Айви Грин
Там где плавится тьма

Пролог.

Глубокая ночь. В старые, хрупкие ставни пробивался яркий свет луны, освещая небольшую комнатку. Где-то вдалеке, разрываясь, выли собаки, словно пытаясь предостеречь. Меня не волновали эти предупреждения, слишком поздно.

Колени судорожно скользили по прогнившему дереву, запутываясь в подоле выцветшего платья. Дрожащие пальцы сжимали мел, словно это было последнее спасение, хотя так оно, наверное, и было. Взгляд метался в самые темные углы, тени смотрели на меня, прожигали своим взглядом, шептали самые сладкие речи, пытаясь дотянуться.

— Все богатство мира будет твое, дитя, — прохрипела темнота.

Я заметила краем глаза одинокий силуэт в самом дальнем углу. Он стоял неподвижно, лишь его белые глаза, устремленные на меня, были без жадности или желания поглотить душу. Я прикусила губу до боли, но продолжала чертить, чего бы мне это ни стоило. Нельзя смотреть им в глаза, но он был другим, отличался.

Начертив неровный круг призыва, дрожащие руки расставили сальные свечи симметрично вокруг мела и зажгли их, как учила книга. Затем я схватила эту же книгу, лежащую рядом. Кожаный переплет, запах сухой травы и неизбежного ударили в нос. Мозолистые пальцы с ранами начали нервно перелистывать страницы, книга словно пыталась вырваться, но я сжимала ее до боли в мышцах.

Найдя нужное, я, шатаясь, поднялась с пола. Я хотела быть с этим существом на равных, той, кто сама решает свою судьбу. Язык заплетался, выговаривая древнюю латынь, воздух в комнате сгущался, перекрывая последнюю каплю кислорода, ночная прохлада обволакивала мое худощавое тело. По комнате начал ходить сквозняк, поднимая в унисон облезлые шторы и вмиг туша все свечи. Сердце билось то ли от страха, то ли от осознания: «Наконец-то». Я была никем в этом мире, а с ней — хоть чем-то, пусть это и было ценой молодости.

Свершилось то, чего я так ждала каждый раз. Все силуэты вмиг заткнулись и исчезли. Она появилась, возвышаясь надо мной. Моя решимость рухнула в прах в ту же секунду. Ноги подкосились сами собой, и, не помня себя, я прильнула к ее лодыжкам, скрывшимся под подолом белого, ободранного платья. Я видела в ней ту, кто единственная может вытащить меня из этой агонии.

Она нежно погладила мои ярко-красные волосы, словно заботливая матушка, перебирая их своими неестественно длинными, бледными пальцами. И в полной тишине, с моим сбившимся дыханием, раздался голос. Противный, пробирающийся под кожу, которую сразу же хочется содрать.

— Тисса, милая. Я начала волноваться, ты снова затянула.

Её уголки синеватых губ дрогнули в мерзкой улыбке. Я замерла в ожидании, что же она скажет.

— Глупая, снова за своё?

Она была до неприличия довольна, видя мое тело, послушно прижавшееся к ней. Она крепко взяла за подбородок, заставляя поднять голову и взглянуть на нее. Меня снова пробило холодом, когда я увидела эту жуть. Безумно худые, выступающие скулы, бледная, как молоко, кожа, глаза без зрачков, пустые, такие, которые могут смотреть сквозь душу и умело дергать за ниточки страха. Волосы, слегка слипшиеся, висели на ее черепе, будто старые веревки. Она выглядела как труп.

Существо прекрасно понимало мое состояние и почему я вызвала ее, но хотело услышать это из моих уст. Этот голос снова раздался, он был везде, со всех щелей, и медленно, но безвыходно сжимал меня.

— И зачем на этот раз?

Вопрос был простой, но чтобы ответить на него, нужно было приложить огромные усилия, мне хотелось спрятаться в темном углу, закрыв свое тело руками от всего мира. Смотря на нее с мольбой в глазах, я сказала:

— Мне... Мне нужна энергия, чтобы я вылечила мальчика. Его мать пришла ко мне в слезах, он тяжело болен, п-прошу.

Она звонко рассмеялась, от этого смеха уши разрывало, и вот-вот бы потекла кровь. Она убрала руки с моего лица и вытерла их об свою одежду, словно я была чем-то липким и грязным. Сердце неприятно сжалось, ведь она была мне как мать.

— Тисса, надеюсь, это из-за платы? А не из-за твоего сраного сострадания?

Она вдруг схватила меня за волосы, наматывая их на кулак и заставляя поднять голову выше, я сжала зубы от боли, но стерпела, выхода не было.

— Не расстраивай меня. Скажи, права ли я?

На глазах стояли ручьи слез, голос дрожал, но я сдержала этот порыв, ведь она бы не оставила от меня живого места, если бы я позволила себе такую слабость. Хоть ответ полностью противоречил правде, я выдавила из себя:

— Д-да... Это так.

Улыбка самодовольной твари не спадала с лица, она отпустила мои волосы, небрежно отталкивая. Но я тут же прильнула обратно к ее ногам, как верный пес. Она погладила меня по голове.

— Вот так. Ты такая молодец, я горжусь тобой.

Ее голос звучал с ноткой материнской заботы, которой мне так не хватало, от этого я прижалась к ней сильнее, пытаясь найти в ней покой. Она коснулась моей щеки, и я почувствовала, как холод вновь разливается по телу, заключая в оковы. Я уже знала это тошнотворное чувство, это начало процесса. Кончики пальцев похолодали первыми. Будто паразит внутри проснулся и вгрызался в плоть, съедая изнутри.