не жаль отдать все». Конец цитаты.

Слово в слово. Надо же.

– Я это говорил, – нехотя согласился я.

– Это свиная кость, Рейнир.

– А я и не говорил, что человеческая.

– Ты сказал «останки»!

– После свиньи тоже остаются останки. Мне принесли останки, я их осмотрел. Подержал. Сказал о них правду.

Я пожал плечами.

– Убежден, что это была очень хорошая свинья. Плохих свиней не бывает. Ты когда-нибудь видела плохую свинью, которая вела бы образ жизни, недостойный свиньи?

– Рейнир Хвост!

– Да и само изделие гладкое, – продолжил тараторить я, – старое, отполированное. Кто-то трудился, подделывал на совесть. Я уважаю чужой труд. Перед хорошей работой я готов преклонить колени.

– Молодец! – вставил Круадин. – Оцени, Лина, как я его научил. Не этому конкретно, но в целом – моя школа.

– Ты «не солгал», – прервала мою тираду Текеллина ледяным тоном. – Знаю. Я изучила всю преступную схему и вышла на тебя. Ни одного лживого слова, но…

– Я восхищаюсь твоей работой, Лина…

Она шагнула ближе.

– Заткнись! Ты сделал хуже. Ты построил каждую фразу так, чтобы человек услышал слово «подлинник». Ты не солгал. Ты заставил человека солгать самому себе.

А вот это было точно. Ладно. Вышло скверно. Бывает.

Я открыл было рот, и тут голова моя мотнулась, щека вспыхнула болью. Это Текеллина влепила мне мощную затрещину.

– Восхитительно! – взревел Круадин так, что в черепе зазвенело еще сильнее. – Еще! Врежь ему, мошеннику эдакому!

– Заткнись, – рявкнул я.

– Я молчу, – сказала Текеллина, которая после удара растеряла весь свой пыл.

– Это не тебе.

Я потер щеку. Отвечать я, разумеется, не стал. Не из галантности (Текеллина бы объяснила, куда ее засунуть), а потому что она была права, и удар был не наказанием, а счетом. Она выставила счет. Я его оплатил.

– Хорошо, – сказал я. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Уже ничего. Поздно. Купцу вернут деньги из городской казны – потому что удостоверял консультант стражи, а консультант стражи, к несчастью, ты. За твою свинью заплатит город.

Она подняла свиток и убрала в сумку.

– А тебя из Асагены убирают. Сегодня. Пока ты не удостоверил еще что-нибудь.

Ах вот оно что.

– Убирают куда?

В уголке ее рта появилось что-то. Некий мстительный родственник улыбки.

– На хладную сторону, в Меровию.

Она помолчала, наслаждаясь моим кислым выражением лица.

– Со мной, – добавила она.

День был окончательно испорчен.

Глава 2

Церковный архив Асагены размещался в подвале канцелярии при храме Восьми – три сводчатых зала, забитых свитками до потолка, и в них вечная прохлада, вечная пыль и вечный запах старого пергамента, от которого хотелось одновременно чихать и думать о вечном.

Гримбарта я нашел в дальнем зале, за конторкой, заваленной списками. Он был в простой серой рясе без знаков сана и с пером за ухом.

Для тех, кто не знает: Гримбарт – священник. Точнее, был священником, пока мы с ним не побывали в одной местности, о которой я предпочитаю не рассказывать за ужином. Там он, к слову, был барсуком. Огромным, размером с медведя. Но в обычной жизни это был вполне себе обычный человек – высокий, грузноватый, с ранней сединой.

После того похода Гримбарт узнал кое-что о некоторых своих собратьях по церкви. Кое-что такое, после чего он испросил перевода в архив и зарылся в свитках, как в норе.

Все-таки сходство с барсуком было поразительным. Что бы он там о себе ни думал.

– Рей, – сказал он, поднимая на меня взгляд. – Рад видеть тебя, вьюноша. Что привело тебя сюда? Хотел найти какую-то информацию?

– Нет, дружище Барт. Нас с Линой отправляют в Меровию. Хотел спросить, поедешь ли ты с нами.

– Нет, не могу. Работа, сам понимаешь.

– Привет, Барт, – подал голос Круадин.

Сейчас он свернулся на моем запястье в виде браслета.

– Здравствуй, старый разбойник, – сказал Гримбарт, ничуть не удивившись. – Все продолжаешь подбивать Рейнира на всякие пакости?

– Что ты! Я сама невинность.

Гримбарт усмехнулся.

– А ты, значит, все копаешься в древних писульках? – продолжил подкалывать Круадин.

– Можно и так сказать.

Он ответил как-то уж больно устало, и Круадин предпочел не развивать тему. Я сел на табурет напротив конторки. Гримбарт посмотрел на меня уже без всякой улыбки.

– Значит, Меровия?

– Меровия.

– Далеко. Лина едет главной, а ты при ней… кем? Консультантом?

– Довеском, – честно сказал я.

Гримбарт покивал. Потом встал, ушел куда-то между стеллажами и вернулся с тонкой тетрадью, исписанной его почерком – мелким и ровным.

– Раз уж вас несет на хладную сторону, – сказал он, – у меня просьба. В столице мерованов, при тамошнем капитуле, есть архив. И в нем, если верить описям, хранится список Слова Тарба. Мерованский извод.

– И чем он тебе так дорог?

Гримбарт помолчал. Повертел тетрадь в руках.

– Тем, что он отличается от нашего канонического, – сказал он наконец. – И тем, что он, по слухам, отличается он разительно. Я хочу знать, чем именно.

– Что нужно сделать? Украсть его?

– О, нет, – он фыркнул, – ничего противозаконного.

– Вот здесь, – Гримбарт протянул тетрадь, – выписаны названия и приметы списка. Если получится добраться до архива капитула – попроси снять копию первых глав. Официально, за плату, все как у людей. Диоцез там небольшой, но местный архиерей состоит в хороших отношениях с нашей архиепархией, отказать не должен.

– А если откажет?

– Тогда просто узнай, существует ли он вообще. Мне и этого хватит.

Я взял тетрадь.

– Барт, – сказал Круадин, – у меня тоже просьба.

– Слушаю тебя, сатана.

– Если в ваших свитках встретишь нелестные упоминания обо мне – не верь ни единому слову. По возможности перепиши.

– Вот еще, – улыбнулся Гримбарт. – Я еще и от себя добавлю.

– Ну как хочешь, – не стал спорить Круадин. – Мое дело – предложить.

Мы посидели еще немного. Говорили о пустяках – о ценах на пергамент, о погоде и политике; о том, что в Меровии, по слухам, пиво варят из ячменя и настаивают на еловых шишках и это надо непременно проверить и доложить. Прощаться напрямую никто из нас не умел, поэтому мы прощались вот так.

У самой двери Гримбарт окликнул:

– Рей.

Я обернулся.

– Присматривайте там друг за другом. Ты за ней, она за тобой. У нее это выходит лучше, но ты тоже старайся. Как тогда, в пещере.

– Я передам ей, что ты так сказал.

– Не вздумай даже! – Гримбарт расхохотался. – Она же все сделает наоборот. Ладно, ступай. И обещай не выкинуть опять что-нибудь этакого...

Обещать не стану. Я, в конце концов, не могу лгать.

Я вышел из прохлады архива в асагенский полдень. Вокруг шумел город – торговался, ругался, мирился, веселился – словом, жил. Где-то в этом городе Текеллина собиралась в дорогу и, вероятно, репетировала новые обвинительные речи. Где-то ждал экипаж, который повезет нас в порт Дифии, откуда мы по морю должны были добраться до Меровии.

Глава 3

Честность – тяжкое бремя. К третьему дню пути я готов был отдать все, чтобы мне вернули возможность врать.

До Дифии мы добирались дормезом – большой, крытой каретой, рассчитанной на восьмерых и оснащенной спальными местами. Над дверцей была прибита жестяная бляха с восемью лучами и оком, чтобы Всеотец приглядывал за путешествующими. Судя по состоянию дорог, приглядывал он вполглаза.

Кроме нас с Текеллиной в карете ехали: купец средней руки по имени Никодамид – круглый, любопытный и неутомимый, аки шмель; чета виноградарей, которые направлялись в Дифию судиться с зятем и разминались друг на друге; и сухонький старичок-паломник Десид с ладанкой на груди, в которой хранилось его главное сокровище. О сокровище я расскажу позже, потому что до сих пор вздрагиваю.

Инкогнито моего хватило на полдня.

– А я вас знаю! – радостно объявил Никодамид, тыча в меня пальцем. – Вы тот самый! Который не может врать! Про вас в Асагене песенку поют!

Песенку. Ну все. Приехали.

– Какую еще песенку? – мрачно спросил я.

– Про то, как вы, стало быть, удостоверяете всякое! – счастливо сказал Никодамид. – Например, что деревянная нога владельца лесопилки была яблоней, с которой вкушал плоды сам апостол Эврим; что кусок старой юбки – это плащ апостола Афанта; что…

– Хватит, – прервал его я ледяным тоном. – Я понял.

Текеллина у окна отвернулась и издала хрюкающий звук.

– Господин, а правда, что вы вообще-вообще не можете соврать? – Никодамид аж подался вперед. – Ну скажите: «небо зеленое»!

– Оно синее.

– А вы попробуйте! Ну, ради меня.

– Не буду пробовать ради вас.

– А скажите, что меня зовут Бумбо!

– Вас не зовут Бумбо.

– А если я вам монетку дам?

– Тогда вас не будут звать «Бумбо за монетку».

Никодамид восхищенно откинулся на сиденье, будто я показал ему фокус с исчезающим яйцом. Следующие два часа он изобретал способы заставить меня солгать, с упорством, достойным осадного инженера. К полудню сдался, зато проникся ко мне таким доверием, что спросил совета: стоит ли ему брать в Дифии партию лежалого сукна, если продавать его в Урбарре как новое.

– Сукно лежалое, – сказал я.

– Ну да. Но если продавать как новое...

– То вы будете продавать лежалое сукно как новое.

– Вы ничего не понимаете в торговле, – обиделся Никодамид и до вечера со мной не разговаривал.

Заметьте: правда никому не нужна. Все хотят, чтобы им правдиво подтвердили их вранье.

С виноградарями вышло хуже. На второй день супруга – крупная женщина с голосом полкового горна – воззвала ко мне как к высшей инстанции:

– Господин Правдивый! Вот вы человек честный, скажите этому пню: дурак он был, что продал нижний виноградник?

Пень – то есть супруг – гордо выпрямился:

– А ты у него спроси, не дура ли ты была, когда полгода зудела, что виноградник – обуза и одни налоги!

Оба уставились на меня. Карета заинтересованно притихла. Даже Десид приоткрыл один глаз.

Так. Спокойно. Я это уже проходил. Главное – точность формулировок.

– Продавать виноградник по осенней цене не следовало, – сказал я осторожно.

Супруг увял.

– Но и называть его обузой полгода кряду, – продолжил я, – было, вероятно, не самым мудрым способом его сохранить.

Увяла супруга.

Секунды три в карете стояла прекрасная, полная тишина. Потом виноградари переглянулись – и объединились.

– Да что вы вообще понимаете в хозяйстве, молодой человек! – загремела супруга. – Наговорил тут! Люди сорок лет вместе живут, а он – «не следовало»! Пенек мой хоть и дурак, да свой!

– Сама ты!.. – растроганно начал супруг, и дальше они ругались уже друг с другом, но почему-то дурными словами упоминали меня.

– Восхитительно, – негромко произнес Круадин с моего запястья. – Вот за это я и люблю правду. Она объединяет людей.

Виноградари разом смолкли и с ужасом уставились на меня, видимо посчитав меня чревовещателем или чем-то в этом духе. Остаток дня в карете молились.

Хоть какая-то польза.

Но настоящим испытанием был Десид.

Старичок-паломник ехал в Дифию поклониться тамошней часовне Восьми, а на груди в ладанке нес щепку. Щепку от посоха Тарба. Подлинную. Он купил ее на ярмарке в Урбарре за восемь рахниев – «по числу святому, господин, сам Всеотец цену назначил» – и с тех пор она исцелила ему поясницу, теще – глаз, а соседской козе – надои.

Когда он услышал, что у меня спрашивают соседи по экипажу, он притаился. А потом началось.

– Господин удостоверитель... – шелестел он на каждой стоянке, подбираясь ко мне с ладанкой наперевес. – Вы ж только глянете. Одним глазочком. Вам же Всеотец дар дал – правду видеть...

– Господин Десид, – говорила Текеллина голосом, которым замораживают пруды, – мы это обсуждали.

– Так я ж не для себя! Я ж для веры! Как сказано в Тенетах: «Каждый волос на голове их будет сочтен»! А тут не волос – тут щепка!

– Господин Десид!

– «На базаре за курицу просят медную монету, – не сдавался старик, – но дети ваши не куры»! А щепка – не курица тем более!

Он цитирует писание в защиту щепки. Восьминачальный, ведь ты же есть на самом деле, забери уже своего паломника.

Так продолжалось до самой Дифии. И на последней стоянке, когда до города оставалось полдня, я сломался. Не выдержал. Взял у него ладанку, вынул щепку, осмотрел. Понюхал даже.

И сказал чистую правду. Жестокую правду.

