Первая борьба за МИР
Книга третья
Андрей Николаевич Трушкин

© Андрей Николаевич Трушкин, 2026

ISBN 978-5-0070-9146-6 (т. 3)

ISBN 978-5-0069-6113-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Тразименское озеро

Консул Гай Фламиний с огромным трудом заставлял себя выслушивать обвинения, звучавшие со стороны настигших его в дороге послов Сената. Квинт Теренций и Марк Антистий старались вовсю. Они то едва ли не нападали на консула, обвиняя, буквально обвиняя его во всех бедах Республики, которые непременно произойдут в ближайшую минимум тысячу лет, то начинали взывать к его гражданской совести, призывая не забывать об обычаях предков, освященных Юпитером, Минервой, Юноной, Марсом и прочими олимпийцами. Бросив взгляд на своего легата, Фламиний отметил, что Секстий Латеран недовольно хмурился, поглядывая на прибывших в консульскую армию сенаторов. Значит, и он понимает всю лживость и лицемерие сложившейся ситуации, хмыкнул про себя консул. Эта мысль наполнила его мрачным удовлетворением. Все-таки удалось добиться утверждения своим легатом разумного человека. Но, продолжая искоса наблюдать за Латераном, Фламиний заметил, что легат готов сорваться и накричать на двух полоумных стариков, которые никак не могли угомониться и продолжали беспокоить самих богов безумными воплями. Пора было консулу самому вмешаться в происходящее, пока не случился скандал. Ведь скандал был Фламинию совершенно не нужен. Пока, по крайней мере. Вот разобью Ганнибала, подумал консул, и буду готов сам спровоцировать ссору. После победы народ разорвет патрициев, которые посмеют наброситься на победителя Карфагена. Но не сейчас. Сейчас плебеи пребывали в крайне тревожном состоянии. Когда консул покидал Рим, создавалось впечатление, что город вымер — уходившее войско провожала тишина. Но тишина эта была обманчивая и крайне настороженная. Победа над пунийцами должна была сформировать условия для взрыва. И Фламиний рассчитывал использовать этот взрыв в свою пользу. Но для этого нужно было победить…

За время подготовки армии к походу на север Фламиний совершенно замотался. Это было, конечно, неудивительно. Республика пребывала в состоянии самой страшной войны в своей истории с чудовищно сильным противником. Проклятые патриции вели дело к столкновению, надеясь на увеличение своих и без того громадных прибылей. Но как только они добились своего и война из гипотетической возможности стала фактом, так выяснилось, что ни они сами, ни их прихлебатели из плебеев, изменившие своему классу, ни на что не способны. Оба консула прошлого года были разбиты пунийцами. И теперь Фламиний был вынужден создавать новую армию, чтобы помешать карфагенянам атаковать сам Рим. Но наиболее страшным оказалось другое. Вовсе не военные приготовления утомили консула. Здесь-то как раз все было понятно. Надо набирать новых солдат, организовывать обучение, вызывать получивших опыт сражений с пунийцами воинов Семпрония, чтобы выступили инструкторами, проводить слаживание римских и союзнических контингентов. Набралось много и других дел, но все они были понятны. А вот открытое противодействие со стороны знати выводило из себя, утомляло, лишало сна.

Казалось бы, проведено ритуальное очищение города, боги этим удовлетворились, можно забыть о грозных предзнаменованиях и спокойно готовиться к новой кампании. Фламиний уже было совсем выбросил из головы тревоги, навеянные Марком Метеллом, и погрузился в создание собственного войска, как жрецы неожиданно вновь начали баламутить народ. Гай Теренций Варрон, как и ранее, зачитывал все те слухи, которые по мере поддержки сторонниками Фабиев, игравшими значимую роль в жреческой среде, приобретали характер официальных заявлений. Как ни горько было вспоминать об этом, Фламиний криво улыбнулся. И на кого только были рассчитаны все эти вздорные слухи. На народ, сам себе ответил консул, на большинство людей, которые темны и верят в любую ерунду, особенно если она предрекает несчастья. Ну почему, почему, спрашивал себя консул, люди всегда готовы столь рьяно поддерживать всякий негатив. Внутренний голос говорил ему, что так было и так будет всегда. Но как не хотелось в это верить, особенно если сам Фламиний занял позицию народного вождя. В таком случае он не мог отвергнуть то, что разносилось по Риму и всей Италии, без ущерба для самого себя.

Утверждалось, что в Пренесте с неба падали горящие камни. Ну как могут гореть камни, едко интересовался Фламиний у ближайших соратников. Но те лишь пожимали плечами и предлагали не задаваться очевидными вопросами, а подумать о том, как все эти известия воспримут простые люди. И заодно, добавлял всегда Марк Метелл, Фламинию не следовало озвучивать такие вопросы публично, ведь сомнение в знамениях могло быть использовано сенаторами против него.

— Ты пойми, — объяснял Метелл очевидное, — совершенно не имеет значения, могут камни гореть или не могут. Народ боится подобных слухов. Особенно сейчас, когда идет схватка не на жизнь, а на смерть, при этом наши войска уже потерпели тяжелые поражения. А уж когда прихвостни Фабия среди жрецов начинают трактовать все это неблагоприятным образом, то люди волнуются. Тем более что тебя всегда обвиняли в пренебрежительном отношении к богам. Патриции распространяют слухи, будто олимпийцы недовольны твоим избранием в консулы.

Все это Фламиний и сам прекрасно понимал. В своей пропаганде он неоднократно прибегал к демагогическим приемам, учитывая то, что народ жаждет простых решений. Обвинить в людской бедности патрициев — запросто. Люди будут рады тому, что не они сами виноваты в собственных несчастьях. Но теперь все это играло против него. Консул уже не мог просто отмахнуться от предвестников несчастья. Тем более что только горящими камнями «знамения» не исчерпывались. В Арпах некие обыватели видели на небе солнце, сражающееся с луной. Конечно, если вдуматься, в этом не было ничего удивительного. Зима, последовавшая за непростой осенью, подорвала силы каких-нибудь бедолаг, а те решили подкрепить себя вином. Вот и не рассчитали. Тут и не такое увидишь. Но знамение-то было тревожное! В Риме статуи Марса покрылись потом. И даже если бы Фламиний лично начал убеждать людей, что ничего страшного в этом нет, что действительно придется попотеть, чтобы победить такого противника, как Ганнибал, никто бы ему не поверил. Те самые люди, которые совсем недавно голосовали за него, уже были готовы требовать сложения им полномочий. Вдобавок ко всему в Капуе будто бы пылало небо, где-то петухи превратились в кур, а куры в петухов. Подобный бред вновь привел граждан Рима в совершенно исступленное состояние, близкое к помешательству. Всем этим немедленно воспользовались патриции. Фламиний уже даже не мог видеть самодовольное выражение лица своего коллеги и регулярно отворачивался, лишь поздоровавшись с Сервилием. Последний вместе с сенаторами регулярно принимал участие в ритуальных очищениях, призванных вернуть Республике милость богов.

Но проклятые патриции на этом не останавливались. Под шумок религиозных треволнений они начали борьбу против закона Клавдия. Фламиний буквально скрежетал зубами, видя, что то, за что он бился на протяжении всей своей жизни, пытаются разрушить представители знати. Дошло до того, что какие-то крикуны начали убеждать народ в том, что обеспеченное законом ограничение участия сенаторов в морской торговле мешает Республике развиваться. Более того, они утверждали, что если бы этого ограничения не было, то торговля развивалась бы активнее, а идущую войну Рим бы встретил гораздо лучше подготовленным. Фактически бессовестные болтуны обвинили консула в поражениях, которые потерпели от Ганнибала Сципион и Семпроний.

Верные консулу люди поймали подлецов, после чего тех никто не видел. Бывает. Проснулась совесть в крикунах, в результате те устыдились всего сказанного и убрались с глаз долой. Но камень был брошен в воду, и круги от него пошли. В народе начался глухой ропот, который был направлен против Фламиния. Пользуясь подобным возбуждением, сенаторы были готовы отменить или серьезно ограничить те законы, за которые в предшествующие годы боролся Фламиний. Более того, консул опасался, что под предлогом неблагоприятных знамений политические противники могли бы постараться задержать его в Риме и отправить сражаться с Ганнибалом Сервилия, передав тому объединенную армию.

Подобное развитие событий разрушало все надежды Фламиния, а потому, посоветовавшись с Метеллом и Варроном, он тайно выступил из Рима. Кроме того, вместе со своим штабом он проанализировал возможные пути Ганнибала и определил тот из них, который явно виделся приоритетным. Учитывая мощь карфагенской конницы, римляне предположили, что пунийцы, скорее всего, двинутся в Этрурию через Аримин, где были ровные места, позволявшие врагам использовать это преимущество. Поэтому Фламиний передал приказ Семпронию перевести остававшиеся у того войска в этот город и сам двинулся туда же. Но выходить пришлось в большой спешке, что не позволило принести обязательные жертвы богам. Увы, патриции и здесь использовали промах консула, и вот сенатские послы стоят перед Фламинием и требуют вернуться в город и принести как необходимые, так и искупительные жертвы.

