Первый рейд
Илья Ветов

© Илья Ветов, 2026

ISBN 978-5-0070-8586-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Сегодня в баре практически безлюдно. Просторное, унылое помещение подсвечивается блёклым светом. За отдельными столами ютятся группки уставших бродяг — они вечерами собираются, чтобы выпить за очередной прожитый день, пересказать кучу однотипных историй или просто посидеть за стаканом.

В углу дребезжит старый проигрыватель, трещит по швам, готовый уже отдать свою душу, но что-то продолжает его держать в этом мире. Он поёт помехами — заунывным голосом. Крутит одну и ту же пластинку, пока не надоест, и очередной посетитель своими жирными руками не сменит её на такую же унылую и сотни раз прослушанную.

В общем это заведение не отличается от других, но отчего-то именно тут я чувствую себя более-менее спокойно. Уютно, что ли, хоть и по-своему. Можно спокойно провести время, не отвлекаясь на мордобои и прочие проявления невоспитанности и бескультурья, которые преследуют нашего выпевшего человека испокон веков. Даже когда от цивилизации не осталось и следа, таких людей не стало меньше — а, казалось, стало даже больше.

Порядка нет, закона нет. Люди взяли всё в свои руки, и в некоторых местах теперь возможно существовать. Почему всё так произошло, не ответит даже самый смышлёный: вечные споры на этот счёт продолжаются по сей день. Вирус, война с использованием биологического оружия — теорий много, но правда остаётся одна.

Человек — такая скотина, хуже таракана: переживёт любой армагеддон и будет строить порядок на костях бывшей империи. Пока снова не разрушит всё до основания — такова цикличность истории. Мы строим, чтобы в конечном счёте забыть, из какого дерьма выбрались, и погрузить наш шарик в новый круговорот отчаяния и страданий. Ну а пока мы заново отстраиваем — понемногу, медленными шажками, но строим.

Я сижу у стойки в баре с лаконичным названием «У Тимофея». Сам Тимофей стоит за стойкой и листает затёртый до дыр журнал, на страницах которого ещё в былые времена размещали пробники духов — таких вонючих, что даже спустя десяток лет запах всё ещё держится.

Справа, положив лицо на скрещённые руки, спит какой-то юный парнишка — не старше двадцати лет.

Бармен заботливо подливает рюмку за рюмкой; я пью, не отказываюсь. Добрый он сегодня, приветливый — подливает, даже если я его не прошу. Странное поведение, если знать нашего вечно угрюмого Тимофея, который на неудобные вопросы привык отвечать строгим взглядом исподлобья. Будь ты хоть трижды прожжённым до костей рейдером, ветераном, каких свет ещё не видывал, — для Тимофея ты всё равно будешь наивным сопляком.

— Когда пойдёшь? — говорит Тимофей.

Я отрываюсь от стакана, поднимаю глаза, всматриваюсь в щетинистое, словно наждачное полотно, лицо.

— Завтра.

— Не устал?

— Нет. Не устал.

— Пацана с собой возьмёшь? — кивает он на спящего парня.

— На кой чёрт он мне там нужен?

— Пропадёт в одиночку.

— Такова наша реальность.

Бармен косится на что-то бубнящего во сне парнишку, приблизился, перешёл на шёпот:

— Ладно тебе, потаскай его с собой. Глядишь, и пригодится. Ты же не можешь всю жизнь один туда ходить, а тут будет кому спину прикрыть.

— Что-то не помню, чтобы ты впрягался за кого-то раньше. Что поменялось? Кто тебе этот пацан?

Тимофей отпрянул, принялся лениво вытирать стойку грязным полотенцем.

— Отца я его знал. Хорошим мужиком был, пока не пропал. Я ему обещал, что, если того не станет, найду парню хорошего наставника, который поможет. А этот дуролей…

Тимофей снова покосился на пацана, поморщился, продолжил:

— А этот дуролей всё в город рвётся. Тут бы осел, на благо трудился — нет, его туда тащит. Весь в отца, ей-богу. Это сейчас его на выходе ловят, но в один день же ускользнёт — и поминай как звали. Ты же десятки раз ходил и возвращался — и по сей день возвращаешься. Взял бы парня с собой — не убудет.