– Мастер Десид. Это щепка от бочки. Дубовой, старой, вероятно из-под масла. Посох Тарба – если он вообще был – к этой щепке никакого отношения иметь не может.

Стало очень тихо. Текеллина замерла с таким лицом, будто я на ее глазах пнул котенка.

Ну вот. Сейчас старик заплачет, и я буду чудовищем до конца дней.

Десид моргнул. Потом еще раз. Потом выпрямился – и глаза его сверкнули отнюдь не слезами.

– Я так и знал! – торжествующе каркнул он. – Восемь рахниев! Мошенник ярмарочный! То-то у тещи глаз обратно косить начал! Господин, вы все это подтвердите письменно! Вы свидетель! Я с него не восемь – я с него шестнадцать истребую за поругание веры!

И он вцепился в мой рукав с хваткой, которой позавидовал бы Дом Стыда, коим в Асагене именуют тюрьму и место работы моей милейшей – изредка – попутчицы.

– Я не...

– Свидетель! – с наслаждением повторил Десид. – Самый честный человек Анатеи! Да с вашим словом я его по миру пущу!

Я посмотрел на Текеллину. Текеллина смотрела на меня.

– За удостоверение подлинности берут деньги, – сказала она задумчиво. – Интересно, сколько берут за удостоверение неподлинности?

– Нисколько, – сказал Круадин издевательским тоном. – Он теперь делает это бесплатно. В порядке искупления. Правда, Рей?

Я промолчал.

Молчать я имею возможность, слава всему… Ну, чему или кому там надо воздавать славу?

Вечером, на последнем постоялом дворе перед Дифией, когда попутчики разошлись, а хозяин принес нам ужин и убрался подальше от представителя закона и сомнительного субъекта вроде меня, Текеллина наконец разложила на столе бумаги.

– Ладно. – наконец сказала она. – Мне придется ввести тебя в курс дела, хоть я и не считаю, что ты по-настоящему можешь быть полезным.

– А я? – спросил Круадин.

– Ты как раз можешь пригодиться.

– Я и ты, ты и я – вместе мы настоящая команда, – то ли проворковал, то ли звякнул Круадин.

Я проигнорировал их бессовестные выпады против меня и подвинул свечу к бумагам.

– Меровия, – начала Текеллина. – Самое большое и сильное государство на хладной стороне. Король Юфер умер прошлой зимой. Наследник – его сын Мабон пятнадцати лет от роду. Два месяца назад, как раз в день пятнадцатилетия принц бесследно исчез.

– Исчез?

– Именно так я и сказала. Будь внимательнее. Исчез из собственных покоев. Ночью. Стража ничего не видела, ворота не открывались, стены высокие. Ни тела, ни требований выкупа. Ничего.

– Политические мотивы?

– Так считают мерованы. Вопрос в том, кто мог это сделать. Королевство уже год без короля, наследник пропал, и вокруг трона уже кружат стервятники: родня Юфера по боковым линиям, соседи – Лисур, Доровик, Грибант, вольные города. У каждого свой интерес. Собственная знать тоже не дремлет. Королева Игрэйна держит регентство, но регентство без наследника – это как платье без тела. Каждый подозревает каждого, и любой местный дознаватель – гипотетически заинтересованная сторона. Поэтому они запросили чужаков. Незаинтересованных.

– Разумно, – признал я. – И почему из всех незаинтересованных выбрали нас?

Текеллина помолчала. Потом вытянула из стопки лист с печатью – синий воск, кораблик и звезда, – и повернула ко мне.

– Вот это мне и не нравится. Смотри. Официальный запрос меровийской короны через посольство. Все как положено. Кроме одного. Здесь не написано «пришлите опытного дознавателя». Здесь написано мое имя. И твое.

Я взял лист. Буквы были ровные, с северными завитушками. Мое имя в них выглядело как чужое.

– Я знаменит, – сказал я. – Про меня песенки поют.

– В Асагене, Рейнир. Про деревянные ноги и старые юбки. Объясни мне, откуда в Меровии, через море отсюда, знают, как зовут консультанта асагенской стражи, – и почему им нужен именно он?

А вот на это у меня ответа не было. И у нее не было. Поэтому она и злилась – она всегда злится, когда у задачи не хватает условий.

– Может, слава о моей честности...

– Забудь про славу, – перебила Текеллина. – Письмо шло больше месяца. Я проверила даты. Тебя затребовали раньше, чем ты прославился.

Мы помолчали. Свеча потрескивала. Наверху скрипели половицы – Десид, наверное, укладывал спать свою драгоценную щепку.

Я ждал, что Круадин скажет что-нибудь. Что-нибудь ехидное, как обычно, – про мою божественность, про мерованских женщин, истосковавшихся по жарким мужчинам, про что угодно.

Но Круадин не сказал ничего.

Утром мы въехали в Дифию. Город открылся взору весь сразу, без предупреждения – дорога перевалила через холм, и внизу открылась живописная гавань: лес мачт, крикливые чайки, серая вода до самого края неба.

Я никогда раньше не видел моря. Оно мне сразу понравилось.

Наверное, это должно было меня насторожить.

Глава 4

Меровийский когг назывался «Ворон». Он был черен, как и полагалось воронам и меровийским коггам.

Судно ждало нас у дальнего причала – приземистое, широкое, с единственной мачтой и высоко задранными носом и кормой. Рядом с изящными анатейскими галерами когг выглядел как деревенский вышибала на светском рауте.

На сходнях нас ждали двое.

Первый был высок, тонок и наряден. Синий плащ, серебряная цепь, перчатки светлой кожи, шляпа с пером – при том, что дул сырой ветер и все нормальные люди в порту кутались во что попало. Лицо у него было приятное, гладкое и до странности незапоминающееся: я посмотрел на него, отвел глаза, и мне пришлось смотреть заново.

Второй был ниже на голову и шире вдвое. Серый плащ, простые железные застежки, короткая борода, лицо человека, который последние тридцать лет провел на ветру и не считает это поводом для жалоб. Он стоял, расставив ноги, и с одинаковым равнодушием смотрел на нас, на чаек и на море.

Нарядный шагнул вперед и снял шляпу.

– Досточтимая госпожа законница Текеллина, дознаватель Анатейского Союза, и досточтимый господин Рейнир, консультант городской стражи Асагены! – начал он звучно. – От имени ее величества Игрэйны, вдовствующей королевы Меровии, регентши престола, хранительницы Мервельдского венца и матери наследного принца Мабона, да пребудет он в здравии, приветствую вас на земле, каковая, хоть и не есть еще земля меровийская, однако же служит преддверием к оной, и от лица короны, а равно и от себя лично, выражаю глубочайшее удовлетворение тем обстоятельством, что путь ваш, невзирая на осеннее ненастье и известные тяготы дальней дороги, привел вас…

Он говорил. Ветер трепал перо на его шляпе. Чайки орали. Море шумело.

– Он говорит: здравствуйте, – сказал широкий.

Нарядный осекся.

– …привел вас благополучно к сему причалу, – закончил он с достоинством. – Хильперик, герольд ее величества.

– Одд, – сказал широкий.

Одд. Все. Больше ничего.

– Господин Одд состоит при страже, – пояснил Хильперик тоном, каким извиняются за собаку, которая лезет к гостям. – Ее величество полагает, что в дороге может потребоваться человек с... практическими навыками.

– Ее величество полагает, что Хилого одного отпускать нельзя, – сказал Одд. – Потеряется.

– Хильперик, – процедил герольд ледяным тоном.

– Что?

– Меня зовут Хильперик.

– Ага, – сказал Одд и пошел на сходни.

Текеллина посмотрела на меня. Я посмотрел на Текеллину.

– Три дня в море, – сказал я тихо.

– Четыре, – сказала она.

– Обожаю их, – сообщил Круадин с моего запястья. – Обоих. Немедленно. Всем сердцем.

Хильперик оглянулся, ища говорившего. Строго посмотрел на меня, поправил перчатку и решил не подавать виду.

Море оказалось скучным.

Я думал, будет иначе. Я думал, будут волны величиною с дом, брызги, свист в снастях и я, героически стоящий на носу. Вместо этого была серая вода, серое небо, ровное покачивание и абсолютная скука. К середине первого дня я обошел когг сорок четыре раза, изучил все узлы, которые умел развязывать, и один, которого раньше не видел, поговорил с боцманом о ценах на пеньку и понял, что если не займусь чем-нибудь, то немедленно сойду с ума.

К моему счастью, на борту было двое мерованов, которые терпеть не могли друг друга.

Хильперик держался на корме, где устроил себе нечто вроде походной канцелярии: доска на коленях, чернильница в гнезде, стопка бумаги, прижатая камешком. Он что-то писал. Много.

Одд сидел у мачты и точил нож.

Я начал с Одда, потому что с ним было проще: он не хотел говорить, а значит, не готовился к разговору.

– Скучно, – сказал я, садясь рядом.

Одд не ответил.

– В Асагене сейчас тепло, – сказал я. – Виноград собирают.

Одд не ответил.

– А вы правда думаете, что принца унесли через окно?

– Не думаю.

– А что думаете?

– Ничего.

Прекрасно. Человек, который на четыре вопроса выдал в ответ полтора слова.

Я замолчал и сидел рядом, пока не заскучал уже он. На это ушло минут двадцать. Люди не выносят, когда рядом молча сидят и ничего не хотят.

– Ты южанин, – сказал наконец Одд. – Что ты умеешь?

– Замки, – честно сказал я. – Кошельки. Немного людей.

Он посмотрел на меня искоса. Впервые.

– Честно, – сказал он.

– Иначе не умею.

Одд вновь принялся за свой нож, и тут, разумеется, вмешался Круадин. Он заговорил голосом, похожим на мой, но одновременно сладким, как патока, в котором я мгновенно распознал начало катастрофы:

– А герольд ваш, между прочим, сказал, что стража в ту ночь была пьяна.

Круадин!

Одд медленно отложил нож и поднял на меня такой тяжелый взгляд, что им можно было забивать сваи.

– Врет.

– Возможно, – легко согласился я.

Одд встал. Постоял. Сел обратно. Это заняло у него секунды три, и за эти три секунды у него на лице сменилось много эмоций, а закончилось все выражением сильно уставшего человека.

– На посту в ту ночь стояли трое, – сказал он ровно. – И ни один из них не был пьян. И ни один из них не был из дворцовой стражи.

Вот оно что.

– А из какой? – спросил я.

– Из личной охраны королевы.

Я не стал переспрашивать. Иногда самое полезное, что можно сделать с человеком, который только что проговорился, – это дать ему договорить.

– Так бывает, – сказал Одд, глядя в море. – Королева тревожилась за сына. Ставила своих. В этом ничего такого нет.

– Конечно, нет, – сказал я.

– Ничего такого, – повторил он с нажимом.

– Вы их знали?

Одд повернул голову. Медленно.

– Дверь была заперта изнутри, – сказал он. – Покои принца. Засов задвинут изнутри. Про это никому, южанин. Я тебе этого не говорил.

– М-м-м, – неопределенно промычал я в ответ.

Одд забрал нож и ушел на нос.

С Хильпериком пришлось иначе.

Герольд врал так, как дышат: непрерывно, ровно и без усилий, и при этом почти никогда не произносил откровенной лжи. Я слушал его полчаса и с профессиональной завистью не поймал ни одного прямого утверждения, которое можно было бы опровергнуть. Все было «полагают», «до некоторой степени известно, что», «его величество, покойный ныне, изволил высказывать мнение», «а вот в народе говорят».

Он хорош! Аж тошнит.

– Господин Хильперик, – сказал я, когда он в третий раз рассказал, как безутешна была королева, – вы это уже говорили.

– Разумеется, – не смутился он. – Тема скорбная и заслуживает повторения.

– Вы говорили это трижды. Одними и теми же словами. «Ее величество была безутешна, и двор разделил ее скорбь».

Перо на шляпе качнулось.

– Я... излагаю точно.

– Вы излагаете заученно, – сказал я.

Это была правда, и от этого она прозвучала особенно грубо.

– Человек, который вспоминает, каждый раз говорит по-разному. Человек, который повторяет выученное наизусть, говорит одинаково. Вы это выучили. И скорее всего, не сами придумали.

Хильперик медленно и очень аккуратно поправил перо на шляпе. Лицо у него осталось приятным.

– Господин Рейнир, – сказал он мягко, – нас предупреждали, что вы не умеете лгать. Но меня не предупреждали, что вы вдобавок еще и грубиян.

– Одно проистекает из другого, – вздохнул я. – К сожалению.

– И что же, по-вашему, я должен был сказать?

– Не знаю. Я там не был. Скажите, как было.

Он молчал долго. Ветер трепал бумагу под камешком. Где-то на носу Одд что-то сказал боцману и хлопнул по плечу. Оба рассмеялись.

– Ее величество, – произнес наконец Хильперик очень тихо, – не удивилась.

Так. Все чудеснее и чудеснее.

– В смысле?

– В прямом. Я был в галерее, когда ей доложили. Утром. Она стояла у окна, ей сказали, что принца нет в покоях, что стража ничего не видела, что дверь заперта изнутри. – Хильперик поправил перчатку. – И она сказала: «Ищите». Одно слово. И осталась стоять там же у окна. Понимаете? Когда матери сообщают такое, она садится. Или кричит. Или падает. Ее величество сказала «ищите» и осталась стоять.

Море шумело. Чайки орали.