— Взываю к тебе, о великий победитель проклятых племен бойев и инсумбров, — распинался Марк Антистий. — Да не забудешь ты о величии наших предков. Вспомни, что ни в минуты неудач, ни в моменты славы не выказывали они пренебрежения к богам! Вернись в Рим и принеси все необходимые жертвы. И тогда милостью богов твой меч обагрится пунийской кровью. Не пытайся поставить себя выше олимпийцев, всегда стоявших на страже интересов Республики!

Фламиний почувствовал, что еще немного, и его вырвет. Подобным высоким слогом приходилось изъясняться в Сенате, но в обычной обстановке Антистий был попросту смешон. Ну не говорят так люди, когда хотят, чтобы их действительно услышали. Но из всего этого непреложно следовал однозначный вывод: нагнавшие консула по дороге на север послы вовсе не ставили задачу убедить Фламиния в собственной правоте. Наоборот, они привезли ему ультиматум. Или консул возвращается в столицу и признает первенство Сената и своего коллеги Сервилия, или любая неудача, кто бы ее ни потерпел, будет связываться с его именем. Патриции распустят слух, что во всем виноват наглый демагог Фламиний, из-за безрассудства которого боги отвернулись от Рима. Потерпит в Испании неудачу Сципион — виноват Фламиний, высадятся пунийцы на Сицилии, и тут ответственность консула налицо. Знать действует системно, думал Фламиний, поэтому ее ходы отточены. А за ним нет никого, кроме нескольких сподвижников, вот и получаются у него вместо логично следующих друг за другом шагов какие-то конвульсии. Но все равно останавливаться было нельзя. Фламиний не мог допустить, чтобы все, за что он боролся в течение своей жизни, пошло прахом. А с патрициями всегда так. Стоит уступить в малом, они захватят все, что смогут.

Голоса послов становились все более громкими. И это тоже было неудивительно. В условиях, когда римская армия даже не разбила настоящий лагерь, а чего, собственно, было бояться на территории, куда пунийцы еще не заглядывали, пререкания консула и сенаторов были хорошо слышны воинам. А римляне — суеверный народ. Фламиний живо представил себе, с каким страхом его люди прислушиваются к речам Теренция и Антистия. Ведь если консул действительно прогневал богов, то получалось, что он вел своих солдат на верную смерть. Неожиданно слух Фламиния выхватил пение птиц. Надо же, думал он, идет такая война, а птицам хоть бы что. Они поют, потом совьют гнезда, выведут птенцов. Все будет идти своим чередом, пока люди сражаются друг с другом ради власти и богатства. Или эти сражения и являются нормой для людей? Странные мысли крутились в голове консула. Вот сейчас бы лежать под деревом и слушать пение птиц, а не тащиться с войском на север. Но все это было для него недостижимо. Еще и этот обоз с кандалами мешал быстрому продвижению. Но он также выполнял важную задачу — люди видели, что полководец настолько уверен в успехе, что уже готовится заковывать пленных. Затуманившийся было взгляд Фламиния обрел привычную твердость, и он повернулся к послам.

— Вот что, отцы-сенаторы, — произнес он с неприкрытой усмешкой. — Я очень благодарен вам, что вы беспокоитесь о том, пользуюсь ли я поддержкой богов. Я весьма ценю такое доброе отношение ко мне. Знаю, что вы всегда проявляли его, а также что и впредь не откажетесь от подобного. Надеюсь, что уже скоро и мне представится случай отплатить вам той же монетой.

Секстий Латеран даже закашлялся, когда до него дошел смысл слов консула. Но Фламиний не дал его кашлю перейти в хохот и повысил голос, чтобы максимально возможное число воинов слышали его дальнейшие слова:

— Но я хочу обрадовать вас. Боги на стороне Республики! — И не давая своим оппонентам возможности возразить, консул продолжил: — Да. Мы уже собрали немало информации о пунийцах. Уверовав в наступление весны, они пытались перейти Апеннины и вторгнуться в Этрурию. Но в этот момент разыгралась невиданная для весеннего времени буря. Их слоны погибли, сами карфагеняне понесли тяжелые потери. Почему же буря преградила им путь? Нет, скажу я, не буря. Это сами боги встали на защиту Италии. Теперь же они придадут сил нашему войску, уберегут людей от опасности. Уже этой весной мы уничтожим Ганнибала.

Фламиний отметил, что бродившие вокруг воины внимательно слушали его. Тишина сгустилась настолько, что ее, казалось, можно было рубить мечом. Но успех еще не был закреплен.

— Почему же так произошло? — буквально вскричал консул. — Наши боги суровы к нарушителям клятв. Карфагеняне клялись нам в вечной дружбе, но Ганнибал нарушил это слово. И теперь ему никогда и ни в чем не будет удачи.

Со всех сторон раздались крики поддержки. Фламиний слегка кивнул Латерану, чтобы тот использовал душевный подъем людей и проводил постоянную агитацию среди них в пользу Фламиния. Видя, что люди захвачены идеей разгрома карфагенян, консул подытожил:

— Трубить сигнал! Выступаем. Нам еще немало идти до Аримина, где нас ждет подмога.

Глядя на то, как вытянулись лица Теренция и Антистия, Фламиний понял, что попал в цель. Они не были готовы к подобному повороту и не находили достойного ответа. Ну и замечательно, подумал консул. Ему вновь удалось перехитрить патрициев. Ну а когда он вернется в ранге победителя Ганнибала, Сенат не посмеет даже пытаться унизить его. Вокруг царили суматоха и радостное оживление — выступать готовилась армия в несколько десятков тысяч человек. Не удостаивая более сенаторов даже взглядом, Фламиний вскочил на коня и поскакал вперед, как бы указывая путь своим воинам.

Мысленно консул ругал сенаторов последними словами. Вот так, не просто мешали ему избираться, не только пугали народ жуткими предзнаменованиями, но еще и откровенно пытались сорвать кампанию идиотским предложением вернуться в Рим для проведения жертвоприношений. Даже если оставить в стороне риски того, что какое-нибудь карканье будет истолковано в неблагоприятном смысле и ему все-таки дадут уехать из столицы, оставался еще Ганнибал. Ганнибал, который не терял и не будет терять времени зря. Это повезло, думал Фламиний, что буря нарушила планы карфагенян. А если бы они перешли горы, вышли бы на равнинную местность, где великолепная нумидийская конница могла бы демонстрировать все свои преимущества? Что бы тогда? Нет, пока Ганнибал зализывает раны в Лигурии, куда, как докладывают шпионы, он отступил после неудачи в горах, необходимо перекрыть ему все пути в Этрурию. Очевидно, что пунийцы попытаются прорваться к Аримину — дорога там идет по ровной местности, так что конница очень опасна. Именно поэтому необходимо было как можно скорее расположиться там лагерем, занять удобные позиции и встретить Ганнибала в выгодных римлянам условиях. И тогда победа окажется гарантирована. Ну а сразу после этого Фламиний мог бы переправиться на Сицилию и планировать экспедицию в Африку. На всякий случай капитаны усиленного вновь построенными кораблями флота получили приказание оставаться в Остии, чтобы как можно скорее принять на борт войска Фламиния после победы над Ганнибалом. Пусть Сервилий усмиряет галлов, самодовольно ухмылялся Фламиний. Один раз сенаторы уже не дали ему добить инсумбров, пусть теперь ставленник патрициев и возится с северными варварами. Ну а самому Фламинию достанется Карфаген.

Мысли вновь вернулись к послам Сената. Ну что за дураки. А, может, они действительно верят, что необходимо задобрить богов? Фламиний бы не отказался от божественного вмешательства, но он привык к тому, что боги предоставляют людям преодолевать трудности самостоятельно. А помогают они лишь тем, кто упорно трудится и не тревожит небожителей своими мольбами попусту. Так что не жертвы приносить следовало, а спешить на север и готовиться к сражению с карфагенянами. А какой прекрасный здесь воздух, пронеслось в голове. Ну все, усмехнулся консул, напряжение дало о себе знать — хочется отвлечься. А отвлечься было на что — природа уже полностью оправилась от зимы и так и манила к себе…

Через несколько дней войско Фламиния наконец-то достигло Аримина, где под начало консула поступили контингенты, приведенные из Галлии Тиберием Семпронием Лонгом. Римский командующий сознательно приказал консуляру отступить из Плаценции на юг, потому что не хотел сражаться с Ганнибалом в Галлии. Увидев огромное римское войско, зашедшее в их страну, бойи и инсумбры прислали бы пунийцам дополнительных солдат. Кроме того, сражение во враждебно настроенной стране произошло бы в крайне невыгодных для римлян условиях. Лучше чуть отступить, чтобы добиться победы, а уже потом разобраться с галлами, решил Фламиний. Принимая войска Семпрония, консул не смог сдержать эмоций, а кроме того, он видел, что и легат Латеран разделял его мнение.