Между нами повисает неприятная тишина. Тимофей пытался делать вид, что он просто из вежливости хочет повесить на меня эту потерянную душу, а я вглядывался в совсем юного парня со светлыми короткими волосами, одетого по-нашему — в старое армейское снаряжение, которое тут переходило от отца к сыну и дальше. Новой одежды давно не производили, а то, что осталось, пытались носить бережно — насколько это позволяли условия.

— Ну так что? — говорит бармен.

Я провожу ладонью по затылку, оценивая парня. Так прикинуть — сложно, на что он годен. Комплекцией не вышел: на бугая под два метра ростом не тянет, на силача тоже не претендует. По захлебнувшемуся в коррозии старинному ТТ на поясе — тому, что ещё наших дедов видел, — можно предположить, что и стреляет он так себе.

Но отчего-то бросать парнишку на произвол судьбы не хотелось. Видел я таких потерянных: сначала побираются, а потом уходят в руины — и никто их больше никогда не встречает. Пропадают без следа.

Я ещё раз взъерошил волосы на затылке и выстучал пальцем по дереву рваную дробь.

— Возьму на одну вылазку, чёрт с ним. С тебя магарыч, если вернёмся.

Бармен оживился, с размаху опустил полотенце на голову парнишки.

— Вставай, пьянчуга! На вылазку пойдёшь с опытным человеком.

Тот лишь вяло отмахивается, бубнит едва слышно:

— Дядька Тимофей, отстань… Ещё десять минут.

— Какой ещё «отстань»? Поднимайся, говорю!

Он продолжает обхаживать парня тряпкой, а я сижу, ухмыляюсь, поглядывая на эту картину. Парнишка наконец не выдерживает и со стоном поднимает заспанное красное лицо с отпечатком рукава.

— Всё, всё, встаю, встаю, хватит.

— То-то, — говорит Тимофей. — Знакомься, это Фаренгейт. Сегодня с ним пойдёшь.

— Слышь, а на кой хрен мне с ним идти? Я и один неплохо хожу. Вчера вон на три сотни принёс — и, как видишь, жив-здоров.

Бармен снова замахнулся полотенцем.

— Тебе их мужики на выходе из поселения дали. Кого ты обмануть пытаешься?

Застыдившийся парень отворачивается от Тимофея, пряча лицо.

— Да ничего не подарили, сам заработал…

— Ну-ну. Сам он заработал.

Я поднимаюсь, шуршу в кармане мелочью, вытаскиваю горсть банкнот и кладу на стойку.

— Буду в восемь утра ждать у ворот. Если через пятнадцать минут не увижу — пойду один.

— Я ещё ни на что не согласился!

Тимофей дёрнул парня за грудки, чуть не закидывая его себе за стойку.

— Слушай, ты, сопляк, от таких предложений не отказываются! Я твоему отцу пообещал позаботиться о тебе, но это вечно продолжаться не может. Ты уже должен вставать на ноги и вытирать свои сопли самостоятельно. А Фаренгейт — бродяга матёрый: с ним тройку ходок сделаешь — глядишь, уже ссаться перестанешь перед воротами.

Парень сжимает зубы, хватает за кисть бармена и с силой рвёт себя обратно. С хрустом воротника он всё же высвобождается и с грохотом падает на задницу, привлекая внимание всего бара. Любопытные захмелевшие головы в один миг повернулись в нашу сторону.

— Ты кто такой, чтобы решать за меня, как мне лучше?! — кричит он.

Вскакивает на ноги, красный как рак и злой, как тот степной волк, — только этот волк немного поменьше и больше походил на зашуганную мышь.

— Я не просил мне сопли подтирать! — продолжает. — Батя его попросил… Да плевать мне и на тебя, и на того отца!

Тимофей нагибается через стойку и лепит ему хлёсткую оплеуху. Вокруг тут же загоготали.

— Сучонок неблагодарный! Твой отец был святым человеком!