– Впрочем, – сказал Хильперик своим обычным голосом, легким и звучным, – ее величество – королева, а королевам не пристало терять лицо при слугах. Я ничего такого не имел в виду. И, разумеется, я вам этого не говорил.

– М-м-м, – неопределенно промычал я в ответ.

Вечером в тесной каюте Текеллина разложила бумаги, выслушала меня и пришла в бешенство.

– То есть Круадин наврал стражнику про герольда, а стражник в ответ выложил про личную охрану?

– Все так.

– А герольда ты обвинил в том, что он заучил речь?

– Он ее и вправду заучил.

– Рейнир. – Она отложила перо. – Я составила официальный протокол. Официальный, понимаешь? Я задала обоим одиннадцать вопросов, по форме, под запись, и получила одиннадцать ответов. И ни один из них не стоит той бумаги, на которой записан. А ты за полдня, без протокола, без свидетелей, обманом...

– Я никого не обманывал, – возразил я. – Я просто спрашивал.

– Ты позволил Круадину обмануть…

– Позволил, – согласился я. – Это разные вещи, но, боюсь, тебя это не утешит.

– Не утешит! – она хлопнула ладонью по столу. – Потому что это ничего не стоит, понимаешь? Ничего! Ни один суд не примет. «Герольд сказал, что королева не удивилась, но потом сказал, что не говорил». Что мне с этим делать?

– Пока ничего. Просто знать.

– Я не «просто знаю». Я веду дело. Если его высочеству Америдиону об этом доложат, он отстранит меня от любых дел, серьезнее чем кража репы на городском рынке.

Она была права. Но и я был прав.

– Лина, – сказал я. – Дверь была заперта изнутри. Стража в ту ночь была не дворцовая, а ее. Она не удивилась. Возможно, всему этому есть скучное объяснение, и мы приплывем и его услышим. Но если объяснения нет – то тебе через четыре дня придется вести дело против той, кто это дело тебе поручила. И лучше бы ты подумала об этом сегодня, а не когда она будет сидеть напротив.

Текеллина не ответила.

– Ложись спать, – сказала она наконец.

Я поплелся в свою каюту.

Ох уж мне эта Текеллина! Собираешь для нее ценные сведения, а она еще и недовольна.

Проснулся я оттого, что мне было холодно.

Я стоял на палубе.

Ночь была безлунная, черная. Ветер стих, и «Ворон» шел медленно. Палуба была мокрая от росы, и ноги у меня сильно замерзли, потому что я был босиком.

Что произошло?

Я не помнил, как вышел из каюты. Я стоял у самого борта, вцепившись обеими руками в планширь, и смотрел вниз.

Внизу была вода. Черная, гладкая, без единого блика.

Как такое могло случиться? Я никогда не ходил во сне. Я вор, я сплю чутко, я просыпаюсь от того, что этажом ниже кто-то звякнул ключами.

Осознав происшедшее, я удивился, но не испугался. Наоборот, мне было до странного хорошо. Так хорошо, как бывает, когда после долгой дороги входишь в уютный дом и кто-то, не оборачиваясь от очага, говорит: наконец-то, я уж заждалась, садись за стол.

Я снова посмотрел на воду. В том, как она двигалась – медленно, ровно, издавая тихий плеск, – было что-то до боли знакомое, вроде колыбельной, которую слышал так давно, что помнишь не мотив, а только то, что тебе от нее было спокойно.

Я наклонился еще ниже.

Кто-то схватил меня за шиворот и дернул назад.

Я сел на палубу, больно ударившись пятой точкой. Над мной стоял Одд – в одном исподнем, босой, с ножом в руке, и вид у него был такой, будто он собирается кого-то зарезать и еще не решил кого.

– Ты, – сказал он.

– Я, – согласился я, потому что это была правда.

Он присел рядом на корточки. Посмотрел на воду. Потом на меня.

– Не помнишь, как сюда попал? – спросил он.

Что?

– Не помню, – признался я.

– Ты не пил. Запаха нет.

Я сидел на мокрой палубе и молчал.

– У нас говорят, – сказал Одд, глядя в темноту, – кто по ночам сам идет к воде, того зовут. Я видел раз. У нас в Скельдвике. Мужик хороший, семейный, ни с того ни с сего – три ночи подряд к морю ходил. На четвертую не вернулся.

Он помолчал.

– Не ходи один. Слышишь?

– А кто зовет-то? – испуганно спросил я.

Одд встал.

– Не знаю. И знать не хочу. И тебе не советую.

Он убрал нож.

– Герольду не скажу.

Он ушел вниз, шлепая босыми ногами по палубе.

Я вернулся в каюту.

– Круадин, – сказал я наконец.

Молчание.

– Круадин, я знаю, что ты не спишь. Ты вообще не спишь.

– Не сплю, – отозвался меч. Голос был тихий и совершенно не веселый.

– Что это было?

Долгая пауза.

– Пообещай мне, – сказал Круадин, – что не будешь выходить ночью на палубу один.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Я знаю.

– Круадин!

– Пообещай.

И вот тут я испугался. Не воды, не того, что чуть не свалился за борт, не даже того, что не помню, как встал. А того, что мой болтливый, невыносимый, не затыкающийся ни на минуту друг – впервые за все время нашего знакомства о чем-то меня попросил таким тоном.

– Обещаю, – сказал я, – что не буду ходить на палубу по своей воле.

Больше он в ту ночь не сказал ничего.

Глава 5

Мервельд оказался городом, построенным людьми, которые, по всей вероятности, не любят гостей.

Он вырастал прямо из воды – серый камень на сером камне, без единой лишней линии. Ни портиков, ни лоджий, ни расписных ставен. Дома стояли плечом к плечу, повернувшись к морю глухими стенами, будто держали оборону от собственной гавани. Над всем этим на скале не возвышался, а скорее сидел замок: приземистый, широкий, с башнями, похожими на сжатые кулаки.

В Асагене здание строили, чтобы на него смотреть. Здесь – чтобы смотреть из него.

– Красиво, правда? – сказал Хильперик.

Я обернулся. Герольд стоял у борта, и с ним произошло нечто странное: перо на шляпе вроде было тем же, плащ тем же, а вот лицо стало живее. Он смотрел на серый камень так, как смотрят на что-то родное.

– Правда, – сказал я.

Врать я, как вы знаете, не мог. Но и не промолчал, ведь город и вправду был красив. Просто другой красотой, которая не заигрывала со зрителем. Так женщины часто считают красивыми суровых воинов, чьи лица испещрены шрамами.

– Вот увидите, – сказал Хильперик, – в Мервельде отвратительная погода, скверная еда и лучшие люди на свете.

Одд, стоявший поодаль, хмыкнул.

С ним произошло обратное. Всю дорогу он был спокоен, как валун, а теперь лицо его будто сделалось серым, и он все поглядывал на замок, как человек, который возвращается туда, где его ждут неприятности.

Занятно. Один расцвел, второй увял.

Замок нам показали быстро. Покои принца – еще быстрее, и я, признаться, этого не ожидал.

– Разумеется, – сказал Хильперик, открывая дверь в покои исчезнувшего принца. – Госпожа законница расследует исчезновение. Как же ей не осмотреть покои? Ее величество распорядилась предоставить полный доступ.

– Полный, – повторил он с таким выражением, будто дарил нам город.

Текеллина взглянула на меня. Я на нее.

Полный доступ через два месяца после происшествия? Серьезно? Меня терзают смутные сомнения, что мы не найдем тут ровным счетом ничего.

Комната была большая, светлая и абсолютно нежилая. Не разоренная, не запущенная, а прибранная так, как прибирают за покойником, когда еще не решаются выносить вещи: кровать застелена, сундук закрыт, на столе – доска для тавлей с расставленными фигурами, и слой пыли на них ровный, нетронутый.

Текеллина сразу вошла внутрь, а я остался у порога, потому что первое, что нужно сделать в чужой комнате, – это просто посмотреть, как она устроена.

Комната была на третьем ярусе, одно узкое окно в свинцовом переплете, одна дверь. Стены каменные, пол каменный, под потолком – дубовые балки.

– Глянь на засов, – сказала мне Текеллина.

Я подошел. Засов был хороший, дубовый, в железных скобах, и ходил туго. На дереве остались чуть засаленные следы от ладони. Снаружи его не задвинешь никак: ни щели, ни зазора под дверью.

– Нитку не просунешь, – сказал я. – Я знаю такие двери. Снаружи без шума не открыть.

– Может, второй ключ? – вслух подумала Текеллина.

– Ключ отпирает замок. А дверь была закрыта на засов. Ключом засов не отодвинешь. И уж тем более не задвинешь обратно.

– А как вы вскрыли дверь? – спросил я у Хильперика.

– Спилили петли, – пожал тот плечами. – Потом поставили новые.

Я осмотрел окно. Переплет был запаян, стекла в свинце сидели плотно, а на петлях створки была корочка из жира вперемешку с копотью и пылью, которая нарастает на всем, что уже давно не трогали. Я поцарапал корочку ногтем. Она была как камень.

– Не открывали давно. Много лет.

Дальше я сделал то, за что мне когда-нибудь дадут или медаль, или срок: я обошел комнату мальчика так, как обошел бы ее перед кражей.

Сундук. Вещи на месте, сложены. Два плаща – теплый и парадный. Сапоги – три пары, все здесь. В шкатулке под бельем – деньги, серебро, немного, но богатенькому мальчику хватило бы на месяц.

Вот это уже кое-что.

– Он точно не убегал, – сказал я.

Текеллина обернулась.

– Почему?

– Потому что убегают обычно в сапогах и с деньгами. Даже дураки. Даже влюбленные. Даже влюбленные дураки. Первое, что берет человек, решивший исчезнуть надолго, – обувь и монеты.

Я закрыл шкатулку и положил на место.

– А здесь все на месте. Значит, он либо ушел в чем был и без гроша, что для пятнадцатилетнего принца означает вернуться к утру, – либо не уходил вовсе.

– Или его унесли.

– Через запечатанное окно и запертую изнутри дверь?

Мы помолчали.

– Следов борьбы нет, – сказала Текеллина. – Судя по свидетельским показания шума тоже не было. Никто ничего не слышал.

– И это самое странное. – подхватил я. – Мальчишку пятнадцати лет нельзя вынести тихо. Такие субъекты имеют особенность брыкаться, орать, цепляться за косяки. Я знаю, я сам был пятнадцатилетним, и меня однажды выносили. Крику было весь на квартал. Ну разве что его оглушили перед тем, как похитить.

Я прошелся еще раз, уже медленнее, и почти у самой стены, за изголовьем кровати, остановился.

Пол там был чистый.

То есть – весь пол был чистый, его явно мыли. Но у стены камень был другого оттенка: чуть светлее чем вокруг, и швы между плитами промыты до белизны. Так бывает, когда одно место трут долго и с усердием, а остальное – просто моют.

Смывали кровь?

Я присел и понюхал.

– Что там? – спросила Текеллина.

– Сыростью пахнет.

– Это каменный замок у моря, Рейнир. Тут везде пахнет сыростью.

– Это третий ярус, сухая стена, осиянная сторона и печная труба вон там. – Я показал. – Здесь не должно быть сыро. А тут пахнет как в погребе. Холодным мокрым камнем.

Текеллина присела рядом и тоже понюхала. Ничего не сказала – но достала табличку и записала, а это у нее означало больше, чем слова.

В комнате, откуда исчез мальчик, кто-то долго оттирал пол у стены. И пахло погребом там, где погреба нет.

– Круадин, – сказал я вполголоса, когда Текеллина отошла к столу. – Ты это чувствуешь?

Молчание.

– Круадин.

– Чувствую, – отозвался он мне у меня в голове. – Не задерживайся тут. Не сейчас.

– Почему?

– Потому что дверь открыта, а за ней стоит герольд и слушает.

Об этом я не подумал.

– Было бы неплохо допросить королеву, – сказал я Текеллине.

– Можем ли мы испросить аудиенции у ее величества? – спросила та в свою очередь у Хильперика.

– Всенепременно тотчас же передам вашу просьбу ее величеству, – заверил нас герольд, и мы покинули покои принца Мабона.

Аудиенции у ее величества нам в тот день не предоставили.

И на следующий день.

– Ее величество глубоко скорбит, – объяснял Хильперик.

– Ее величество на совете.

– Ее величество примет вас незамедлительно, как только позволят обстоятельства, каковые, к глубочайшему сожалению короны и моему личному, в настоящий момент сложились таким образом, что…

– Господин Хильперик!

– Да, госпожа законница?

– Сегодня уже четвертый день нашего пребывания в Мервельде.

– Совершенно верно! – просиял герольд. – Вы правы! Как же я мог об этом забыть? В честь вашего прибытия нынче вечером в большом зале дается прием. Ее величество распорядилась, чтобы гостям из Анатеи оказали все возможное почтение.

Почтение оказывали с размахом. Нас поили, кормили, показывали сокровищницу, водили на конюшни, знакомили с кем-то, потом с кем-то еще, потом с третьими. Имена я забывал раньше, чем их успевали произнести до конца. Меня спрашивали про Анатею, про виноград, про асагенских и таирских женщин; про то, правда ли, что у нас зимой не выпадает снег. Один раз, на охоте, меня посадили на лошадь, и это стоило королевству одной изгороди, а мне синяка на ноге.