— Ну что, Латеран, — со смешком обратился к нему Фламиний, — не слишком жалуют нас сенаторы, организовавшие жеребьевку?

Легат ответил кривой ухмылкой, не требовавшей каких-либо слов для разъяснения его настроя. Сенаторы вообще не слишком помогали в подготовке войска Фламиния. Для начала не хотели утверждать Латерана в должности легата и пытались подсунуть Фламинию кого-то из патрициев, который бы парализовал всю деятельность консула. Убедить их прекратить помехи удалось лишь угрозой того, что Фламиний сразу из Сената отправился бы в народное собрание. Консул даже пообещал назвать народным трибунам имена всех тех, кто ему препятствовал. В ответ патриции начали взывать к памяти его отца. Впрочем, это было бесполезно. После того, как отец в последние годы жизни выступил против закона Клавдия, он перестал существовать для Фламиния.

Но и в дальнейшем патриции сделали все, чтобы помешать Фламинию достойно подготовиться к столкновению с Ганнибалом. Латеран доложил о том, что все сколь-либо стоящие новобранцы попадают в легионы Сервилия, Фламинию же достается откровенный сброд. Очередной скандал, затеянный консулом, привел к тому, что удалось пересмотреть систему распределения, но все равно верные люди вынуждены были приглядывать за происходившим. А много ли их было, верных? Даже сам народный трибун Марк Метелл вынужден был вмешаться в процесс распределения. Позор Республике за такое.

Вот и при жеребьевке, распределявшей войска предыдущих консулов, Фламинию досталась армия Семпрония. Впрочем, какая это была армия? Толпа спасшихся от разгрома при Требии солдат, которую к тому же почти не кормили в течение всей зимы, поскольку все снабжение велось по реке Пад. И вот этот депрессивный полуголодный сброд должен был Фламиний вести на Ганнибала! Сервилий же получил войска от Публия Корнелия Сципиона, которому к тому же выделили проконсульский империй. И пока Фламиний должен был сражаться с Ганнибалом, патриций, допустивший пунийского полководца с армией в Италию, отправился отвоевывать серебряные рудники Испании. Нетрудно догадаться, кому на самом деле они достанутся. Точно не Республике!

Ну вот уже и лагерь был разбит, выстроены необходимые укрепления, армия была готова во всеоружии встретить карфагенян, а на душе Фламиния было неспокойно. Вызвав Латерана, он поделился с ним своей тревогой:

— Не могу понять, Латеран, — взволнованно рассуждал консул. — И военные действия Ганнибала в Испании, и его поход в Италию, и сражения со Сципионом и Семпронием демонстрировали то, что этот пуниец рассчитывает на стремительность и внезапность своих действий. Но что происходит сейчас? Семпроний отступил из Галлии без каких-либо препятствий со стороны карфагенян. Мы при всем противодействии родовитого сброда, заседающего в Сенате, добрались до Аримина, затем перешли к Аррецию и выстроили укрепления, которые позволяют нам уверенно ожидать врага. Сейчас ты организовал тренировки, позволяющие провести слаживание наших легионов. А ведь вместе с воинами Семпрония у нас почти сорок тысяч человек — серьезная сила. О пунийцах же ни слуху ни духу. Как это можно объяснить?

Нахмурился Латеран. Видно было, что и его беспокоила легкость продвижения.

— Да, меня это тоже тревожит, — заметил легат. — Слишком уж все благостно. Мы как будто готовим наилучшие для себя условия сражения, а враги нам ничем не мешают. Возможно, что-то задумали.

— Вот я тоже так думаю, — не дал договорить своему подчиненному Фламиний. — Организуй разведку. Но пусть наши люди зря не рискуют. Все-таки их у нас не бесконечное количество. Разузнают, где пунийцы, и обратно. А ты пока усиль тренировки людей.

Разведчики вернулись очень скоро, но результаты их вылазки озадачили консула еще сильнее. Карфагеняне оставались в Лигурии. Они объезжали новых лошадей, которые должны были заменить животных, павших во время бури в Апеннинах, но не предпринимали попыток выдвинуться к Риму.

Да что же это такое, отказывался понимать происходящее Фламиний. Карфагеняне, находившиеся в чужой стране, должны были быть заинтересованы в скорейшем завершении военных действий, ведь им даже неоткуда было получать дополнительные силы. Все галлы, которые хотели, уже вступили в их войско. А если Ганнибал продолжит бездействовать, то и армия его разложится. Нет, что-то тут не так, решил консул и распорядился усилить разведку.

Новые разведчики вернулись в лагерь у Арреция, но и их новости не улучшили настроение Фламиния. Наконец-то, совершив все положенные процедуры, с огромной задержкой подошли войска Сервилия и расположились неподалеку, но в более холмистой местности. Фламиний усмехнулся про себя осторожности коллеги, который явно опасался вражеской конницы. Какой смысл стеречь горную дорогу, если противник пойдет по равнине, где сможет использовать всадников? И все же Фламиний направил в лагерь своего то ли коллеги, то ли противника вестников с предложением координировать совместные действия для обеспечения наилучшего итога сражения с пунийцами.

Впрочем, ответ Сервилия не удивил народного консула. Патриций писал, что его армия очень устала и нуждается в отдыхе. Но когда она будет готова, консул Сервилий будет рад обсудить возможные совместные действия, которые пойдут на благо Республике. Фламиний в очередной раз понял, что может рассчитывать только на себя. Вновь некстати вспомнился отец. Эх отец, ты так и не понял, что все в этом мире меняется, думал консул. Вот так, самый близкий человек выступил против того, за что бился народный вождь. Ну никак не укладывалось это в голове. Только общей людской темнотой можно было объяснить подобное.

Но шли дни, а о карфагенянах все не было никаких вестей. Вроде бы докладывали разведчики, что видели некое оживление в пунийском лагере, но ни на Арреций, ни на Аримин противник никак не выступал. Фламиний уже было начал совещаться с Латераном о том, не пора ли двинуться в Галлию и там сразиться с трусливым пунийским львом, как неожиданно в преторий ворвался командир разведчиков, систематизировавший сведения, приходившие со всей округи.

— Господин! — завопил тот.

— Почему ты врываешься в преторий, как будто это таверна? — вскипел Фламиний. — Ну, говори, что случилось! Клянусь Юпитером Капитолийским, если твои сведения не несут ничего срочного, то я отдам тебя в руки ликторов.

— Господин, — офицер даже начал заикаться от волнения, — п-п-пунийцы…

— Да говори же, — Фламиний начал уже подсказывать своему подчиненному. — Ганнибал выступил в направлении нашего лагеря?

— Господин, Ганнибал уже в Этрурии!

Фламиний лишился дара речи и просто сидел на своем месте, будто пораженный громом. Ганнибал в Этрурии. Но это было совершенно невозможно. Римские войска перекрыли все дороги. Да и как можно было так быстро преодолеть все это расстояние?

— И что же он делает, — вступил в разговор Секстий Латеран.

— Господин, — отвечал разведчик, — он уничтожает все на своем пути и движется в сторону Рима.

— Рима, — прорезался наконец голос у Фламиния. — Так чего мы ждем? Срочно собираемся и догоняем его. Надо остановить этого подлого варвара!

Латеран и офицер спешно выбежали из претория. Фламиний же ошарашенно сидел в одиночестве. Перехитрили, перехитрили пунийцы! А ведь сенаторы теперь обвинят его во всем. Есть только один способ избежать подобной обструкции — победить карфагенян. И он, Гай Фламиний, сделает это уже в самое ближайшее время!

