Дарья Светаева
Обопрись на меня

Глава 1

— Руку, — говорит Игорь.

Я протягиваю запястье. Он достаёт из кармана бархатную коробочку — браслет, широкий, тяжёлый, с камнями. Третий за год.

— Игорь, у меня же есть...

— Этот лучше. — Он застёгивает замочек сам, аккуратно, почти нежно. Проводит большим пальцем по кромке браслета — там, где под золотом заканчиваются мои ожоги от карамели. — Вот. Теперь рука как рука. Моей жене есть чем гордиться, кроме шрамов.

Он улыбается мне в зеркало. Крупный, широкоплечий, из тех мужчин, что в сорок только матереют: тяжёлый подбородок, седина на висках — благородная, будто нарочно уложенная, — и руки, которые никогда в жизни ничего не роняли. Рядом с ним я в зеркале маленькая, тёмно-русая, с косой, свёрнутой на затылке, и с этими вечными широкими браслетами на запястьях. Игорь любит повторять, что я «миниатюрная». Мама называла это иначе — «мелкая, в отца, а тот сбежал». Я где-то посередине.

Он правда доволен — я же вижу. В его мире это и есть «люблю»: увидел изъян — закрыл. Дорого закрыл.

— Спасибо, — говорю я зеркалу.

— Улыбайся сегодня. — Он поправляет мне бретельку так, будто закручивает вентиль. — Все должны видеть, что у меня всё лучшее.

Всё лучшее — это кейтеринг за восемьсот тысяч, квартет со скрипками и я. В платье цвета «шампань», которое выбрал он. Мне идёт вишнёвый, но вишнёвый, по словам Игоря, «для женщин, которые хотят внимания». А зачем мне внимание. У меня всё есть.

У меня правда всё есть. Мама, ты бы видела: сорок гостей, дом, муж не пьёт. «Найди нормального мужа, Аська, чтобы не жить как я» — я нашла, мам. Я справилась. Это моя мантра на сегодня — и на прошедшие шесть лет.

Весь день у меня дрожат руки. С руками так: они у меня дрожат перед гостями, перед звонками, перед Игоревым «нам надо поговорить». Не дрожат они в одном-единственном месте — над плитой. Сегодня в три ночи, над сотейником с карамелью, они у меня были спокойные, как у хирурга.

Кейтеринг привёз горячее, закуски, официантов и лебедей из фуа-гра. Десерты они тоже привезли — красивые, ровные, «картон с сиропом», как говорит Игорь. Их коробки так и стоят нераспакованными в гараже.

Потому что на столах — мои. Шестьдесят птифуров, испечённых этой ночью, пока Игорь спал. Гости запомнят именно сладкое — это мои слова, только я их никому не говорила. Скажу, что кейтеринг. Все довольны: гости хвалят «ресторанное», Игорь не морщится от слова «жена напекла», а я... я просто знаю, что это моё. Мне хватит. Шесть лет хватало.

— Асенька, солнышко! — Лариса Пална, жена его партнёра, ловит меня за локоть. — Ну как ты? Всё хорошеешь на домашних харчах? Смотри, какой браслетище! Вот же любит.

— Любит, — улыбаюсь я.

Улыбка у меня отработанная, номер люкс: тёплая, чуть виноватая. Виноватая — обязательно. Незанятая делом женщина должна быть немножко виновата — этому меня научил не Игорь даже. Этому меня научила я сама, году на втором. Так проще.

— А это что за прелесть? — Лариса Пална тычет шпажкой в птифур на моём подносе.

— Солёная карамель на груше, — говорю я быстрее, чем успеваю прикусить язык. — Груша карамелизуется в сотейнике, потом...

— М-м-м! Откуда возили?

— Кейтеринг, — отвечаю я.

Мантра, Ася. У тебя всё есть. Разноси.

Я разворачиваюсь с подносом — и не замечаю ступеньку у террасы, потому что засматриваюсь на гостя, которого не знаю. Высокий, выше Игоря на полголовы. Тёмные волосы, коротко, с ранней сединой у висков — но не благородной, как у мужа, а какой-то усталой, заработанной. Смокинг сидит так, что ясно: этому человеку не жмёт нигде и никогда. А ещё у него руки не гостя — крупные, с коротко срезанными ногтями и белёсой полосой давнего ожога на тыльной стороне ладони. Такие руки я знаю. Такие руки бывают у тех, кто стоит у плиты, а не сидит за столом.

Каблук уезжает. Поднос кренится. Шестьдесят минус двенадцать птифуров начинают долгий торжественный полёт.

Ладонь. Одна — под поднос, вторая — под мой локоть. Жёстко, точно, без суеты. Как будто человек всю жизнь только и делал, что ловил падающих женщин с кондитеркой.

— Осторожно, — говорит он. — Было бы преступление.

— Уронить меня?

— Уронить это. — Он кивает на птифуры. И смотрит. Не в вырез платья — на мои руки. Долгую, неприличную секунду — на новый браслет, из-под которого выглядывает старый белый шрам. — Хотя вас, пожалуй, тоже.

Сердце делает глупость. Маленькую, размером с птифур.

Я — замужняя женщина. Я — счастливая замужняя женщина, у которой всё есть.

— Дмитрий Андреич! — Игорь уже рядом, рука хозяина ложится мне на поясницу, как печать на документ. — Вижу, познакомились? Моя жена.

— Не представилась, — говорит Дмитрий Андреич и берёт с подноса птифур. Так, будто это дегустация, а не светская вежливость.

Ест он молча. Две секунды. Три. У меня потеют ладони: соль на карамель я клала на глаз. Крупную, серую, каменную — какую бабушка держала в жестянке из-под леденцов и запрещала трогать «городской», мелкой.