На шестой день Хильперик объявил о турнире.

– По случаю окончания траура, – провозгласил он в зале, – и во исполнение древнего обычая, ее величество назначает большой турнир в Мервельде, каковой начнется через две осьмицы! Съезжаются лучшие копья Меровии, Лисура, Доровика и Грибaнта! А по завершении турнира ее величество огласит еще одно древнее установление, о коем будет объявлено особо!

Зал загудел. Зал был счастлив.

Одд, стоявший у стены, не был столь воодушевлен.

– Две осьмицы, – сказал он мне вечером, ни к кому в особенности не обращаясь. – Съезды, копья, знамена. От турнира в деле проку как от козла молока.

– А от чего был бы прок?

Он посмотрел на меня и ничего не ответил, но лицо у него было такое, что я понял: он и сам не знает, и это его гложет.

Текеллина в тот вечер сидела над бумагами и считала вслух:

– Шесть дней. Шесть, Рейнир. За шесть дней я допросила прачку, двух конюхов и капеллана. Ни один из них в ту ночь не был ближе ста шагов к покоям. Всех, кто был ближе, «нет в замке»: один в отъезде, второй в отпуске, третий переведен в приграничье. Все трое. – Она отложила перо. – Знаешь, что самое обидное? Никто мне ни в чем не отказал. Ни разу. Мне все разрешают. Просто не с чем работать.

Вот именно. Нам не мешают. Нас развлекают. И это подозрительно.

На седьмой день нас приняли.

Тронный зал Мервельда был длинный, холодный и пустой – ни золота, ни статуй, только знамена под потолком и очаг во всю стену. Игрэйна сидела не на троне, а в кресле рядом с ним, и это, кажется, было важно: трон стоял пустым, накрытым черным бархатом.

Королеве было около сорока. Высокая, прямая, со светлыми волосами под черным вдовьим убором. Красивая – но не той красотой, которая сразу бросается в глаза, а такой, которую видишь со второго взгляда, но потом уже не можешь не замечать.

И она была уставшая. Не бледная, не заплаканная, а уставшая. Так устают люди, которые умеют держать себя в руках.

– Госпожа Текеллина, – сказала она. – Благодарю вас за то, что приехали. Простите, что заставила ждать. Это моя вина, и я не стану ссылаться на дела.

Ого. Она извинилась. Для монарха нетипично.

Дальше был час работы – и надо отдать королеве должное, вела она себя просто и с достоинством. Текеллина спрашивала, Игрэйна отвечала: подробно, точно, с датами, без единого «полагают» и «в народе говорят». Кто стоял на посту, кто входил и выходил последним, что ел принц накануне, когда его хватились. Она даже поправила Текеллину дважды, назвав время точнее, чем было записано в меровийских же бумагах.

За час я не услышал ни одной лжи. И это, между прочим, легко проверить. Я вижу, когда человек лжет. Люди врут телом.

Игрэйна не врала.

А еще весь этот час она демонстративно меня игнорировала. Я, признаться, заметил это не сразу. Сначала подумал – ну, естественно: дознаватель Текеллина, а я при ней бесплатное приложение, консультант, довесок. Так и должно быть.

– На сегодня довольно, – сказала Игрэйна, поднимаясь. – Госпожа Текеллина, вам предоставят все, что понадобится. Если кто-то в этом замке вам откажет – сообщите мне, и он пожалеет о содеянном.

Мы поклонились и пошли к дверям.

– Господин Рейнир.

Я обернулся.

Королева стояла у кресла. Одна ладонь лежала на черной ткани, покрывавшей трон.

– Скажите, – произнесла она с легкой заботливостью, с какой хозяйка спрашивает, не дует ли гостю от окна, – он вам не жмет?

Я не понял и вопросительно поднял бровь. Она поднесла руку к горлу и жестом изобразила… ошейник.

Про него, наверное, надо объяснить чуть подробнее.

У меня на шее есть полоска кожи. Тонкая, практически не видимая другим людям. Снять ее нельзя: я пробовал, и это было настолько больно, что я больше не пробую сделать это самостоятельно.

Кожа была моя собственная. Ее срезали у меня со спины золотым серпом три женщины, которые называли меня богом и при этом хотели, чтобы я работал на них. Я отказался, и тогда мне надели ошейник, чтобы я не мог пользоваться божественной силой.

Об этом в нашем мире имели представление лишь трое: Круадин, Гримбарт и Текеллина. Знали и те три женщины, но две из них были где-то очень далеко, а третья находилась в темнице в Асагене.

Ни один живой человек по эту сторону моря не мог знать про ошейник. И в то же время передо мной стояла вдовствующая королева Меровии, которую я видел первый раз в жизни, и вежливо интересовалась, не жмет ли он.

Я мог бы промолчать. Обычно я так и делаю, если правда может сыграть против меня. Но я слишком долго не отвечал, и молчание уже само по себе становилось ответом. К тому же королева смотрела на меня выжидающе – спокойно, без торжества, без насмешки.

– Жмет, – попросту сказал я.

Игрэйна кивнула.

– Понимаю, – сказала она.

Круадин на запястье под рукавом похолодел.

Глава 6

– Он ЧТО? – уже в третий раз переспросила Текеллина.

– Жмет, – повторил я. – Она спросила, не жмет ли он. И показала вот так.

Я провел пальцем поперек горла. Вышло двусмысленно, но по существу.

Текеллина села на сундук. Мы были у нее в комнате – узкой, холодной, с окном на море, – и она сидела, глядя в пол, и молчала так долго, что я успел пожалеть, что рассказал.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Хорошо. Давай по порядку. Кто знает про твой ошейник?

– Я, ты, Гримбарт, Круадин. Плюс Тафиасса, Оксена и Дипоэна. Дипоэна в застенках у коллег твоего братца Гримбарта. Тафиассу с Оксеной забрал Кубера, как ты помнишь.

Текеллина поморщилась. Она помнила гиганта с тремя ногами, утаскивающего в бурлящую воду две женские фигурки.

– Кто-то мог разглядеть твой ошейник?

– Ну, Лина. Погляди сама. Его же не видно.

– Кто-то мог рассказать про него.

– Кто? Купец с обозом? – Я сел напротив. – Она не сказала «мне донесли, что у вас на шее что-то есть». Она спросила, не жмет ли. Так говорят про вещь, о которой точно знают. Она понимает, что это такое и для чего служит.

Текеллина энергично потерла лицо.

– Знаешь, что самое противное? – сказала она глухо сквозь ладони. – Я целую осьмицу вела нормальное дело. Пропавший наследник, запертая дверь, подчищенные свидетели, королева темнит, соседи интригуют, придворные умалчивают. Скверно, сложно, но понятно. Такие дела я умею вести.

– А теперь? – спросил я осторожно, хотя догадывался, что она ответит.

Она подняла голову.

– А теперь опять, – сказала она. – Эти ваши сверхъестественные разборки. Я не хочу снова становиться ушастой лисой. Хочу быть человеком.

И вот тут мне стало ее жалко по-настоящему. Потому что я знал, что она имеет в виду. В прошлый раз все тоже начиналось с обычного для нее дела. С череды ограблений и двойного убийства в игорном доме. А закончилось тем, что Текеллина в теле лисицы-фенека участвовала в смертельной схватке с гидрой и бегстве между мирами.

– Лина.

– Не надо.

– Я просто хотел...

– Не надо, Рейнир. – Она встала и подошла к окну. – Я знаю, чего ты хотел. Не надо.

Море за окном было серое, ровное и очень спокойное.

– Круадин, – сказал я.

Молчание.

– Круадин, ты похолодел, когда она это сказала. Я почувствовал.

– Я металлический, – отозвался браслет. – Я то нагреваюсь, то остываю. Такова моя физическая природа. Может это у тебя температура поднялась, вот тебе и показалось.

– Круадин!

– Слушай, – сказал он чуть быстрее обычного, – я не знаю, откуда Игрэйна знает об ошейнике. Пока не знаю. Я знаю много всякого, но этого не знаю. И мне это не нравится ровно по той же причине, по которой не нравится вам обоим. Все. Больше вопросов не принимаю, переходим к следующему делу. Какое у нас следующее дело?

– Архив, – сказал я. – Я пообещал Гримбарту достать какой-то там извод или что-то в этом роде.

– Отличное дело! – затараторил Круадин. – Обожаю архивы! Особенно чужие!

Он врал. Не про архивы – про то, что не знает. Я его слишком давно знаю. Но давить дальше было бесполезно: когда Круадин начинает бодриться, это как забор из колючек – пока перелезешь, штаны порвешь.

Архив капитула помещался при соборе, в двух залах над ризницей, и попасть туда оказалось до обидного просто: никто и не думал нас останавливать.

Ни Хильперика, ни Одда мы предупреждать не стали. Это было мелкое нарушение приличий – гостей полагается сопровождать, – и Текеллина, которая обыкновенно относится к приличиям как к уголовному кодексу, на этот раз не сказала ни слова. Просто взяла плащ и пошла со мной.

Вот с этого и начинается порча порядочного человека. Сначала он идет в архив без сопровождающего. А потом глядь – и уже вскрывает чужие сундуки.

Наверху пахло пылью, воском и псиной. Между стеллажами, заваленными свитками и кодексами, стоял человек и разговаривал.

Сам с собой. Довольно оживленно.

– …и вот я им говорю: ну помилуйте, какой же это Пятый Собор, когда Пятый Собор был при епископе Гельде, а Гельд был уже после моровой осьмицы, стало быть, никак не получается, а они мне: в описи так записано! А я им: в описи и не такое записано, в описи покойный архиерей значится дважды, один раз живым, один раз мертвым, и обе записи заверены им же самим!..

– Прошу прощения, – сказала Текеллина.

Человек обернулся всем корпусом, как башня, и прищурился в нашу сторону.

Ему было лет шестьдесят. Маленький, в серой рясе, обсыпанной пылью на груди, с седенькой бороденкой и редким венчиком седых волос. Он смотрел на нас и явно не видел.

– Люди! – сказал он с непередаваемым восторгом. – Живые!

– Мы к вам по делу...

– Двое вроде как! – Он подошел ближе, по-гусиному вытянув шею и щурясь. – Мужчина и женщина. Женщина слева. Или справа? Простите великодушно, я вас плохо вижу, у меня глаза с давних пор ослабли, а лекари говорят – читай меньше, вот вам совет, каково? Архивариусу – читай меньше! Это все равно что кузнецу сказать «поменьше куй»! Нет уж, дудки! Ах да, мое имя Мимир, к вашим услугам, хранитель капитульного собрания, тридцать один год при этих полках. Вы надолго? Скажите, что надолго. Водички не желаете?

– Не желаем, – сказал я.

– Зря. Хорошая вода, колодезная, здешняя. У нас вода – лучшее, что есть. Все остальное скверно, а вода хороша. Так по какому делу?

Текеллина объяснила: церковный архив Асагены, брат ее, коллега Мимира, просит справиться о мерованском изводе Слова Тарба.

Мимир просиял так, что я испугался, что у него сейчас вспыхнет борода.

– Извод! – сказал он. – Извод! Вы приехали через море за изводом! Тридцать один год, тридцать один год я жду, что кто-нибудь войдет в эту дверь и спросит меня про извод, и вот вы вошли и спросили! Садитесь. Нет, сначала водички. Потом садитесь.

Он метнулся куда-то за стеллажи, гремя чем-то жестяным.

– Мне он нравится, – задумчиво сказал Круадин.

Он сказал это моим голосом.

О нет!

– И вы мне нравитесь! – донеслось из-за стеллажей. – Слышу, что человек понимающий!

– Круадин, – прошипел я, – не смей.

– Что вы говорите? – поинтересовался Мими, все еще гремя чем-то.

– Ничего-ничего! – крикнул я.

– Я говорю, – сказал Круадин моим голосом, громко и задушевно, – что за тридцать один год в этих стенах человек должен был исследовать все до последней запятой, и я счастлив наконец побеседовать с настоящим знатоком.

Мимир вынырнул из-за стеллажа с кувшином и двумя кружками, и вид у него был такой, будто ему только что вручили епископскую митру.

– Молодой человек, – сказал он проникновенно, – вы удивительно умны для своих лет. Водички?

Текеллина посмотрела на меня. Я развел руками.

Что я могу сделать?

Извод существовал. Мимир достал его сам – не позволил притронуться, – и нес через зал на вытянутых руках, как несут спящего младенца: тяжелый кодекс в деревянных досках, обтянутых потемневшей кожей, с медными угольниками.

– Вот, – сказал он, укладывая его на конторку. – Список третьего века от Тарба, здешней работы. У вас на осиянной стороне такого нет и не будет. У вас есть краткое изложение блаженного Майо Серкуса, а это, простите великодушно, не то же самое. Это как… – он пощелкал пальцами, – как пересказ песни. Слова те, а песни нет. Одно слово – блаженный.

Он почесал висок.

– И чем он отличается? – спросила Текеллина.

Мимир заерзал на табурете.

– В основном порядком глав, – сказал он нехотя. – Незначительно.

Ага.

Я сел на табурет напротив него и стал напряженно молчать. Это, как я уже говорил, лучший из известных мне способов заставить человека говорить. С Оддом на это ушло двадцать минут. С Мимиром ушло меньше сорока секунд.