* * *

Когда жена спросила Адгербала, что означает его имя, он честно ответил ей: «Могучий Ваал». Смысл этого имени заключался в том, чтобы призвать всю силу верховного божества ханаанской религии на помощь его обладателю. И вот сейчас Адгербал призывал бога на помощь, просил его силы. Но умолял он лишь о том, чтобы ему дали спокойно умереть. Вот уже вторые сутки он брел через непролазное болото, источавшее жуткое зловоние, и совершенно не понимал, зачем он это делает. Смысл всего происходящего остался где-то далеко на краю этого нескончаемого болота. Там все казалось ясным и даже не столь сложным, особенно после труднейшего перехода через Альпы. Но теперь создавалось ощущение, что Альпы были детской забавой по сравнению с нынешним испытанием. Испарения, исходившие от болотной жижи, забили нос Адгербалу, и он оглушительно чихнул. А потом еще раз. И еще. О Ваал, дай мне окончить жизненный путь в покое. Даже если конец придет здесь, пошли хоть какую-нибудь кочку, дабы встретить смерть на твердой земле. Конь под Адгербалом в очередной раз споткнулся. Видимо, благородное животное слишком устало. Пришлось спрыгнуть с него, после чего карфагенский аристократ по пояс погрузился в жуткую жижу, а охранники кинулись со всех сторон, пытаясь помочь в случае, если их господин увязнет. Но нет, здесь оказалась не такая уж топь. Поэтому Адгербал кинул поводья одному из телохранителей, взял в руку шест и, проверяя им дорогу, через силу пошел дальше. Коня же повели налегке. Ну и ладно, так хоть будет шанс, что этот верный помощник переживет жуткий переход. О Ваал, вспомни о своих почитателях. Ты силен в Африке и Финикии, откуда некогда прибыли наши предки. Но взгляни хоть мельком и на эту жуткую Италию. Адгербал всхлипнул. Это проявление слабости, тем более допущенное в присутствии охранников, устыдило его и заставило несколько встряхнуться. Нет, хватит думать о худшем. Надо заставить себя думать о чем-то более приятном. Ну а если это не получится, то хотя бы о борьбе с римлянами в рамках новой кампании.

Пребывание в Лигурии затянулось. Адгербал не ожидал, что простой карфагенского войска окажется столь длительным. Но, видимо, слишком дорого далась попытка рывка через Апеннины. Ужасная буря, преградившая путь карфагенскому войску, нанесла тому тяжелые потери. И дело было даже не в слонах. Адгербал разделял мнение Карталона о том, что после зимы эти африканские громадины были уже совершенно бесполезны. И действительно, слишком уж легко они погибали, стоило пойти дождю со снегом. Вот и остался лишь один слон как сиротливое напоминание о далекой родине. А вот конница понесла огромные потери. Лошади, с таким трудом собранные для пополнения в течение зимы, массово дохли. И карфагеняне оказались лицом к лицу с необходимостью заново оснащать конницу. И как бы ни были искусны нумидийские всадники, им все равно потребовалось немало времени для того, чтобы объездить коней и заставить их чувствовать своих седоков столь же чутко, как делали это те прекрасные низкорослые лошадки, на которых конники выехали в прошлом году из Нового Карфагена.

Да и сами люди выглядели откровенно жалко. Карталон, осматривая воинство, перенесшее бурю в горах, отметил, что оно похоже на толпу нищих бродяг. По мнению друга, даже если бы римляне не стали оказывать сопротивление, то без длительного отдыха и восстановления сил такое воинство если бы и дошло до Рима, то смогло бы лишь размахивать клюками у городских ворот. Глядишь, римляне бы сжалились и подали милостыню. Смех смехом, но Адгербал даже рассердился. Открыл было рот, чтобы обрушиться на Карталона с осуждением, но немного подумал и закрыл. Все-таки именно Карталон придумал выход из тяжелейшего положения, в котором оказалось войско в горах. В ситуации, когда наемники были готовы взбунтоваться, слоны и лошади погибали, именно Карталон отдал приказ, спасший армию. Да и сам показал пример. Сумасшедший бег вниз по горным тропам до сих пор был перед глазами Адгербала. Несколько раз он чуть не упал. Хорошо, что подхватили собственные охранники, потому что воины не могли остановиться в такой ситуации. Они бы буквально затоптали упавшего офицера. Тем не менее все обошлось. Иначе в горах бы погибли от холода или бунта наемников. В итоге же хоть и с потерями, спаслись. Так что, решил Адгербал, Карталон имел право уничижительно высказываться о состоянии, в котором оказалось войско карфагенян. Тем более что он был не так уж далек от истины.

Вот и Ганнибал, оглядев свою потрепанную ораву, принял решение отправиться на отдых. Но поскольку оставаться в предгорьях было опасно, то полководец приказал направиться в Лигурию. С учетом случившегося зимой покушения на жизнь Баркида, тот не рискнул продолжать испытывать терпение галлов, явно тяготившихся содержанием крупного войска. И Ганнибал вновь оказался прав! Лигуры выразили поддержку союзу с карфагенянами, выдали римских пленников, кроме того, сама армия в благоприятных приморских условиях быстро пошла на поправку. Новое выступление сдерживала лишь необходимость объезжать лошадей, собранных с местных жителей взамен павших. Сам Адгербал не принимал участия в этих занятиях, а потому во время вынужденного безделья предпочитал обсуждать перспективы кампании с Карталоном. Тот был по обычаю мрачен и сразу обрисовывал те проблемы, с которыми должна была столкнуться карфагенская армия.

— Понимаешь, — рассуждал Карталон. — Мы не смогли воспользоваться римской заминкой. Ведь наши противники собирали новые контингенты, а также боролись друг с другом.

— Ты имеешь в виду противостояние Сената и Фламиния, о котором ты докладывал на совете у Ганнибала, — уточнил Адгербал.

— Именно. В сложившейся ситуации и римская армия собиралась медленнее, чем могла бы. И мы имели шанс вырваться за Апеннины. Тогда было бы снято напряжение у галлов, которых мы объедали всю зиму. Они избавились бы от прожорливых гостей и получили возможность вдоволь пограбить. Тем более что в областях, прилегающих к Риму, Ганнибал наверняка позволит армии это сделать.

— Но почему? — не сразу понял Адгербал.

— Потому что трудно рассчитывать на то, что латиняне будут массово переходить на нашу сторону. Скорее можно рассчитывать на кампанцев, самнитов или жителей Великой Греции, пусть там тоже все непросто. Конечно, грабить местных жителей — это ошибка. Но, к сожалению, в той войне, которая ведется, это случится.

— Почему ошибка? — Адгербал и сам догадывался, но хотел послушать рассуждения Карталона. Тем более что и отец просил не давать другу размышлять в одиночестве.

— Потому что без поддержки местного населения мы обречены. Карфаген не сможет присылать нам подкрепления, пока Сицилия находится в римских руках, пока вражеский флот господствует на море. Пытаться штурмовать Рим в лоб — самоубийство для нас. Так что надо биться за разрушение италийского союза. А здесь потребуется поддержка местных жителей.

— Как ты думаешь, мы сможем ее добиться?

— Трудно сказать. Для начала нам надо получить определенную свободу действий. Без победы над новыми римскими армиями мы такой свободы не достигнем. В дальнейшем необходимо будет не допускать грубых ошибок и играть на противоречиях между местными народами.

— Какими, например?

— Ну смотри. Галлы поддержали нас, потому что римляне буквально сейчас оккупируют их земли. Но жители Лация на нашей стороне не выступят. На юге Италии греческие колонисты традиционно противостоят коренному населению. Римляне всегда выступали в этих противостояниях в роли арбитра. Мы, если рассчитываем на победу, должны будем показать себя более желательными арбитрами, нежели римляне. Впрочем…

— Что «впрочем»?

— Не бери в голову, — отмахнулся Карталон. Но Адгербал понял, о чем не хотел говорить друг. Карталон скептически относился к возможности безоговорочной победы над Римом. Он скорее рассчитывал на то, что римляне, поняв тяжесть сопротивления, уступят, после чего будет заключен компромиссный мир по типу Лутациевого, но в пользу Карфагена. Карталон вообще относился к Риму с излишним пиететом. Но Адгербал решил не бередить чувства друга и перевел разговор на Карфаген:

— Интересно, нашим женам понравилось в Карфагене?

— Интереснее другое, — со смешком ответил Карталон, — насколько наши жены понравились Карфагену?

— Здесь-то что? — недоумевал Адгербал.

— Понимаешь, для нас они жены, женщины, которых мы взяли под свою защиту. Но для многих в Карфагене они безродные варварки. Это будет эксплуатировать Ганнон. Но и многие в торговой партии его поддержат. Например, те, кто недоволен лидирующей позицией твоей семьи.

— Возможно, ты прав, — протянул Адгербал, в очередной раз подумав про себя о том, насколько же глубоко Карталон смотрит в суть происходящего.

Адгербал, в глубине души недовольный обозначенным Карталоном двойственным положением их жен в Карфагене, поспешил прекратить тот разговор. Но, оставшись наедине с самим собой, задумался. Причем мысли его пошли в необычном направлении. Интересно, размышлял Адгербал, раз Карталон столь прагматично и цинично смотрит на жизнь, то он вообще способен радоваться ей? Или друг на самом деле пребывает в постоянно подавленном состоянии духа? А, может быть, он вообще не испытывает никаких эмоций, изредка надевая ту или иную маску для разговора? Вдруг его веселость, грусть, тревога — все это маски, прикрывающие постоянно проводящуюся оценку текущей и будущей ситуации? Сразу вспомнился отец. Старик Гасдрубал призывал не доверять Карталону. Сам Адгербал начал испытывать двойственные чувства. С одной стороны, если Карталон действительно не испытывает эмоций, то он опасен. Но с другой, именно друг уже неоднократно спасал и всю карфагенскую армию, и самого Адгербала. Может быть, наоборот — Карталон пытается казаться циником, но на самом деле он чувствует глубже, чем кажется?

