Рождение и путешествие фотонов.

Глава

Он снова рванулся вперёд — и тут же упёрся в невидимую стену. Не стена, конечно, а просто атом, тяжёлый и плотный, который даже не заметил, что задел его.

Фотон скользнул в сторону, будто его толкнули плечом в толпе, и тут же его снова подхватило: где то рядом ещё один атом дрогнул, столкнулся с соседом — и вспыхнул новый свет. И в этой вспышке он на мгновение стал ярче, будто обрадовался: «Вот он, просвет!» — но просвет тут же затянуло, и его опять закрутило в водоворот толчков. Рядом с ним рождались и гасли другие фотоны.

Один мелькнул и сразу пропал, будто и не было его вовсе. Другой будто зацепился за что то, задержался чуть дольше, будто пытался осмотреться в этом хаосе, — но и его быстро затянуло в общий поток. Они не разговаривали, не звали друг друга, да и не могли: здесь не было ни слов, ни тишины, ни даже мысли. Только движение, только толчки, только бесконечное «толкнули — отскочил — толкнули снова». И всё это повторялось миллионы раз.

Каждый раз, когда его поглощали, он будто на долю мгновения переставал быть собой, растворялся в этой плотной жаре, а потом снова появлялся — уже чуть чуть другим, чуть менее ярким, чуть более усталым, хотя усталости тут тоже не существовало. Просто каждый такой толчок забирал крошечную частичку его света, будто вытирал его краем рукава, пока он пробирался сквозь эту давку. Для него весь мир был вот этой толчеёй, где нельзя остановиться, нельзя оглянуться, можно только лететь, отскакивать, снова лететь — и надеяться, что однажды путь не сомкнётся перед ним, а наоборот, расступится хоть на миг. В этом месте даже не было понятия «тихо» или «громко» — только бесконечное давление, жар и движение.

Каждый атом здесь жил своей торопливой жизнью: толкался, сталкивался, вспыхивал и гас, и в этих вспышках рождались новые фотоны — сотни, тысячи каждую долю секунды. Одни появлялись и тут же растворялись, будто их и не было. Другие пытались удержаться, хоть на миг зацепиться за свободное пространство, но пространство не держалось: оно сжималось, уплотнялось, снова рвалось — и всё начиналось заново. Он не умел считать эти столкновения. Не умел запоминать, сколько раз его уже поглощали и снова выпускали. Для него не существовало «раньше» и «потом» — только этот сплошной поток толчков, в котором нельзя было ни остановиться, ни оглянуться.