– Ну хорошо, – сказал он через пару мгновений. – Хорошо. Но вы понимаете, что это внутренние дела диоцеза, и я вам ничего не говорил?

– Всенепременно, – сказал Круадин моим голосом.

– В каноническом изложении сказано, – Мимир понизил голос до заговорщицкого шепота, отчего его стало слышно ровно вдвое лучше, – что ученики Тарба принесли на хладную сторону свет, и тьма отступила, и народы здешние уверовали. Кратко, не правда ли? – Он положил ладонь на кодекс. – А здесь семь глав о том, как именно они уверовали.

– И как же?

– Договорились, – сказал Мимир.

Он смотрел на нас подслеповато и очень внимательно.

– Тут нет никакой тьмы, которая отступила, – сказал он. – Тут написано, что посланники пришли на хладную сторону и обнаружили, что хлад не пустой. Что здесь есть… – он замялся, – хозяева. Старые. Не боги, нет, упаси Восьминачальный, здесь очень ясно сказано, что это были не боги, а как их там...

– Покровители, – подсказал Круадин моим голосом.

– Совершенно верно, – кивнул Мимир. – Те, кто был раньше людей и никуда не делся. И вот тут семь глав переговоров с условиями, уступками, поименным перечислением.

– Каких условий? – спросила Текеллина.

– Простых, – архивариус глотнул воды из кружки. – Люди – церкви. Все, что живет в домах, пашет, платит десятину, – наше. А им – прочее. Глубокое, дикое, старое: болота, чаща, горы, то, что подо льдом. Ходить друг к другу не велено. Мешать друг другу не велено. И – вот это место я помню наизусть – «а буде кто из сторон возьмет не свое, тому другая сторона более не обязана ничем».

В зале стало тихо. В соборе невнятно и заунывно пели.

– И это, – тихо сказал Мимир, – блаженный Майо Серкус изложил кратко. Одной строкой. «И народы уверовали».

Из слов архивариуса выходило, хладную сторону поделили. Церковь взяла людей, а все, что было тут до людей, осталось при своем – и все это записано, заверено и лежит на полке в архиве, где тридцать один год сидит подслеповатый старик, которому не с кем поговорить.

Дорогой Гримбарт. Ты просил узнать, чем этот список отличается. Я узнал, и мне уже не хочется тебе рассказывать.

– Господин Мимир, – сказал я. – А если кто-нибудь возьмет не свое?

– То другая сторона более не обязана ничем, – с готовностью повторил архивариус. – Но это, знаете ли, богословская отвлеченность. Кто ж такое возьмет. Тысяча лет прошло, все живут смирно. Водички?

– А что насчет мальчика? – неожиданно спросила Текеллина.

Мимир заморгал.

– Простите?

– Наследник престола, – сказала она. – Пятнадцати лет. Исчез из запертой изнутри комнаты. Два месяца назад.

Архивариус очень медленно поставил кружку на конторку. Руки у него слегка дрожали.

– Это, – сказал он, – совсем другой вопрос, и ко мне он никакого отношения не имеет. Я работаю в архиве. Про книги расскажу все. А мальчики меня не интересуют.

– Разумеется, – сказал я. – Скажите тогда про книги. Кто эти хозяева? Поименно, вы говорили.

– Имен я вам не назову, – быстро сказал Мимир. – Не из скрытности! Их там нет. В изводе они означены… описательно. «Тот, кто в чаще». «Та, что под порогом». – Он неловко усмехнулся. – Поименно они есть в других источниках. Но это не богословие даже, это народные предания, колыбельные, сказки. Фольклор, так сказать. Устное народное творчество.

– Приведите пример.

Архивариус потер нос, припоминая.

– Ну, к примеру, потешку могу рассказать.

Он совсем засмущался.

– Не тяните, дражайший Мимир, – сказал Круадин моим голосом, и на сей раз я не стал возражать.

Старик вздохнул, прикрыл слепые глаза и проговорил нараспев, как бормочут то, что знают с трех лет:

Спросил у ворона – говорит «не видел».

Раз не видел ворон – ступай к туру.

Раз не помнит тур – ступай к филину.

Раз не знает филин – ступай к орлану.

Коль смолчит орлан – иди к лососю,

Да только назад не воротишься.

– Вот, – сказал он и открыл глаза. – Потешка. У нас так говорят и деткам пальчики загибают. Ничего особенного. Хотя старики говорят, что раньше по ней и вправду ходили.

– Куда ходили?

– Спрашивать. – Мимир пожал плечами. – Если у людей ответа нет, а очень надо, – шли к тем, кто старше людей. Сперва к младшему из старых, он отсылает к тому, кто старше, тот к следующему. И так, с позволения сказать, до самого дна.

Он вдруг хихикнул.

– А там лосось. Который все знает. Только оттуда, стало быть, не возвращаются, потому и в страшно идти. Детям нравится.

Я сидел и смотрел на подслеповатого старика.

Ворон. Тур. Филин. Орлан. Лосось.

У людей ответа нет. А очень надо.

– Господин Мимир, – сказал моим голосом Круадин. – А про инеистых великанов у вас в народе что-нибудь поют?

Он опять заморгал, и на этот раз в его лице появилось что-то новое – не испуг, а недовольство, как у человека, при котором сказали неприличное.

– Про хримтурсов-то? – сказал он. – Нет. Про них не поют. Про них говорят только зимой и только в доме.

Он потянулся к кувшину.

– Водички?

Копию первых глав он обещал снять за две осьмицы и деньги взял так неохотно и с такими извинениями, что мне впервые в жизни стало неловко расплачиваться.

На лестнице Текеллина остановилась.

– Потешка? – спросила она. – Ты думаешь, она имеет какое-то значение?

– Я не знаю, но думаю, что имеет, – ответил я. – Круадин, я ведь прав?

– Прав. Хотя не могу уразуметь, как ты это понял…

– Ну ты же сразу догадался?

– Я другое дело. У меня память не отшибло.

– Рейнир, – перебила нас Текеллина, – я не буду писать в отчете, что мы намерены допросить ворона, карася и еще кого-то там.

– Лосося, а не карася.

– Да какая разница?

– Естественно, не будешь писать про потешку и животных. Напиши, что мы отрабатываем локальные версии.

Она посмотрела на меня. Я на нее. Круадин одобрительно хмыкнул.

– Мне это не нравится, – сказала Текеллина.

– Мне тоже, – сказал я, и это была чистая правда. – Но у людей ответа нет. Круадин, что скажешь?

– Что-то опять у меня нет настроения болтать. И чего я вообще сюда с вами приперся? Лучше бы в Асагене у какой-нибудь дамы в декольте в виде колье уютно отдыхал, а не вот это все.

– Поддерживаю твое стремление, но назад дороги нет. А что за ледяные великаны такие?

– Инеистые.

– Ну хорошо, инеистые. Кто это?

– Это, брат, такая штука… С которой мне очень не хотелось бы связываться. Но дело в том, что эти инеистые – суровые ребята, которые любят климат, подобный здешнему, и работают на одного нашего общего знакомого, который изначально курировал эти территории.

Я помрачнел, понимая, к чему он клонит.

Глава 7

– Предлагаю сбежать, – сказал Круадин.

Мы сидели втроем в комнате Текеллины: я на сундуке в позе мыслителя, Текеллина за столом с бумагами, в задумчивости, Круадин на столе в виде ножа для резки бумаги и в положении единственного здравомыслящего существа в помещении.

– Нет, вы послушайте, – продолжал он. – Идея-то хорошая. Проверенная. Так поступают нормальные люди на протяжении уже многих тысячелетий. В порту стоят корабли, которые, заметьте, имеют свойство плавать. Или, как говорят моряки, ходить. Идут они в разные стороны. В том числе в такие, где нет ни снега, ни королев с осведомленностью, ни бога холодных земель с его инеистой братвой.

– Круадин.

– В Анатее тепло, Рей. Там виноград. И по словам Текеллины, между прочим, там уже закрыли следствие по одному свиному ребру.

– Мы не поедем, – сказала Текеллина, не поднимая головы от бумаг.

– Позвольте узнать почему?

– Потому что я продолжаю вести дело.

– Дражайшая госпожа законница. – Круадин заговорил тем особенно вкрадчивым тоном, каким уговаривают не прыгать крыши. – Ваше дело – исчезновение подростка. Так вот-с, я вам его раскрою прямо сейчас, за две минуты и, заметьте, совершенно бесплатно. Мальчика забрали по приказу матери. Мать при этом, вероятнее всего, действует не по своей воле. За всем стоит существо, которое старше вашей страны и вашей церкви, и оно нам не по зубам. Бинго! Дело раскрыто. Едем домой.

Текеллина отложила перо.

– И как, по-твоему, я напишу это в отчете?

– Ну, изложи литературно.

– Я не могу изложить твою версию, – сказала она, – ни литературно, ни научно. У меня нет ни единого доказательства. У меня есть только слова стражника, который, заметь, были получены незаконно, и он от них отказался; слова герольда, который тоже от них отказался; какой-то там запах сырости в комнате и детская потешка. Ты серьезно? Да с этим меня в Асагене поднимут на смех, а Америдион отстранит от службы – и будет прав, потому что я приехала сюда в поисках похищенного принца, а что привезу? Потешку? Ля-ля-ля, спроси у горбуши… Так?

– У лосося, – поправил Круадин. – Лина душа моя, мальчика-то вы все равно не вернете.

– Значит, я буду пытаться.

– Зачем?

– Затем, – сказала Текеллина твердо, – что мне поручили.

В этом была вся Текеллина. Приказ есть приказ.

Круадин помолчал.

– Хорошо, – сказал он. – Госпожу законницу мы выслушали. Теперь ты, Рей. Тебе-то что мешает? Ты не служишь. Ты чертов консультант и вообще, если мне память не изменяет, числишься наказанным. Тебя сюда сослали, а не назначили. Ты можешь встать и уйти прямо сейчас. Имеешь моральное право.

Я промолчал.

– Рей?

Я промолчал снова, но, кажется, неубедительно.

– Ага, – сказал Круадин. – Ага! Молчим. Обожаю, когда ты молчишь. Ты, дружище, единственное существо на свете, у которого молчание – чистосердечное признание. Спрашиваю прямо: почему ты не уезжаешь?

Вот же зараза.

Текеллина подняла голову от бумаг и посмотрела на меня.

Я мог не отвечать, имел право. Это же не допрос. И я молчал уже секунд десять, и они, эти десять секунд, тянулись как двадцать тысяч лет.

– Потому что она остается, – наконец произнес я.

Где-то за окном лаяла собака.

– Так, – сказал Круадин обиженным тоном. – Хорошо. Прекрасно. Отличный ответ, я бы даже сказал – исчерпывающий. Продолжайте, госпожа законница, ваша очередь говорить что-нибудь неловкое.

– Да заткнись ты, – сказали мы с Текеллиной одновременно.

– Затыкаюсь. Просто хочу, чтобы вы оба помнили: я предлагал лучший выход. За дальнейшее не ручаюсь.

***

Одд выслушал мой вопрос, дожевал, вытер нож о хлеб и только потом ответил.

– Вы спрашиваете, где найти воронов? Да много где. Хотя бы у скотобойни.

– Одд, нам нужен не какой-то. Нам нужен конкретный. Тот. Старый. Ты понимаешь, о чем я. И заметь, мы пошли не к Хильперику. Мы пошли к тебе.

Он поднял на меня глаза, и в них было ровно то же выражение, что и тогда на палубе, когда я стоял босиком у борта, а он рассказывал про тех, кого позвало море.

– Зачем? – наконец проговорил он.

– Спросить хочу, – проговорил я осторожно.

– У старого ворона?

– Именно.

Одд отложил нож окончательно. Некоторое время он смотрел в стол.

– На Крюковом холме, – сказал он. – За осиянными воротами, добираться примерно час пешком. Там ставят виселицы. Там их ставили всегда – при Юфере, при его отце, при чьем-то еще отце, я не помню. Там часто сидит один.

Он помолчал.

– Его не гоняют. – сказал он угрюмо. – Даже мальчишки.

– Какой он? Как мы его узнаем?

– Он неправильный, – сказал Одд. – Узнаете. Или он сам вас узнает.

Крюковый холм оказался голым и бурым. Виселицы на нем были старыми и черными. Вокруг не было ни деревца, ни куста – только вереск, камни и ветер.

Одд довел нас до подножия холмы и остановился.

– Дальше сами идите.

– А вы не пойдете? – спросила Текеллина.

– Не пойду. Плохое это место.

И он сел на камень спиной к холму, лицом к городу, и стал смотреть на дорогу с видом человека, который не хочет лезть не в свои дела.

Мы пошли наверх.

– Дрессированный, – сказала Текеллина на середине подъема.

– Что?

– Если вдруг ворон заговорит, значит дрессированный. Воронов учат говорить. Это вроде несложно. К примеру, у нас в Асагене на рынке продают таких птиц, они «здравствуйте» кричат и «пошел вон».

– Угу, – сказал я.

– Что «угу»?

– Ничего. Согласен. Воронов учат говорить.

Врать я не умею, а вот соглашаться с чужой ерундой мне никто не запрещал.

Он сидел на средней виселице, на перекладине.