Но пока войско карфагенян вынужденно находилось в Лигурии, из Рима приходили тревожные вести. Конфиденты докладывали, что новые консулы собрали большое войско, которое, впрочем, они вновь разделили на два, поскольку в противном случае конфликты между консулами парализовали бы армию. Но при этом римляне смогли существенно усилить флот. Да и в Испании обстановка складывалась не в пользу карфагенян. Молодой Ганнон был разбит прибывшими римлянами и попал в плен. Близко друживший с ним племянник Ганнибала был крайне опечален этим известием и требовал немедленного отмщения. Даже хотел выместить свою злобу на римских пленных, и только вмешательство самого Ганнибала помешало свершиться расправе.

— Своими действиями ты только сподвигнешь римлян на излишние жестокости, — строго высказал Баркид родственнику, и тот был вынужден покориться.

Становилось очевидным, что лишь активизация действий в Италии могла переломить ход войны и на других фронтах. Именно поэтому Ганнибал в какой-то момент собрал военный совет, на котором вырабатывался ответ на один-единственный вопрос: каким образом преодолеть сопротивление римлян и выйти из складывавшегося позиционного тупика.

В дебюте высокого сборища Махарбал, который в качестве начальствующего над конницей систематизировал сведения, собиравшиеся разведчиками, сделал доклад об общей ситуации. Последняя складывалась не лучшим образом для карфагенян. Армия консула Фламиния заняла сильные позиции у Арреция. При этом часть римского войска преграждала равнинный путь, другая часть занимала господствующие высоты, используя которые могла преградить карфагенянам путь в Этрурию. Одновременно с этим несколько запаздывавшая армия второго консула Сервилия двигалась в сторону Аримина, но, судя по траектории движения, ориентировалась на то, чтобы разбить лагерь в холмистой местности. Подобное расположение исключало возможность сражения с Сервилием с использованием всех преимуществ карфагенской конницы. Кроме того, остатки армий консулов предыдущего года Сципиона и Семпрония снялись с мест и ушли на другую сторону гор. Махарбал сделал акцент на том, что не стал пытаться помешать этому маневру по прямому указанию Ганнибала.

— Неужели Махарбал уже не так верит в Ганнибала, как раньше, что пытается выпятить его ошибки? — тихо прошептал на ухо Адгербалу Карталон.

— Друзья, — обратился к собравшимся Баркид. — Как вы все только что услышали, римляне занимают сильные позиции и намерены не пустить нас в Этрурию. Но прежде чем мы приступим к обсуждению наших дальнейших действий, я попрошу Карталона рассказать о политической ситуации в стане нашего врага.

Адгербал не ожидал от друга длинных речей, учитывая негативное отношение к нему со стороны большинства офицеров, и оказался прав. Карталон вкратце рассказал о противостоянии родовитых сенаторов и народного вождя Гая Фламиния, после чего высказал предположение о том, что в случае сражения с этим народным избранником второй консул не будет спешить с подмогой своему коллеге. Коллега, подумал Адгербал, какое ужасное слово. И ведь Карталон пользуется им. Как будто сам стал римлянином.

После доклада Карталона Ганнибал предложил собравшимся высказаться.

— Скажи, брат, — весьма резко начал Магон Баркид. — Почему ты не позволил Махарбалу помешать римским войскам уйти на юг? Теперь консульские армии будут больше, и нам придется труднее.

Краем глаза Адгербал увидел саркастическую улыбку Карталона. Он и сам понял суть претензии. Братья Ганнибала, признавая его первенство, тем не менее ревновали к его славе. И если Магон, находясь в армии, решился резко выступить на совете, оставалось лишь догадываться, какие интриги может плести Гасдрубал Баркид, который наверняка был немало уязвлен разницей между победами Ганнибала и собственными успехами. Но старший из сыновей Гамилькара Барки с виду оставался спокойным.

— Это было не самое простое решение, Магон, — вздохнул Ганнибал. — Но необходимое. Находясь в городах, римляне были для нас практически неуязвимы. Одновременно с этим мы были у них на виду, и они предупредили бы своих о наших маневрах. Теперь же вести разведку врагам стало труднее. И это важнее, чем несколько тысяч воинов, усиливших Фламиния или Сервилия.

В шатре Ганнибала начался гвалт. Большинство сходилось на том, что необходимо, не дожидаясь прибытия второго консула, атаковать Фламиния. Увидев, что Карталон молчит, Баркид обратился к нему:

— Ну а ты что предложишь?

— Для начала хочу поинтересоваться, — ответил вопросом на вопрос Карталон. — Что это за пустая область на карте недалеко от римских позиций? Города показаны весьма подробно, а здесь будто бы ничего нет.

— Ты ухватил самую суть, — усмехнулся Ганнибал. — Здесь огромное болото. Оно считается непроходимым круглый год, поэтому и недостаточно исследовано, чтобы наносить его детали на карту. Видите, друзья, рядом протекает река Арн. Сейчас она разлилась, и уровень воды в болоте дополнительно повысился. Наш друг Дукарий утверждает, что уровень жижи сейчас доходит до пояса пехотинцу. Возможно, даже до груди.

Адгербал похолодел внутри. До него раньше, чем до остальных присутствующих, дошел невысказанный вслух смысл разговора Ганнибала и Карталона. Сражаться с римлянами в лоб было бессмысленно. Ведь потери даже в случае победы сделали бы невозможным считать карфагенскую армию организованной силой. Надо было придумать ход, который позволил бы навязать сражение римлянам в невыгодных для тех условиях. И обходной маневр виделся наилучшим решением.

— Это просто болото или есть еще что-то? — Адгербал счел за лучшее перейти к конкретике.

— Не просто, — ответил ему Дукарий. — Оно выделяет ядовитые испарения. Кони от них дохнут, да и люди болеют и умирают. Наш народ помнит, что галлы несколько раз пытались перейти это болото, чтобы зайти римлянам в тыл. Но ни разу это не удалось. Многие гибли в этой жуткой трясине, а выжившие в ужасе бежали обратно. Мы лишь поможем римлянам, если пойдем этим путем. Там есть наметки дороги, но она идет через самые гиблые места.

— Другого выхода нет, — возразил Ганнибал. — Поэтому мы пойдем здесь. Мы ведь не хотим продолжать злоупотреблять гостеприимством галлов и лигуров. Подумайте, как сохранить лошадей и людей. Возможно, нужно будет дышать через ткань, как в пустыне.

— В любом случае надо подождать, пока подойдет армия Сервилия, — предложил Карталон. — Тогда мы выйдем в тыл обеим консульским армиям и не окажемся между ними.

— Сколько примерно дневных переходов? — подал голос Ганнибал Мономах.

— Около пяти, — ответил Дукарий.

— Но мы пойдем без остановки — днем и ночью, — жестко отрезал Ганнибал. — Нельзя терять времени.

— Чтобы сохранить эффект неожиданности, нужно максимально скрыть приготовления к выступлению, — заметил Махарбал.

— Думаю, вы с этим справитесь. Это уже ваша задача. За работу, — подытожил Баркид.

И вот Адгербал вторые сутки брел через болото. Оно превзошло его самые жуткие ожидания. Сколько видел глаз, раскинулись непролазные топи. Змеи шипели вокруг. Кто-то из галлов, шедших поблизости, оступился и, пытаясь сохранить равновесие, схватился за корягу, немедленно обернувшуюся змеей. Ползучая тварь впилась в тело несчастного, и тот умер в страшных мучениях. Ядовитые испарения разъедали глаза и нос. За что мне все это, думал Адгербал.

Но при всех трудностях необходимо было не только идти вперед, не только беречь лошадей, которые должны были стать ударной силой в будущих битвах, но и помнить о тех задачах, в которые Ганнибал перед выходом посвятил лишь самых близких соратников — самого Адгербала и Карталона, своего брата Магона и Махарбала, боготворившего Баркида.

— То испытание, которое нам предстоит, — тихо говорил Ганнибал после совета, — если не сложнее, то сопоставимо с переходом через Альпы. Чтобы не разболеться и не потерять армию, мы не будем останавливаться. Нельзя ночевать в болоте. Идти придется несколько суток без передышки. Отдохнем уже на твердой земле в тылу консульских армий. Но у меня нет уверенности, что все смогут выдержать этот переход.