Парень затих, надулся, как волк на крупу, обводит взглядом зал, пытаясь найти хоть в ком-нибудь поддержку, тут же сжался: по залу гремит хохот, посетители не скрывают веселья. Парень потупился, сглотнул ком и пробормотал тихое:

— Ну и пошли вы все к чёрту.

И вышел, хлопнув дверью, с громким дребезгом стекла в раме. Бар затих, а в наступившей тишине в углу кто-то неловко кашлянул.

Тимофей с яростью трёт дырку в стойке, цедит сквозь зубы:

— Ну ничего, прибежишь ещё, пожрать попросишь, бестолочь малолетняя!

Я усмехнулся, засунул руки в карманы штанов и поплёлся на выход — готовить снаряжение и высыпаться. На улице всё та же грязь, редкие прохожие с уже привычными недовольными мордами и серое неприветливое небо, захватившее в свои объятия и без того тусклый солнечный свет.

В общем, наш небольшой военный посёлок на окраине города Торфяновск… Почему именно такое название? Догадаться несложно: он построен в окружении сплошных торфяных болот, лесов, озёр и рек. Как говорили старые вояки — из тех, кто ещё помнит эти места не в руинах, — «к городу на танке хрен подползёшь».

Так и было. После вопроса «Где ты живёшь?» всегда шёл следующий: «А что, такой город вообще существует?»

Существует, вон он за колючкой стоит, на посёлок смотрит… мутными, мёртвыми глазами — в паре километров к востоку.

А тут колючка, вышки, крестьяне, у которых забрали вилы и всучили автоматы. Романтика мира после — во флаконе тревоги и отчаяния. Каждый выбрал, что ближе по душе: кто-то осел, занимаясь ремеслом, кто-то в охрану подался, кто-то за ворота шастает по бетонным лабиринтам в поисках разного добра, а кого-то этот мир пережевал и выплюнул — как вон того мужичка у офицерской пятиэтажки. Сидит скрученный, потрёпанный, словно со стаей собак сцепился и проиграл, жалобными глазами на прохожих смотрит. Да, если так разобраться, романтикой тут и не пахнет: люди живут как могут, рожают новых людей, чтобы уже и те жили, насколько сил хватит.

Поколение за поколением тянет на себе груз ошибок — тех, что нам деды на плечи уложили и сказали: «Неси». А мы и тащим. Что ещё остаётся делать? «Вы не справились — мы справимся. А если и мы не сдюжим, наши дети разгребут.

Короче, справимся, никуда не денемся. Только найдём, как весь этот бардак исправить. Поднатужимся — и вот уже через пару поколений люди даже не вспомнят, как дядька Фаренгейт за вас, с ходячими трупами, бился, бегал по пустынным улицам, чтобы вам солнце над головой светило и не гасло. А наше пока пускай на паузе постоит.

Я ещё раз всмотрелся в затянутое небо и, отщёлкнув окурок, зашёл в свой скромный подъезд. Через пять минут я уже опустился на кровать, подминая под своё тело холодное одеяло, не помнящее женского тепла.

Пока что — спать. А планы оставлю на завтра, как и подготовку снаряжения. Пускай всё будет там, в завтрашнем дне, — останется проблемой будущего меня. Сегодняшний я слегка перебрал и хочет заглянуть в гости к беспамятству, чтобы хоть одну ночь не помнить, каково это — существовать, бояться, надеяться на лучшее завтра, которого, может, и не настать.

2

Сломал бы руку, которая мне вчера подливала, — как же голова болит! Я поднимаюсь с кровати и ещё с минуту смотрю на узорчатый ковёр под ногами. Настенные часы положили стрелки на пол седьмого. Если брать в расчёт, что я лёг часов в семь вечера, то поспал я прилично — и это отнюдь не радует, а, наоборот, загоняло раскалённые железнодорожные костыли поглубже в душу.

Шагаю в ванную, умываюсь, готовлю завтрак из пятёрки яиц, наливаю чай и замираю с вилкой не донеся её до рта. Узорчатый ковёр уступает место более интересному объекту внимания — рваной, свесившейся обоине в прихожей. Я задерживаю на ней взгляд, унимая стук в голове.