Первое, что я подумал: он и вправду неправильный. Не огромный, хотя вороны и так птицы немаленькие, а именно неправильный: какой-то чересчур гладкий, чересчур ровно сидящий, и перья у него лежали слишком аккуратно, как лежит только то, что никогда не мокло и не трепалось. Он был черный, но не так, как черна птица. Так черна дыра в стене.

Мы подошли шагов на десять. Он повернул голову и посмотрел на нас одним глазом.

– Далеко-о, – сказал ворон.

Голос был скрипучий, тягучий, с растянутыми гласными.

Текеллина остановилась. Я услышал, как она втянула воздух.

– Далеко-о забра-ались, – повторил ворон. – Те-е-пленькие. Те-е-пленькие пришли.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здра-авствуйте. – Птица переступила лапами по перекладине. – Что принесли-и?

Так. Сразу к делу. Никаких «кто вы» и «зачем пожаловали». Он и так все знает.

– А что принято приносить?

Ворон склонил голову набок и уставился на мою руку.

– Блестя-щее, – сказал он с непередаваемой нежностью. – Блестя-щее на руке. Отда-ай.

– Это не блестящее, – быстро сказал я. – Это браслет.

– Блестя-щее.

– Он мой.

– Тем лу-учше.

– Так, – сказал Круадин громко. – Так. Стоп. Стоп-стоп-стоп. Уважаемый. Я, конечно, польщен. Но нет.

Ворон замер.

Потом медленно, очень медленно наклонился вперед и заглянул на мою руку сверху, как заглядывают в колодец.

– Оно говори-ит, – сказал он.

– Оно еще и поет, – сказал Круадин. – Но не для вас, как говорится.

– Говорящее блестящее, – с восторгом сказал ворон. – Отда-ай! Отда-ай, отда-ай, отда-ай!

– Нет.

– Отда-ай!

– Слушайте, – сказал я, – уважаемы, а есть что-нибудь еще, что вам подойдет вместо браслета?

– Есть, – сказал ворон.

– Что?

– Но-овости.

Что?

– Новости, – повторил ворон, и на слове «новости» гласные у него перестали тянуться: он произнес его чисто и жадно. – В замок мне нельзя. В дома мне нельзя. Договор. Я снаружи. Я всегда снаружи. Я вижу, как входят, вижу, как выходят, а что внутри – не вижу. Ты живешь внутри. Восемь дней. Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Все, – сказал ворон. – Кто с кем спит. Кто кого боится. Кто плачет один. Что подают на стол. О чем молчат. Все, что внутри.

Текеллина издала слабый звук, похожий на хихиканье.

Сплетни. Древнее существо, которое было старше любого человека в этой стране, сидело на виселице и вымогало у меня замковые сплетни. Потому что ему скучно и потому что его не пускали внутрь старые договоры.

Я битый час рассказывал то, что успел заметить наметанным глазом профессионального вора. Что сенешаль ворует не деньги, а свечи, и стыдится этого больше, чем воровал бы деньги. Про то, что старший конюший и жена оружейника встречаются на сеновале и оба уверены, что об этом никто не знает, а знает весь двор, включая обоих супругов. Про то, что капеллан боится темноты и держит в спальне три светильника. Про то, что Хильперик, оставшись один, разговаривает сам с собой – репетирует речи с интонациями, которые потом на людях не использует. Про то, что королева, когда думает, что на нее не смотрят, кладет ладонь на черную ткань, покрывающую трон, и поглаживает ее.

Ворон слушал не двигаясь. Ни разу не переступил, ни разу не встряхнулся. Только зрачок время от времени сжимался.

– Еще, – говорил он. – Еще.

Когда я закончил, он долго молчал.

– Хорошо-о, – сказал он наконец, и гласные вернулись. – Хорошо. Спра-ашивай.

– Мальчик, – сказал я. – Что ты знаешь про наследника трона, пропавшего два месяца назад из запертой комнаты.

– Не ви-идел.

– Совсем?

– Совсем. – Ворон переступил лапами. – Я снаружи. Ворота не открывались. Стены не перелезали. Никого не выносили. Ни в ту ночь, ни после. Мальчик не выходил из замка.

Текеллина очень тихо спросила:

– Значит, он еще там?

– Он не в за-амке, – прокаркал ворон.

– Вы только что сказали, что он не выходил.

– Не выходил, – согласился ворон. – Но он и не там.

Мы помолчали.

– Ты спроси меня правильно, – сказал ворон с внезапным раздражением. – Ты спрашиваешь, как человек. Я отвечаю, как есть, а ты не слышишь. Он не выходил из замка. Его в замке нет. Значит, вышел не через ворота. Понял?

Отдраенный пол. Запах сырости на третьем ярусе. Холодный мокрый камень там, где должно быть сухо.

– Понял, – сказал я. – А куда его увели?

– Не знаю. Не мое дело. Моя стихия воздух, крыши, поле, дорога, падаль. Под землей и подо льдом – не мое. Спроси у тех, кто старше.

– У кого?

– У ту-ура, – сказал ворон. – В Собачьем бору. Он там живет. Он старше меня и глупее, но он тебя вспомнит быстрее, чем я.

Я успел открыть рот, чтобы спросить, при чем тут «вспомнит», – и не успел.

– Я вот уже вспомнил, – сказал ворон.

Он наклонил голову совсем набок, как это делают обычные птицы, и посмотрел на меня.

И вот тут это случилось. У меня вдруг из моих уст вырвались слова, которых я не знал. Они не были похожи ни на одним из известных мне языков. Они были короткие. Всего три слова. Я не знаю, что они значили, – но интонация была мне знакома. Так говорят «встань и иди».

Ворон дернулся всем телом и спрыгнул на землю к моим ногам, а затем опустил голову.

Секунды две он стоял так.

– Вот так, – сказал он тихо, уже без всякой растяжки. – Вот так ты с нами и разговаривал. Тысячу лет прошло, а тело помнит. Мое тело помнит. Спасибо, теплый. Давно я не кланялся.

И улетел.

Вниз мы шли молча.

– Я же говорила, что дрессированный, – неуверенно сказала Текеллина где-то на середине склона.

Я посмотрел на нее. Она глядела прямо перед собой, и лицо у нее было бледное.

– Дрессированный, – повторила она тверже. – Кто-то держал его при виселицах и учил. А про мальчика он сказал общими словами, что угодно может значить.

– Лина.

– Не надо, – сказала она. – Я знаю, что неправа. Но мне так легче.

– Хорошо.

Мы прошли еще немного.

– Я записала, – сказала она вдруг. – Все записала. Про то, что не выходил из ворот, и про Собачий бор.

Она сжала табличку так, что побелели пальцы.

– Я не знаю, куда я это подошью. Но я записала.

Вот за это я ее и… Так. Стоп. Не сейчас.

Внизу, на камне, сидел Одд и все так же смотрел на дорогу. Когда мы подошли, он встал, оглядел нас обоих и, кажется, что-то для себя решил.

– Живые, – сказал он. – Повезло.

– Одд, – сказал я. – Где Собачий бор?

Он посмотрел на меня очень долго.

– На хлад, – сказал он. – Полдня верхом.

И, помолчав, продолжил:

– Я еду с вами.

– Если вы не хотите, то не надо.

– Я не хочу, – сказал Одд. – Но надо.

Глава 8

Хильперику доложили, что едем осматривать окрестности. Он тут же примчался к нам, сияя как начищенный поднос, и предложил составить обстоятельный перечень достопримечательностей окрестностей Мервельда, каковую он давно намеревался... – и тут Одд молча взял его под локоток, отвел в сторону и что-то сказал. Герольд вернулся бледный и больше помогать не вызывался.

– Что вы ему сказали? – спросила Текеллина.

– Правду, – ответил Одд. – Что мы едем в Собачий бор.

Мы выехали затемно. Одд привел нам лошадей – трех крепких, лохматых и низкорослых животин, совсем не похожих на утонченных анатейских коняшек. Моя кобыла косилась на меня всю дорогу и, кажется, сформировала относительно моей персоны какое-то явно нелестное мнение, но предпочла держать его при себе.

Дорога шла на хлад, вверх, вдоль пересохшего ручья. Земля тут была рыжая и каменистая, поля кончились через час, дальше пошли пустоши.

– Почему бор называется Собачьим? – спросил я.

Одд ехал впереди и ответил не сразу.

– Восьминачальные так назвали.

– А почему они его назвали именно так? Это вообще плохо или хорошо?

– Пес – тварь нечистая, – сказал Одд. – Могилы разрывает, жрет что попало. Даже экскременты. Хуже, чем «пес» человека не обзовешь: скажи мужику «пес» – и он за нож схватится.

Он придержал лошадь, чтобы ехать вровень с нами.

– Вот и назвали так. Чтоб понятно было, куда обычному человеку ходить не надо. Чтобы было понятно, что место это плохое.

– А раньше он как назывался? – спросила Текеллина.

Одд помолчал.

– Вроде как Тарбов бор, – сказал он.

– Как-как? – изумленно переспросила Текеллина.

– Тарбов, – хмуро повторил Одд, глядя перед собой. – Так старики говорят.

Это было очень странно. Пророка восьминачальной церкви тоже звали Тарб, и постоялый двор, в котором я жил уже год, назывался Тарбова обитель, и я, наверное, тысячу раз уже произносил это слово, и оно никогда ничего для меня не значило.

Я оглянулся на свое запястье.

– Что же, теперь многое становится понятным, – тихонько проговорил Круадин, но развивать свою мысль не стал.

Мне же ровным счетом ничего не было понятно. Почему церковники заменили название бора с имени своего главного пророка на «собачий»? Бред какой-то.

Когда я наконец увидел Собачий бор, он показался мне больным. Я не лесник и в деревьях разбираюсь ровно настолько, чтобы отличить то, за которым можно спрятаться, от того, на которое можно залезть.

Не поверите, но однажды мне пришлось прятаться на дереве от бежавшего за мной дома на птичьих ногах. Вспоминаю этот эпизод с ужасом.

С этим лесом явно было что-то не так. Иглолисты и сосны стояли редко, будто их выдергивали через одного. Подлеска почти не было. Под копытами хрустела голая, серая земля, покрытая серым жестким мхом, и мох тоже был какой-то сухой, ломкий.

И тишина. Ни птицы, ни белки, ни хруста в стороне. Тишина стояла не жуткая, а какая-то гулкая: так бывает тихо в доме, из которого вынесли мебель.

– Здесь деревья не рубят, – сказал Одд. – Уже лет двести. И никто, насколько я знаю, сюда не ходит.

– И все равно бор умирает, – сказала Текеллина.

Одд кивнул.

Мы спешились на маленькой поляне, где деревья расступались вокруг груды камней – не то развалин, не то просто наваленных кем-то валунов, обросших лишайником.

И тут я понял, что груда камней дышит.

Присмотревшись, я понял, что это был невиданных размеров тур. Он лежал, подобрав под себя ноги, и был размером с сарай.

Бурый, огромный, с широченным лбом; шкура местами протерлась до кожи, и на боках проступали ребра. Одно ухо было разорвано и давно срослось, но криво. Он лежал, положив голову набок, глаза были открыты, но смотрел он не на нас, а куда-то мимо.

А рога! Рога у него были золотые. Точнее – были когда-то. Теперь это можно было определить только по самому основанию возле головы, где сохранилась узкая полоска, а дальше золото сходило на нет, темнело, серело и к концам становилось просто рогом.

Текеллина рядом со мной беззвучно села на камень. Одд остался стоять.

А вот Круадин сорвался с моей руки, хотя раньше никогда так не делал. Он умел менять облик, умел соскальзывать, умел объявляться там, где его не звали, – но чтобы вот так, без единого слова, слететь с запястья и прокатиться по мху до самых копыт, – такого еще не было ни разу.

– Донн! – закричал он.

Одд остолбенел, глядя на говорящую серебристую змейку, подскочившую к туру, но не вымолвил ни слова.

Огромная голова животного шевельнулась. Она поворачивалась долго. Я успел заметить, что мышцы под шкурой двигались рывками, как бывает с теми, кому движения причиняют боль.

– Омэль, – сказал тур.

Голос у него был низкий, глухой и шел, кажется, не из горла, а прямо из земли под нами.

– Да, друг мой, – сказал Круадин. – Не ожидал встретить тебя здесь. Хотя, кажется, этот мир стал жутко популярным в последнее время.

– Я тоже не ожидал тебя тут встретить. После всех тех событий я хотел найти покой. Ты, как я вижу, тоже не в лучшей форме.

– Не в лучшей? Да я вообще в последнее время то в виде браслета живу, то вообще в виде ножика. В виде ножа для бумаги, Донн! Я тут третьего дня лежал на столе и резал переписку.

– Плохо, – сказал Донн. – Тебе это не идет.

– Кто бы говорил, – огрызнулся Круадин, – сейчас ножики нужнее старых буйволов. – Он помолчал. – Прости, дружище. Я тебя уже мысленно похоронил.

– Меня многие похоронили.

– Я не многие.

– Да, ты такой один. Не обижайся, старый друг.

Они разговаривали еще долго, как болтают два старика, которые не виделись полвека и первым делом выясняют, кто хуже выглядит и чьи болезни серьезнее.

– Мальчишку помнишь? – спросил Круадин.

– Того рыжего? С копьем?

– Его.

– Еще бы, – сказал Донн. – Он у брода семерых разом положил, а потом сел и заплакал. Хороший был, хоть и не дружил головой.