На этом сокращенном в части представительства совете уже не нужно было изображать участие или громко кричать, демонстрируя верность полководцу, а потому военачальники угрюмо молчали, ожидая разъяснений от Ганнибала. Тот цепким взглядом оглядел их, улыбнулся в бороду и продолжил:

— Вы не пытаетесь что-то уточнять, а просто ждете моих команд. Это правильно. Именно поэтому я разговариваю с вами четверыми. Итак. Ты, Карталон, двинешься впереди. Во главе колонны будут идти иберы. Они — опытные воины, а потому сломаются не сразу. Кроме того, они уважают тебя больше всех нас, а потому послушаются, когда ты потребуешь от них идти через силу. С тобой будут Мономах, Самнит и мой племянник Ганнон. Ганнон молод, но известия о том, что его друг в римском плену, а, возможно, продан в рабство, его ожесточили. Видя твой пример, он будет держаться. А вот доставшиеся нам от Красавчика Мономах и Самнит не внушают мне того же доверия. Если они начнут колебаться или тем более смущать армию призывами вернуться, то делай все, что в твоих силах, чтобы заткнуть их. Я поддержу любое твое решение. Если потребуется, утопи их в болоте. Колонна не должна останавливаться.

Карталон мрачно кивнул, выслушав недвусмысленный приказ. Адгербал подумал про себя, что эта мрачность стала уже едва ли не вечной маской на лице друга. Интересно, он забавляется под ней или же грусть всегда с ним? Но Баркид продолжал:

— Половина ливийцев пойдет впереди вместе с иберами. Вторая половина в хвосте колонны. Между ними — галлы. А вы трое — Махарбал, Адгербал, Магон — позади ливийцев с всадниками. У меня нет веры в стойкость галлов. Мы смогли слегка привить им дисциплину ведения боя за эту зиму, но только этого в походе мало. Если они будут бунтовать, возмущаться или пытаться вернуться, то силой заставьте их идти вперед. Да хоть всех перебейте! Все равно никто потом не узнает, что в действительности произошло в болоте. Если мы переживем это испытание, то расскажем миру свою правду.

Жестокий приказ, но необходимый, думал Адгербал, выходя из палатки вождя. Карталон со свойственной ему иронией отметил:

— Вот так. Как ходил к иберам, так распекали. А теперь это преимуществом оказывается.

Не забыл, кольнуло Адгербала. Отец говорил о том, что Карталон будет размышлять и не забудет никаких обид. Интересно, что же он помнит еще…

Но затем стало не до Карталона. Адгербал уже толком не помнил, сколько времени шла колонна, и уточнил у охранников. Оказалось, что уже полтора суток без остановки. О Ваал, пошли легкой смерти, мысленно взмолился Адгербал. Так, а что за куча там шевелится? Неужели клубок змей в человеческий рост? Нет, не змеи. Это оказались вьючные лошади. Пока все заботились о боевых конях, трудяги, тащившие на себе грузы и добычу, свалились в топь общей кучей. Некоторые из них еще жалобно ржали, но большинство уже издохли. А если в этой куче их уже так много, то сколько еще подохнет, пока войско доберется до твердой земли?

Но основное внимание Адгербала привлекли не лошади. На груде туш издыхающих животных развалились несколько галлов. Они жалобно стонали, но взгляды, которыми они окинули подошедшего к ним карфагенского офицера, были вызывающими и даже наглыми.

— Почему вы не идете вперед? — Адгербал попытался придать своему голосу подобающую строгость, но после всех мучений из горла его вырвался скорее хрип.

— Господин, мы устали, — скороговоркой забормотал один из галлов. — Дайте нам несколько часов очухаться, и мы пойдем вперед.

Не пойдут они. Адгербалу это стало понятно немедленно, как только он увидел эту группу варваров и выражение, застывшее в их глазах. Задержатся тут, пропустят арьергард, а потом постараются улизнуть обратно.

— Встать! — Адгербал сам удивился надрыву в собственном голосе.

Выработавшаяся за зиму привычка повиноваться взяла свое, и галлы нехотя поднялись. Но вид у них остался вызывающим.

— Мы не можем идти, мы слишком устали. Вы же не хотите погубить всех нас, господин, — продолжил оправдываться тот, который только что говорил об усталости.

Адгербал заметил, что к их перепалке уже со всех сторон прислушивались воины. Кто с испугом, кто с надеждой, а кто и со скрытым злорадством. Стоило сейчас уступить, как войско развалится прямо в болотной жиже, и уже никакая сила не сможет его поднять. Но что делать. Адгербал уже подумывал метнуть нож прямо в кого-нибудь из этих варваров, и лишь понимание опасности мятежа сдерживало его, как вмешался подъехавший на донельзя усталом коне Махарбал.

— Как говоришь с офицером, червь! — заорал начальник конницы. — В то время как господа бредут вместе с тобой, разделяют все тяготы похода, ты думаешь о том, почему тебе не приготовили постель? Ну уж нет. Раз ты вышел из дому и направился за римскими богатствами, будь добр потрудиться. А то как с римлянами сражаться, так мы, а ты потом встанешь с лежанки и лениво пойдешь собирать серебро? Не выйдет! Ты либо сдохнешь сейчас, либо дойдешь до Рима и будешь сражаться! В строй!

Со всех сторон раздался смех. Галлы, потупившись, двинулись вперед. Адгербал же кивком поблагодарил Махарбала. Тот тихо сказал ему на ухо:

— Благодари всех богов за то, что ты настоящий карфагенянин. Будь здесь этот ублюдок Карталон, я бы предоставил ему сражаться с галльскими варварами. А учитывая его способности в обращении с оружием, он бы тут и остался.

Адгербал, услышав это, уныло двинулся дальше по трясине. Вот так, впереди две консульские армии, сам Рим, а в руководстве карфагенского войска процветает подобная взаимная ненависть. Впору было согласиться с опасениями Карталона, что не победить римлян в такой ситуации.

Тем не менее движение продолжилось. Но уже примерно через час колонна вдруг остановилась. Адгербал услышал впереди команды: «Стой, отдыхаем». Взволнованный карфагенский аристократ не понимал, что случилось. Ведь Ганнибал наказывал — без остановок. А тут вдруг войско остановилось. Не только расхлябанные галлы, но и опытные ливийцы искали буквально любую точку, чтобы упасть и забыться тяжелым сном, пока вновь не погнали вперед. Адгербал вытягивал шею, пытаясь понять, что происходит впереди. В колонне виделось какое-то замешательство. Казалось, прошла вечность, прежде чем из толпы выскользнул ибер с пронырливым лицом. Адгербал вспомнил его — это был Габис, командовавший личной охраной Карталона. Видимо, что-то случилось.

— Господин, — взволнованно обратился Габис к Адгербалу. — Полководец Ганнибал и господин Карталон просят Вас и начальника конницы господина Махарбала немедленно прибыть к голове колонны.

— Что случилось, ты, недомерок? — обрушился на воина Махарбал.

— Господин, вам все объяснят. Прошу Вас, не гневайтесь.

Делать было нечего, и Адгербал с Махарбалом начали пробираться сквозь войско. После всех мучений, которые уже пришлось претерпеть в этой жиже, оба военачальника грубо расталкивали подчиненных и шли вперед.

Ну вот и единственный слон, на котором должен ехать Ганнибал, подумал Адгербал. Но где же сам Баркид? Внезапно глазам Адгербала предстал Карталон. Уж насколько хорошо всю жизнь владел собой друг, но тут было видно, что у него прямо камень с души свалился, когда увидел тех, за кем посылал. Не говоря ни слова, Карталон махнул рукой, приглашая следовать за собой. Но где же Ганнибал? Карталон направился к своим охранникам, выстроившимся полукругом. Те расступились, пропустив своего господина и двух следовавших за ним офицеров. Пройдя этот импровизированный строй, Адгербал едва сдержал горестный крик. На узком пласту относительно твердой земли были расстелены какие-то попоны, а на них без сознания лежал Ганнибал. Вокруг него колдовал личный лекарь.

— Что произошло? — едва не закричал Махарбал, но Карталон вмиг сжал ему руку.

— Думай, что говоришь, — прошипел сын Гисгона. — Стоит воинам узнать, что Ганнибал при смерти, и нас ничто не спасет. Я специально позвал вас двоих, дабы мы втроем приняли решение, что делать.

Начальник конницы немедленно взял себя в руки. Положение складывалось критическое, и огромный опыт ветерана помог ему принять единственно верное решение — ни в коем случае нельзя было допустить огласки реального состояния полководца.

— Что с ним? — только и спросил Махарбал.

— У него практически сразу, как мы вошли в болото, воспалились глаза, — ответил Карталон. — Но Ганнибал, следуя собственному приказу, не останавливался. Сейчас он в бреду. Иногда кричит, призывая кары богов на Рим. Но в основном без сознания.

— Он выживет, — тихо молвил Адгербал. Он был в шоке от состояния своего покровителя.

Лекарь съежился и не решался отвечать. Видимо, помнил судьбу врача Александра Македонского. Поэтому ответил Карталон:

— Одно из двух. И мы должны принять решение.

— Ты еще можешь шутить, — не на шутку разозлился Адгербал.

— Могу, — спокойно ответил Карталон. — Иначе уже бился бы в истерике.