— Соль, — говорит он наконец. Не мне — куда-то в поднос. — Кто вас научил класть её сверху, а не в массу?

— Бабушка, — отвечаю я раньше, чем понимаю, что призналась.

— Умная женщина. — Он поднимает глаза. — А вы весь вечер кормите сорок человек. Сами ели?

Я открываю рот. Закрываю. За шесть лет меня спрашивали, довольна ли я, счастлива ли я, «ну как ты, хорошеешь?». Ела ли я — не спрашивал никто.

— Она дома поест, — смеётся Игорь и притягивает меня за талию. — Асенька у нас домашняя фея. Побалуется на кухне — и счастлива, ей много не надо.

— Ваша жена не балуется, — говорит Дмитрий Андреич. Голос у него ровный, скучный почти, и от этого каждое слово весит килограмм. — Ваша жена профессионально работает с карамелью. Это разные вещи.

Пауза — крохотная, на полвдоха. Игорь всё ещё улыбается, но пальцы на моей талии сжимаются.

— Профессионально — это когда деньги платят, — легко говорит он. — А у моей жены, слава богу, нужды нет. Я её, Дмитрий Андреич, из общаги забрал, с третьего курса, от макарон по акции. Шесть лет — всё лучшее. Так что побаловаться — пожалуйста, а работать моей жене... — он щёлкает по моему браслету ногтем, — не для чего.

Он не унижает меня. Вот что самое страшное: он сейчас хвастается. Он искренне уверен, что рассказал историю любви.

— Понял вас, — говорит Дмитрий Андреич. И доедает птифур. До конца, неторопливо, глядя на меня, и надо бы отвести глаза, но я стою как дура с пустеющим подносом и горящими ушами.

— Спасибо за преступление, которого не случилось, — говорит он мне. И уходит с моим мужем.

Я выдыхаю. Оказывается, всё это время я дышала через раз.

Прекрати, Ася. Тебе тридцать восемь птифуров ещё разносить. И он гость твоего мужа. И ты дома поешь.

К одиннадцати гости доходят до кондиции анекдотов, Лариса Пална — до слёз в караоке. Я собираю с террасы бокалы (официанты соберут сами, но руки, руки надо чем-то занять) и иду с двумя стаканами виски к кабинету Игоря: он увёл туда Олега — «переговорить пять минут».

Дверь прикрыта неплотно. Тёплая полоска света на паркете.

— ...да не усложняй, — голос Олега, ленивый, с ледяным звоном стакана. — Переоформишь — и всё. А Аська твоя что?

Я останавливаюсь. Стаканы в руках очень холодные и очень тяжёлые.

Подслушивать нельзя. Подслушивать — это для женщин, которым не всё дали.

— А что Аська, — говорит Игорь, и я слышу его усмешку так ясно, будто вижу. — Аська — идеальный актив. Ноль запросов, ноль прав, ноль мозгов в документах. Всё чувствительное держу на ней: она даже не читает, что подписывает. Смотрит преданно и подписывает.

— А если что? Найдёт кого, взбрыкнёт — половину же отсудит.

— Кто? Она? — Игорь смеётся. Хороший, дорогой смех, восемьсот тысяч за вечер. — Олег, она без меня парковку оплатить не может. Я это не в упрёк — мне так удобно, я так люблю. Брачник у нас — сказка, всё «её» имущество — моё, оформлено до свадьбы. Разведусь — уйдёт в том, в чём пришла. Она даже не поймёт, как это произошло.

Пауза. Звон льда.

— Жёстко ты про жену.

— Почему жёстко? — В голосе Игоря искреннее удивление, и вот от него у меня внутри что-то рвётся тише и страшнее, чем от любых слов. — Я ей всё дал. Всё. Ты думаешь, забота — это цветочки нюхать? Забота — это когда человеку не о чем думать. Ей не о чем думать, Олег. Шесть лет. Ни одна баба в этом городе так не живёт.

Два мужских голоса, сытых и спокойных, за тёплой полоской света.

Я стою в коридоре своего огромного дома, в платье цвета, который мне не идёт, с чужим виски в руках. На запястье — браслет, которым сегодня закрыли мои шрамы. На кухне — сорок грязных форм после шестидесяти птифуров, которые «привёз кейтеринг». В ушах — «ел ли я сегодня», единственный вопрос за вечер, на который мне хотелось ответить.

Шесть лет я умела в этом доме одно: развернуться и тихо уйти, чтобы не мешать мужчинам разговаривать.

Я и разворачиваюсь.

Только сначала смотрю на свои руки — они не дрожат. Держат два стакана — и не дрожат, как над карамелью. Странно: внутри же разбилось — а осколков не слышно.

В чём пришла, значит.

И самое противное — тихий голос под рёбрами, очень честный и очень не вовремя: а дверцу-то ты закрыла изнутри сама, Ася. Сама заявление подавала. Он не врёт — он правда всё дал, а ты всё взяла. Тебе нравилось, что клетка золотая. Нравилось не решать, не считать, не отвечать. Шесть лет нравилось.

Ладно. С этим разберусь потом. Об это ещё успею разбиться.

Я пришла к тебе, Игорь, с бабушкиной тетрадью рецептов и котом.

Я аккуратно ставлю оба стакана на консоль у двери. Ровно, без звука, донышко к донышку — как училась шесть лет ставить всё в этом доме.

Потом расстёгиваю браслет. Сама — замочек тугой, для вторых рук делан. Кладу рядом со стаканами.

И впервые за шесть лет думаю не «прости».

Думаю: забрать тетрадь. Забрать кота. Посчитать, сколько стоит свобода в городе, где у меня нет даже своей банковской карты.

За дверью смеются.

Смейся, Игорь. Досмеивайся.