– Все хорошие не дружат с головой.

– Есть такое, – согласился тур.

И только тут он поднял глаза и посмотрел на меня.

Я честно не знал, чего ожидать от гигантского тура. Бросится ли он на меня? Поклонится, как ворон? Скажет что-нибудь такое, от чего у меня опять полезут изо рта чужие слова?

Я был готов ко всему, но только не к тому, что он… обрадуется.

Огромная башка приподнялась. Уши встали торчком. Хвост шевельнулся, ударил по мху раз, другой. Тур потянулся ко мне мордой, и я почувствовал, как от него пахнуло чем-то теплым, травяным, живым, и в этом гигантском умирающем звере вдруг стало столько простой животной радости, что мне сделалось нехорошо.

– Ён, неужели это ты? – спросил меня Донн.

– Я...

– Я очень рад, что ты пришел. – Он попытался подняться. Задние ноги не подчинялись ему; он завозился, качнулся и остался лежать, тяжело дыша. – Ничего-ничего. Ты пришел. Так долго. Я думал, уже не явишься. Думал: все, ты забыл, ушел. А ты вернулся за мной.

Я стоял и молчал.

Скажи что-нибудь, дубина! Скажи ему хоть что-нибудь.

А что я должен был сказать? «Здравствуйте»? Он ждал меня – сколько? Сто лет? Пятьсот? Тысячу? Он ждал бога, а я, мелкий анатейский воришка, стоял перед ним и не помнил его. Совсем. Как будто мне подсунули чужое письмо и требовали, чтобы я узнал почерк.

– Он не помнит, – сказал Круадин тихо.

Донн замер.

– Как это? – в голосе тура звучало искреннее непонимание.

– Вот так. Ему стерли память. Начисто.

– Кто?

– Кубера.

Тур издал звук. Не рев – что-то короткое, сиплое, будто у него в груди что-то сорвалось да так и застряло.

– Одноногий, – сказал он с ненавистью. – Одноногий обманщик.

– Трехногий, – поправил Круадин.

– Ничего, когда-нибудь я оторву этому уродцу пару ног, – сказал Донн. – Будет одноногим.

Тур тяжело опустил голову на мох.

Долго ничего не происходило.

– Спрашивай, – сказал Донн наконец, глухо. – Ты же спрашивать пришел. Все обычные спрашивать приходят. Ты, Ён, стал обычным. Ну так спрашивай.

– Мне сказали, что за ответ надо платить.

– Ворон сказал?

– Ворон.

– Ворон дурак. – Тур закрыл глаза. – Ворону новости подавай, ворону блестящее подавай. А мне не надо. Мне ничего не надо. Мне уже давно ничего не надо. Спрашивай просто так.

– Нет, – сказал я. – Так нельзя. Назначь цену.

Донн приоткрыл один глаз.

– Зачем?

– Затем, что я не хочу быть должен. И я… Хочу помочь тебе.

Это была правда, но не вся, и он, кажется, услышал в моих словах что-то свое.

Он смотрел на меня довольно долго.

– Хорошо, – сказал Донн. – Тогда призови меня, Ён.

– Что?

– Назови меня, – повторил он. – Полным именем. Как звал когда-то. Как сотни лет никто не называл. Служители нового бога зовут нечистью, людишки – быком из Собачьего бора, а полным именем никто не зовет. Я уже сам почти забыл, как оно звучит.

Донн моргнул.

– Назови. И спрашивай сколько хочешь.

Ох. Мать вашу. Как же все сложно.

Я стоял на сером сухом мху посреди умирающего леса, и огромный зверь ждал от меня, когда я назову его по имени.

Я, наверное, мог бы его выдумать. Что-нибудь красивое, длинное, звонкое – ему бы понравилось. Половина торговцев на базаре зарабатывает именно этим – дает звучные имена обычным вещам. Но тур не был обычным.

Я мог бы потихоньку спросить у Круадина, но это тоже было бы неправильно.

Тур просил меня, а не кого-то другого.

– Я не помню, – сказал я.

Донн вздохнул. И этот тихий вздох был хуже рева, хуже удара, хуже всего, что он мог бы сделать. Я почувствовал, как с этим тихим вздохом из него уходит то немногое, что еще теплилось в огромном животном при нашем появлении. Уши сникли, хвост замер, голова безвольно опустилась.

Лес вокруг как будто стал еще более серым и безжизненным.

– Ну, – сказал тур, глядя в мох. – Что ж поделать. Ну и ладно, значит. Тогда иди. Филина спроси, филин смотрит в ночь.

Текеллина у меня за спиной сказала: «Рейнир», – совсем тихо и незнакомым голосом.

Но внутри меня уже что-то менялось. Это было похоже на то, как в прошлый раз, у виселицы, я помимо знаний, помимо памяти сказал что-то Ворону. Только в этот раз слова находились медленнее. Они шли откуда-то из глубины моего сердца. Ошейник стал горячим и стиснул мое горло.

Я не вспомнил имя. Клянусь чем угодно – я по-прежнему ничего не помнил. Но я открыл рот, и имя само соскочило с языка.

– Донн Златорогий, – сказал я. – Бык Зари. Тот, кто идет впереди солнца.

Серый ломкий мох под ногами словно дрогнул и вдруг начал оживать. Деревья шевельнулись, листья и хвоя стали менять цвет с серо-бурого на оттенки зеленого и золотого. В радиусе шагов двадцати вокруг мох стал мягким; на ближней сосне ветки зашелестели, будто изнутри налились соком; и в некогда мертвой тишине вдруг разом что-то завозилось, зашуршало, и где-то наверху – коротко, недоверчиво – свистнула птица.

Золото на рогах Донна поползло вверх. Оно шло от основания к концам – медленно, толчками, как разливается по венам кровь. В буром больном бору вдруг стало свежее и светлее.

Донн поднялся.

Он вставал долго и тяжело, задние ноги все еще дрожали. Но он встал и оказался еще больше, чем я думал.

Позади меня раздался какой-то звук.

Я обернулся.

Одд – молчаливый Одд, который не хотел ехать, и не хотел подниматься на холм с виселицами, – стоял на одном колене на зеленом мху и смотрел в землю.

– Встань, воин, – сказал Донн.

Одд встал. Лицо у него было мокрое, глаза покраснели.

– Мой дед говорил, – сказал он хрипло, с трудом произнося слова. – Я не верил…

– Правильно делал, – хмыкнул тур. – Твой дед умел приврать.

– Спасибо, Ён, – продолжил Донн, обращаясь ко мне. – Ты еще сам не понимаешь, насколько важно то, что ты сейчас сделал. Спрашивай, старый друг! Спрашивай, что ты хотел узнать.

– Донн, – спросил я, – что ты знаешь про похищенного мальчика-наследника трона?

– Немного знаю. – Донн повел могучей шеей. – В бору гудело.

– Что гудело?

– Земля гудела. Какое-то время назад, ночью. Что-то шло внизу. – Он топнул передним копытом, и я почувствовал это ступнями. – Вот тут, глубоко. Под корнями и под камнями. Прошло с хладной стороны на закат и обратно.

– Что это было?

– Не знаю, – ответил Донн. – Не моя стихия. Глубже корней – уже не моя. Но я скажу тебе, о чем ты не спросил, а спросить надо было.

– Говори.

– Они взяли не свое, – сказал тур.

И в лесу опять сделалось очень тихо.

– Есть Договор, – сказал Донн. – Старый. С людьми, приведшими своего бога сюда. Мы – здесь, они – там, и не трогать друг друга. Тысячу лет не трогали. Даже скучно стало. А теперь кто-то из старых их мальчишку из постели утащил. Человечьего.

– И что теперь будет?

– Теперь никто никому ничем не обязан, – ответил Донн, и золото на его рогах коротко полыхнуло. – Понимаешь? Ни мы им. Ни они нам. Тысячу лет все держалось на слове, а теперь у всех руки развязаны. Договор расторгнут.

Я вспомнил слова Мимира. Подслеповатый старик процитировал тогда: «… а буде кто из сторон возьмет не свое, тому другая сторона более не обязана ничем». И он еще сказал, что это, мол, богословская отвлеченность.

Это что же получается – объявление войны что ли?

– Значит, ты тоже можешь вмешаться? – спросил я почему-то.

– Я могу все, – сказал Донн. – Но я очень долго ничего не хотел и одряхлел.

Он опустил голову к самой моей груди, и в его громадном глазу я увидел отражение себя целиком, маленького, испуганного.

– Но ты меня призвал. Полным именем. Поэтому смотри, Ён.

Ён. Мое имя – Ён.

И вот тогда пришло видение. Не картинка, не рассказ, не воспоминание. Просто на один вдох мир вокруг стал другим: не бурый больной бор, а высокая трава по грудь, живая и золотая. Низко и прямо в глаза бьет солнце; и вокруг меня смутные фигуры – я не вижу лиц, я вижу движение, тени, знамена. Подо мной широкая теплая спина, и рога впереди светятся так ярко, что больно смотреть. И я знаю, что все, что мы делаем, – правильно.

А потом – то же поле, и трава уже не золотая, а серая, и солнце низко, и я стою спиной ко всем. Я ухожу. И сзади меня зовут. Я слышу, и не оборачиваюсь.

Я моргнул.

Лес. Зелено-золотистое пятно мха. Тяжелое дыхание.

Меня качнуло. Текеллина оказалась рядом раньше, чем я успел упасть, и молча взяла под локоть.

– Видел? – спросил Донн.

– Немного.

– Больше пока нельзя.

Он сказал это спокойно.

– Заклятие, сдерживающее тебя, больше пока не позволит. Да и твое человеческое воплощение может не выдержать.

– Донн...

– Иди к филину, – перебил тур. – В Совиный овраг, за три перевала на восход. Филин сторожит ночь, филин видит то, что между закатом и восходом. Он расскажет тебе о том, что там внизу.

Донн помолчал.

– Он тебя не любит. Готовься.

– А ты что будешь делать?

– А я пока полежу, – сказал Донн Златорогий. – Нужно обдумать все.

Он опустился на мох – тяжело, но уже не так, как раньше, – и подвернул под себя ноги.

– Вот что, – добавил он, устраиваясь поудобнее. – Когда станет совсем скверно – а я по всему вижу, что станет, – призови меня. Я приду, где бы ты ни был.

– Ты придешь?

Донн не ответил. Он прикрыл глаза.

– Омэль, – сказал он.

– Что? – отозвался Круадин.

– Приходи. Просто так. Вспомним старое доброе время.

– Приду, – сказал Круадин.

– Ты и в прошлый раз говорил.

– В прошлый раз я умер.

– Это отговорка, – сказал Донн. – Отговорки не принимаю.

– Воин, – позвал тур Одда.

– Да, златорогий? – почтительно ответил Одд.

– Твой путь начался. Пройди его с честью.

Одд поклонился.

Обратно ехали в темноте.

Одд молчал всю дорогу и один раз, когда мы остановились поить лошадей, сказал, ни к кому не обращаясь:

– Дед говорил, что бор раньше был золотой.

Текеллина ехала рядом со мной и тоже молчала, а потом вдруг спросила:

– Рейнир, как ты его назвал?

– Донн Златорогий.

– Но до этого ты говорил, что не помнишь его имени.

– Я и не помнил.

– И как получилось, что ты все же назвал его правильным именем? Вспомнил? Придумал?

– Не знаю, – буркнул я. – Я просто знал, как его зовут. Лина. Я не помнил его имени. Я его знал. Как знают, что рука – это рука, а не нога.

Глава 9

До Совиного оврага было три перевала на восход, и мы добирались туда целых четыре дня. Четыре дня – это много. Особенно если один из четверых путников упрямо молчит. Как ни странно, волшебный говорящий предмет Одда нисколько не удивил. Он снова дал слово, что ничего не расскажет Хильперику, и больше эту тему не затрагивал.

Круадин молчал с самого Собачьего бора. Не обиженно, не демонстративно – он просто перестал вмешиваться. Раньше он не мог пропустить ни одной глупости, сказанной в радиусе слышимости; теперь мы шли по камням, Текеллина спорила с Оддом о том, как правильно готовить рыбу, а мой браслет лежал на запястье холодным и тихим.

На третий вечер я не выдержал.

– Ты злишься?

– Нет, – сказал Круадин.

– Ты со мной не разговариваешь.

– Я думаю.

– О чем?

– О том, что будет послезавтра, – сказал он и опять замолчал.

Замечательно. Просто замечательно.

На четвертый день, к вечеру, мы поднялись на последний перевал, и внизу открылся овраг. Он был узкий, длинный и заросший так густо, что дна не было видно совсем. По дну бежала вода – я ее не видел, но слышал: ровный, негромкий звук, какой бывает у ручья, который течет по камням очень давно и уже проложил себе удобное русло.

Солнце садилось за спиной. Тени от нас легли вперед, вниз, длинные и тонкие.

– Ночевать тут не будем, – сказал Одд.

– Почему?

– Потому что он не выйдет днем. А если мы тут ляжем – он придет к нам сам, пока мы спим. – Одд поправил перевязь. – Лучше уж мы к нему.

Мы спустились в овраг, когда стемнело.

Когда мы в полутьме наконец увидели филина, тот не сидел на ветке.

Я почему-то был уверен, что он будет именно сидеть на ветке. У ворона была виселица, тур сам по себе был громадным, и я ждал, что и здесь будет что-то такое, на что можно смотреть снизу вверх.