Холодные и циничные слова друга отрезвили Адгербала. Надо было решать, что делать, а не биться в падучей. Выход неожиданно подсказал Махарбал:

— Приказ командующего не отменен. Мы должны идти вперед.

— Согласен, — мрачно подтвердил Карталон. — Если Танит будет за нас, Ганнибал выживет. Но в любом случае солдаты узнают об этом на твердой земле. Там и будем решать, что делать дальше. А пока…

Карталон начал энергично распоряжаться. Его охранники осторожно подняли бесчувственное тело Баркида на слона, куда также переместили и лекаря с его настойками. Ганнибала накрепко примотали к сиденью на живой громадине, а врачеватель должен был по мере возможности ухаживать за ним. Войско получило команду продолжать движение.

— Он сможет видеть? — тихо спросил Адгербал у Карталона, прежде чем вернуться на свое место в хвосте колонны.

— Не знаю. Но если мы остановимся, то умрем все.

Продолжая тяжко вышагивать по болотной тине, Адгербал горестно размышлял. Вот так, читали о страшной смерти великого Александра, который мучился более десяти дней. А тут любимый вождь сам мечется в бреду и может не подняться. Тогда в Вавилоне собравшиеся вокруг тела великого полководца военачальники, прозванные диадохами, немедленно растащили его империю на части и развязали серию войн. Но они сделали это после победы. А нам до победы еще ох как далеко, и что же будет, если Ганнибал не придет в себя? Страшные картины схватки за первенство на краю болота вставали перед мысленным взором Адгербала. Избавиться от них он, как ни старался, не мог. Да и с Карталоном было не поговорить — он прокладывал путь во главе колонны.

Но Баркид открыл глаза уже к вечеру следующего дня. Впрочем, нет, не глаза. Один глаз. Правый глаз Ганнибала не смог побороть чудовищную опухоль, и Адгербал сам надел ему черную повязку. Баркид был кошмарно слаб, но тем не менее четко потребовал не останавливаться и идти дальше. Но в этот момент завалился последний слон. Все, эта живая память о родине покинула карфагенское войско. Неожиданно Адгербал почувствовал себя так, будто бы у него отрезали кусочек сердца. Жалобный вой гиганта прозвучал для него погребальной молитвой. Как мы теперь победим, думал он, если у нас нет слонов. Странно было лишь то, что Карталон, склонный к философии, не стал озвучивать этой проблемы. Он командовал организацией лежанки для Ганнибала на конях. Но Баркид не захотел демонстрировать войску слабость и потребовал посадить его верхом. Сел и чуть не упал. Пришлось привязывать его к лошади, которую телохранители вели под уздцы. Армия вновь двинулась вперед.

И снова потянулись живописные болотистые пейзажи. Адгербалу уже казалось, что они никогда не закончатся, когда он вдруг услышал впереди крики. Неужели римляне, мелькнуло в мозгу. Но нет, в громких голосах людей слышалось ликование. Войско выходило на твердую землю. Люди валились на траву и не могли подняться. Даже выставить часовых казалось невозможным. Адгербал спрашивал себя, сколько же они шли, и не мог найти ответ. Наконец подсказал Магон Баркид — четыре дня и три ночи. Сейчас был вечер тяжелого дня, но прежде чем забыться тяжелым сном, необходимо было понять, что делать дальше.

— А Ганнибал-то выжил? — только и спросил Адгербал у Карталона.

— Жив, — ответил тот, — и требует нас явиться для получения инструкций.

Баркид был очень слаб и распоряжался, чуть приподнявшись на наскоро сделанной лежанке.

— Махарбал, — обратился Ганнибал к начальнику конницы. — Организуй разведку. Надо как можно скорее узнать, где римляне. Остальным отдыхать до утра.

У Адгербала складывалось впечатление, что он находится уже в таком состоянии, когда нет сил даже заснуть, но ему показалось, что он только лег, как вдруг его бесцеремонно растолкали.

— Да что ты творишь? — уже обрушивался он на солдата, будившего его, как осекся, увидев брезживший рассвет.

Ганнибал набрался уже достаточно сил, чтобы провести военный совет стоя. Внимательно разглядывая единственным уцелевшим глазом карту, он знакомил ближайших сподвижников с результатами разведки.

— Все получилось даже несколько лучше, нежели я предполагал, — рассуждал полководец. — Мы обошли консульские армии и перехватили инициативу. Но ее надо удержать. Сейчас армия Фламиния даже ближе к нам, чем армия второго консула Сервилия, которого пришлось так долго ждать. А вот между нами и Римом войск противника нет. Какие будут предложения?

— Можно атаковать консульские армии с тыла, воспользовавшись эффектом неожиданности, — предложил Ганнибал Мономах.

Уж как ни был слаб после недуга Баркид, но он рассмеялся:

— Да пока мы будем идти с одной из этих армий на сближение, к ней присоединится вторая. Зачем тогда было тащиться через болото. Могли и без этих трудностей сразиться с римлянами. И глаз бы я сохранил.

Последние слова Ганнибал произнес с нескрываемой горечью, и Адгербал подумал, что теперь это увечье будет отравлять настроение полководцу всю оставшуюся жизнь. Но Баркид меж тем обратился к Карталону:

— Ну а ты что предложишь?

— Нам надо использовать то, что армии римских консулов явно не настроены действовать совместно. А для этого надо идти на Рим. Пусть думают, что мы решили атаковать город. Тогда Фламиний немедленно бросится нам вдогонку. Консул Сервилий просто не успеет его догнать, — тут Карталон сделал небольшую паузу и добавил: — Даже если захочет.

Ганнибал добродушно рассмеялся.

— Хорошо. Надо бы его подтолкнуть, чтобы двигался быстрее.

— Это очень просто, — ответил Карталон. — Здесь земли ближайших союзников Рима, на поддержку которых мы не можем рассчитывать. Надо двигаться прямо на Рим и уничтожать все на своем пути. Тогда Фламиний скорее узнает о нашем продвижении. Беженцы будут требовать отмщения, а народный вождь не сможет им отказать.

— Решено, — воскликнул Ганнибал. — На Рим! Жечь все!

Уже выезжая с места стоянки, Адгербал услышал слова, которые Карталон пробурчал себе под нос:

— Другого выхода нет. А жаль…

* * *

Помпония уселась поудобнее в кресле и подумала, что условия в лагере мужа совсем не столь ужасны, как иной раз мужчины любят расписывать тяготы походной жизни. Шатер у мужа просторный, хорошо обставлен, обслуживают проконсула Сципиона преданные слуги, рядом всегда верный Клеон. Чего еще желать на войне? Конечно, рядовые воины армии мужа находятся совсем не в таких условиях, но на то они и рядовые. Какой смысл командовать войском, если не можешь обеспечить свой быт. Скептическим взглядом знатная аристократка окинула кровать, сооруженную для полководца. Неплохая, подумала Помпония. Значит, и девок муженек сюда таскать может без особых трудностей. Впрочем, никаких проблем она в этом не видела. Сципион-старший был еще здоровым крепким мужчиной средних лет. И как он мог обойтись столь длительное время без женщин? Он же, в конце концов, не был каким-нибудь философом-аскетом, как некоторые из этих полоумных греков, которых почему-то почитает заметная часть нынешней молодежи. Главное, чтоб дурных болезней потом в дом не тащил, ну а специфику поведения мужчин в походе Помпония как-нибудь переживет. Не об этом сейчас надо думать, а о деле. И так слишком мало времени на то, чтобы обсудить все, что важно для семьи Сципионов. А если она не возьмет дело в свои руки, то эти мужчины опять все напутают.

Помпония была вынуждена встречаться с мужем в его лагере, а не в их доме в Риме, поскольку проконсул не решился вступить в город. Его империй терял свое действие в городской черте, а потому Сципион-старший принял решение не искушать судьбу. Кто мог знать, вдруг приспешники Фабия из числа жрецов узрели бы то или иное недоброе предзнаменование и помешали бы отъезду. А проконсул уже планировал операции в Испании. Ему нельзя было выпускать этот фронт из своих рук. Старший брат главы партии Корнелиев уже сделал большое дело. Гней Корнелий Сципион Кальв не просто успешно высадился в Испании, не просто закрепился там. Он смог привлечь на свою сторону племена, жившие севернее Ибера, одержать победу над пунийцами, а также сформировать среди местных народов мнение, будто дружба с Римом окажется гораздо менее обременительной, нежели жизнь в составе карфагенской державы. И отдавать теперь такой результат конкурентам — никогда! Они и так уже воспользовались промашками Сципионов. Пока все тот же Гней Корнелий осаждал Медиолан, Марк Клавдий Марцелл смог добиться результатов, позволивших ему приписать победу над галлами исключительно себе. Да и война в Иллирии, которую вели сразу два политика из партии Сципионов, Марк Ливий Салинатор и Луций Эмилий Павел, завершилась совсем не так, как хотелось бы. Эмилий еще смог оправдаться от обвинений в расхищении военной добычи, а вот Ливий вынужден был удалиться в изгнание. Нет, нельзя было давать новых шансов конкурентам. И именно поэтому Помпония прибыла в лагерь мужа. Никто не мог обвинить ее в этом приезде или самого Сципиона в том, что тот исполняет прихоти жены. Видным гражданам Республики предстояла долгая разлука, могущая перерасти в вечную, так что логично было, что они хотели попрощаться друг с другом. На деле же муж и жена рассчитывали спокойно переговорить между собой и определить порядок дальнейших действий.