Филин сидел на земле прямо посреди тропы, боком к нам, в трех шагах, и был ростом мне по грудь.

Немаленькая такая птичка.

Он был серо-бурым, с рябью, и напоминал древесную кору. Перья на груди лежали так плотно, что казались чешуей. Головы он к нам не поворачивал.

Мы остановились.

Он молчал.

Мы стояли, наверное, сотню ударов сердца – и он все молчал, и не двигался, и ручей внизу журчал, и больше не было ни звука вообще. Ни ветра, ни шороха листьев, ни стрекотания сверчков. Даже наши лошади наверху, на краю оврага, перестали переступать.

Потом он повернул голову.

Не тело – только голову, и повернул ее дальше, чем может повернуть шея у чего бы то ни было живого, так что филин смотрел на нас, а грудь по-прежнему смотрела в сторону.

Глаза у него были желтые и совершенно круглые, и в них не было зрачков – то есть были, но такие мелкие, что казалось, будто их нет.

– Пришел, – ухнул филин.

Голос был тихий, ровный, без всякого выражения. Так говорит человек, читающий вслух список.

– Пришел, – согласился я.

– Уже три дня знаю, что придешь. Слышал, как идете. Вы шумные. – Он моргнул, медленно, одним веком снизу вверх. – Женщина боится. Воин боится, хоть и не показывает. Ты не боишься. Зря.

– Мне сказали...

– Тур сказал. Знаю. Тур со мной не разговаривает четыреста лет, но весточки ко мне посылает. – Еще одно медленное моргание. – Спрашивай.

Так. Без торга? Без цены? Не верю.

– А что вы хотите за ответ?

– Ничего, – сказал филин. – Я сначала спрошу. Потом ты.

– О чем?

– А есть разница? – поинтересовался филин.

И вот тут я понял, что влип.

– Не отвечай ему, – выпалил Круадин вслух своим голосом, впервые за четыре дня. – Рей. Молчи. Ты имеешь право не отвечать на его вопросы.

– Имеет, – согласился филин, не поворачиваясь к нему. – Но не станет. Он не любит молчать, когда его спрашивают. Он тщеславный.

Обидно. И, к сожалению, точно.

– Первое, – сказал филин. – Кто твой отец?

– Не знаю.

Пауза.

– Ложь? – сказал филин с легким интересом. – Нет. Не ложь. Ты и правда не знаешь, то есть не помнишь. – Он моргнул. – Забавно. Тебя лишили даже этого.

– Он не знает, потому что ему стерли память, – сказал Круадин – Спрашивать бесполезно. Давай сразу к делу, старый.

Филин повернулся ко мне всем корпусом.

– Я слышу знакомый голос, – сказал филин ровно. – Я сторожу то, что «между». Между словом и тем, кто его сказал, – тоже между. Омэль, не лезь не в свое дело. Мне нужны его ответы, а не твои.

Круадин замолчал.

– Второе, – сказал филин, снова поворачивая голову ко мне. – Ты знаешь, что ты не человек?

– Знаю.

– Кто ты?

Я открыл рот и обнаружил, что не знаю, как это сказать вслух. При Текеллине я про это никогда не говорил, а при Одде и подавно.

– Он Делатель, – сказал Круадин устало. – Он создает миры. Доволен?

– Пусть сам скажет.

– Я делаю миры, – сказал я.

Одд за моей спиной шумно вдохнул.

– Ты сам не веришь в свои слова. Но ты и в правду делал. Теперь ты вор. Что ты крадешь?

– Все, что плохо лежит.

– Хорошо, – сказал филин, и я, хоть убей, не понял, о чем он.

– Третье, – сказал филин. – Ты солнечный?

– Что?

– Солнечный, – повторил он терпеливо, как повторяют слабоумному. – Свет. Верх. Тепло. Ты оттуда?

Я вспомнил золотую траву по грудь и рога, на которые больно смотреть.

– Наверное, – сказал я.

– Не «наверное». Ты солнечный, но наполовину. Я это вижу, у меня для этого глаза. – Он моргнул. – Тебя тошнит по ночам, но ты не знаешь, отчего.

– От чего же это?

– От второй половины тебя самого, – сказал филин и надолго смолк.

Ручей внизу журчал. Где-то очень далеко, за перевалом, крикнула какая-то птица и осеклась.

– Не надо, – сказал Круадин.

– Четвертое, – сказал филин. – Кто твоя мать?

– Он не знает! – сказал Круадин громко. – Он не знает, ты слышал, он не помнит своего отца, откуда ему знать мать?

– Отца он не помнит, – согласился филин. – Но мать он знает.

– Он не помнит.

– Вспомнит, – сказал филин. – Другое же вспомнил.

Я стоял на тропе в темном овраге и слушал, как Круадин вступается за меня перед птицей. И слышал, что он проигрывает.

– Зачем тебе это? – спросил я филина.

Он повернул голову набок, так что круглый глаз оказался внизу.

– Хочешь знать, что под землей? – сказал он. – Ты пришел спросить, куда унесли мальчишку. Так знай: под землей – вода. Под камнем, под корнем, подо льдом – вода. Кто хочет спуститься вниз, следует через воду. Ты это понимаешь?

– Понимаю, наверное.

– Не понимаешь, – сказал филин. – Вода – это не просто вода. У воды есть хозяйка. И у нее есть имя, и это имя ты знаешь, потому что это имя твоей матери.

Текеллина у меня за спиной охнула: «Что?»

– Ты наполовину оттуда, – сказал филин, и голос у него оставался все таким же спокойным, ничуть не злым, и от этого по телу побежали мурашки. – Наполовину солнце и наполовину темная вода. Так бывает. Это не грех, это происхождение. Просто с тобой были вежливы и не обсуждали твою двойственность. Тур был вежлив. Ворон был вежлив, хотя ты ему и не нравился. А я не буду.

– Почему?

– Потому что я не люблю тех, кто наверху, – сказал филин просто. – Они приходят, сияют, устанавливают свои правила и уходят. А ночь остается мне. – Он моргнул. – И потому что ты ходишь весь такой правильный, сияющий, сражаешься с нижними, брезгуешь ими. И все это очень красиво выглядит, пока не вспомнить, чье молоко ты пил. Вспомни.

Я молчал.

Тафиасса. Оксена. Дипоэна. Я сражался с ними, и был уверен, что поступал правильно. Я и сейчас был уверен.

И при этом...

– Ты покраснел, – сказал филин с удовлетворением. – Хорошо. Значит, дошло.

– Довольно, – отрезал Круадин.

– Не довольно. Мне нужна плата. Я сказал, что сначала спрошу. Я спросил.

Филин выпрямился, и оказалось, что он выше, чем я думал.

– Плата такая: назови ее. Полным именем. Вслух. Здесь и сейчас.

– Нет! – закричал Круадин.

– Тогда уходите.

– Мы уйдем.

– Уходите. – Филин отвернулся, показывая нам свой пернатый бок. – Мальчик ваш подо льдом. Лед не даст ему умереть и не даст ему стать старше. Он там уже два месяца, и он не спит. Идите. Ему там, наверное, хорошо.

Текеллина рядом со мной издала звук.

– Что вы сказали? – спросила она.

– Он не спит, – повторил филин, не оборачиваясь. – Идите, идите.

Я почувствовал, что Круадин тянет меня за запястье, но остался на месте.

– Рей, – сказал Круадин тихо. – Рей, послушай меня. Один раз. Просто послушай.

– Я слушаю.

– Не зови ее. Не надо.

– Почему?

– Потому что она придет, – сказал он.

Вот и все. Ни шутки, ни присказки, ничего.

– Круадин, нам надо вытащить принца.

– Я знаю.

– Тогда объясни мне, почему нельзя называть имя матери.

– Не могу.

– Не можешь или не хочешь?

Он помолчал.

– Не хочу, – сказал Круадин.

И вот тут я разозлился по-настоящему. Впервые за всю дорогу я был зол не на филина, не на Текеллину, не на Одда, а на него. Он знал. Он промолчал в покоях принца, похолодел в тронном зале, молчал у виселицы. Он не сказал мне ни слова, ни разу, ни о чем – и сейчас, когда речь идет о спасении мальчишки, он говорит: не хочу.

– Тогда я назову имя, – сказал я.

– Рей.

– Я скажу, Круадин.

– Ён! – Он крикнул, чего еще на моей памяти не случалось. – Ты не понимаешь, что ты сейчас делаешь. Ты не помнишь. Ты ничегошеньки не помнишь, и поэтому тебе легко. А я помню все, у меня память в порядке, мне ее никто не стирал, и я тебе говорю: не надо.

– Тогда расскажи мне, что ты помнишь.

– Нет.

– Тогда посторонись, – сказал я.

Он замолчал.

Я повернулся к филину.

Он уже смотрел на меня и слушал нашу перепалку с Круадином, и по нему совершенно нельзя было понять, доволен он или нет.

В этот раз имя пришло быстро, легко, почти радостно – так произносишь то, что очень долго хранил в себе, и наконец можешь выразить вслух.

Ошейник стиснул горло раньше, чем я открыл рот. Он раскалился так, что я задохнулся. Меня согнуло. Я слышал, как Текеллина что-то крикнула, как Одд шагнул ко мне, – и все это было где-то далеко.

Ошейник не хотел, чтобы я это вспоминал.

Ах вот как. Вот, значит, как? Ну ладно.

Я разогнулся. Кожа на горле уже, наверное, шла пузырями, и во рту стоял вкус горелого, и я произнес – сипло, но громко, на весь овраг:

– Иара. Госпожа Вод. Та, что обнимает.

Ошейник мгновенно расслабился. И ручей внизу – тот ровный, негромкий, привычный ручей, который журчал тут, наверное, тысячу лет по проторенному руслу, – остановился. Не иссяк. Не смолк. Просто остановился. Мгновенно, весь, будто кто-то положил на него ладонь.

Тишина в овраге сделалась другой, будто кто-то шикнул, чтобы все прислушались. Мы стояли, не дыша.

Вода хлынула снова.

– Услышала, – сказал филин.

Он сказал это без всякого торжества, деловито, как отмечают, что письмо ушло с почтой.

– Теперь спрашивай.

Я не сразу смог говорить.

– Мальчик, – сказал я наконец. – Где он?

– Я же сказал – внизу, подо льдом. Спрятан во льду, за камнем. Я тебе больше ничего не скажу, потому что не знаю. Знает тот, кто летает над водой и над горой. Иди к орлану, на Три Клыка, это на закат отсюда, два дня. –

Филин моргнул.

– Но смотри, он тебя не помнит.

– А вниз-то нам как попасть?

– Через воду, – сказал филин. – Я же говорил. Через воду и никак иначе.

Он беззвучно расправил огромные крылья и добавил, глядя мимо меня, куда-то в темноту:

– Ты уже позвал того, кто тебя проведет. Не благодари.

И взлетел.

Он поднялся вертикально, между стенами оврага, и не издал при этом ни единого звука – ни хлопка, ни шороха.

Наверх мы поднимались молча.

У лошадей Одд остановился, посмотрел на меня в темноте и сказал:

– Шея.

– Что?

– Шея у тебя обожженная. – Он полез в мешок, вытащил тряпицу, смочил из фляги. – Держи. Не трогай пальцами.

Я взял.

– Одд, – сказал я. – Вы слышали, что там говорилось.

– Слышал.

– И?

Одд затянул подпругу.

– Мой дед, – сказал он, – говорил, что у всякого старого рода есть родня, которую за стол не сажают.

Он проверил ремень и не обернулся.

– У меня вот родня по матери – горцы. Так что я, господин Рейнир, не тот человек, который станет вас этим попрекать.

Горцы? По матери? И что?

Я хотел спросить его, что он имел в виду, но Одд уже вел лошадь к тропе.

Текеллина ехала рядом со мной и долго не говорила. Потом сказала:

– Круадин, она и вправду придет?

– Теперь уж точно, – проговорил Круадин упавшим голосом.

– Рейнир позвал свою мать, – сказала Текеллина медленно, будто пробуя слова на прочность, – на помощь. Чтобы она провела нас туда, где лежит замороженный ребенок. Его мать – хтоническое божество?

– Да.

– Да что ты будешь делать? Я же не подошью это ни к какому делу.

– Знаю.

Она помолчала.

– Рейнир, а то, что птица говорила, – сказала она, – про две половины. Ты знал?

– Нет, – проворчал я.

– И как оно?

И вот тут я снова задумался. Потому что филин был прав, и я действительно покраснел, и мне действительно было мерзко от того, что я в глубине души представлял себя кем-то чистым, светящимся, кто спасает мир от чудовищ, древних монстров. И тут выяснилось, что моя божественная мать, которую я не помню, к этим самым древним монстрам имеет непосредственное отношение.

– Неожиданно, – сказал я честно.

Текеллина неожиданно фыркнула.

– Знаешь, – сказала она, – если бы ты сказал что-нибудь красивое, я бы тебе не поверила.

Круадин на моем запястье молчал всю ночь, и весь следующий день, и я знал, что он не спит – он никогда не спит, – и что он слышит каждое мое слово.

Он заговорил только на вторые сутки, когда впереди показались Три Клыка.

– Я хочу, чтобы ты запомнил, – сказал он. – Я был против.