Наконец Помпония дождалась возвращения мужа в преторий. Тот очень долго раздавал инструкции приближенным, но теперь соблаговолил удостоить супругу своим вниманием.

— Что-то ты не слишком торопишься, а поговорить нам нужно о многом, — съязвила Помпония.

— Дорогая, не забывай, что лучшие манеры, свойственные женщинам Рима, не должны изменять тебе, — не остался в долгу Сципион.

— Рада, что у тебя такое хорошее настроение, — никак не могла успокоиться Помпония. — А вот мне совсем не до смеха. Ты уезжаешь в Испанию совершать подвиги, а меня бросаешь здесь одну заниматься всеми делами. Не спорю, я изображу верную и добродетельную жену народного избранника, но ведь наверняка этим мои задачи не исчерпываются.

Помпония чувствовала раздражение не просто так. С самого начала эта дурацкая война пошла не по плану. Впрочем, она догадывалась, что и предыдущая схватка с Карфагеном вовсе не была лишь чередой непрерывных римских побед, а представляла собой тяжелейшее испытание. Но и без подобных трудностей вполне можно было бы обойтись. А то что получалось. Сначала муж не рискнул биться за славу победителя Карфагена, а предпочел с ходу отправиться в Испанию отвоевывать серебряные рудники. Ладно бы только это. Но проклятый пуниец Ганнибал всех обхитрил и рванул в Италию. И тут муж не смог удержать его вне границ страны. Помпония с содроганием вспоминала те нападки, с которыми обрушивался в своих речах на Сципиона Фламиний. Этот подлый демагог постоянно твердил, что именно ее муж вел дело к войне, управлять которой оказался не в состоянии. Трудные дни были после поражения, которое армия Сципиона потерпела от Ганнибала на севере. Повезло потом, что дурачок Семпроний сформировал вокруг мужниной неудачи ореол победы своими бездарными действиями. Да и старший брат мужа хорошо проявил себя в Испании. Но теперь-то новые заботы. И все ей одной. Да и сын до сих пор в армии, где рискует сгинуть в какой-нибудь бессмысленной стычке. Помпония подняла взгляд на мужа и увидела в его глазах веселые искорки. Еще издеваться вздумал, подлец!

— В целом, я думаю, ты и так знаешь, что делать, — с легкой усмешкой высказался проконсул. — Но если хочешь проговорить это, то давай. Ты же приехала попрощаться перед разлукой. Никого не удивит наша долгая беседа наедине.

Нет, вы только посмотрите. Да он не перестает издеваться, возмущалась про себя Помпония. Но вдруг поймала себя на мысли, так ведь именно за такой взгляд на жизнь она и привязалась к мужу. Когда ее совсем еще молоденькой девчонкой выдавали замуж, она видела своего супруга второй или третий раз в жизни. А потом, узнав его лучше, привязалась к нему, оценила, стала помогать в делах. Ну ладно, ладно, надо честно говорить с собой — делала общее дело. Да и муж не подкачал — внимательно ее выслушивал и руководствовался полученными советами.

— Я думаю, что надо проявлять свою набожность, — не спеша начала Помпония. — Народ должен видеть наглядную разницу между нами и Фламинием. Ведь последний почти наверняка проиграет Ганнибалу. Со знамениями удачно сложилось, так что люди припишут неудачу гневу богов. Ну и Фабий не сможет обвинить нас в нарушении сакральности.

— Римские женщины всегда отличались редкостным благочестием, еще со времен похищения сабинянок, — констатировал очевидное проконсул. И знаком продемонстрировал, мол, продолжай.

— Ну и надо продолжать устраивать сборища партии у нас в доме, — решила опуститься с небес на землю Помпония. — Очевидно, что война продлится еще долго. И в этой ситуации опасность исходит не только от Фабия, но и от соратников по партии, которые вполне могут изъявить желание выйти в ней на лидирующие позиции.

— Ты абсолютно права, — улыбнулся муж. — Они попробуют воспользоваться моим отсутствием и начнут грызню за власть. Для начала в партии, а затем и в государстве. Тем важнее союз с Эмилием. Ты должна завершить организацию брака Публия. Тогда Эмилий уже не сможет выступить против нашей семьи.

— А он мог бы изъявить такое желание?

Помпония была несколько обескуражена. Эмилий всегда считался вернейшим союзником Сципионов. И хотя он был себе на уме, допускать с его стороны подобную подлость она не хотела. Тем более что вопрос брака детей казался давно решенным. Но Сципион улыбнулся, прежде чем ответить:

— Вполне. Он богат, знатен. Но при этом мы не смогли достойно защитить его по ходу разбирательств относительно войны в Иллирии. Его обвиняли в хищениях, а ты не хуже меня знаешь, насколько тяжким является подобное обвинение. В результате он смог оправдаться, но триумф по случаю победы был скомканным и достался не ему, а фактически самому войску. Это заронило обиду в его душу, а мы оба понимаем, что обида на союзников, на будущих родственников, — тут проконсул улыбнулся еще шире, — самая глубокая и самая живучая.

— Так дело только в этой обиде? Что же ты не стал защищать его более рьяно, тогда бы и опасности сегодня не было.

— Не торопись. Обида лишь усиливает то, что зрело давно. Эмилии богаче, нежели мы, а вынуждены ориентироваться на нас. Ну и, кроме того, не забывай о политической позиции главы их семьи. Он — известный враг плебеев. В последние годы это не приносило ему политических очков. Но когда Фламиний проиграет, взоры народа обратятся к традиции, когда знатные патриции указывали плебеям, что делать, а те лишь исполняли. Так что Эмилий может попытаться сыграть в свою игру.

— Тогда почему ты оставил Публия в армии? Как я его женю?

— Если бы я забрал Публия с собой в Испанию, то кривотолки бы шли короткое время, а потом стихли. Все-таки молодой человек уехал на опасное предприятие с отцом-проконсулом. Но тогда он навсегда остался бы в моей тени. А вот если бы я забрал его из войска, но оставил в Риме, то поломал бы ему карьеру навсегда. И Фабии, и демагоги вроде Фламиния подняли бы шум, что я боюсь за сына и спасаю его из армии, которую сам же и развалил. И в этом случае было бы совершенно неважно, что и Фабий, и Марцелл, и любой другой беспокоятся за своих сыновей. Подобное пятно с репутации не смыть. Но не беспокойся. Сервилий отпустит Публия в Рим при первой возможности. Я заставил его поклясться в этом. Ну а дальше твоя забота.

— Ты так спокоен. Неужели ты не боишься, что он погибнет в сражении с пунийцами раньше, чем покинет лагерь?

— Никто из нас не может быть уверен в том, что останется живым завтра. И даже в мирное время может случиться всякое. В конце концов, любой из политических противников может в приступе безумия прислать убийц, подкупить слуг, чтобы они отравили кого-либо из нас, спровоцировать волнения на Форуме во время выборов и подстроить несчастный случай. С другой стороны, и на войне возможно затишье. Будь спокойна, Сервилий не вступит в сражение с пунийцами. Более того, он все сделает, чтобы его избежать.

— Вы, мужчины, все время с таким знанием дела говорите о войне. Так просвети меня — почему Сервилий поведет себя именно так?

— Если он вступит в сражение с Ганнибалом в одиночку и проиграет, то это будет истолковано народом как очередное поражение патрициев. И тогда Фламиний сможет развернуть еще более обширную агитацию, даже претендовать на власть, подобную царской. Если же он поможет Фламинию и они вместе добьются победы, то возбужденный народ припишет ее своему любимцу. В такой ситуации Сервилий не станет рисковать. Ведь для него, да и для нас, в конечном счете подобная победа не слишком будет отличаться от поражения.

— Ты все продумал. Но не подставит ли он Публия под удар? — продолжала волноваться Помпония.

— Его брат в плену у галлов, содержится там как заложник. Сервилий понимает, что если я заподозрю ту подлость, о которой ты только что сказала, к галлам отправятся посланники с увесистым подарком. Выкупить знатного заложника я не смогу, но вот оплатить несчастный случай — вполне.

— Ну хорошо, Публий вернется, а я организую свадьбу, это понятно, — согласилась Помпония. — Но как прикажешь управлять партией, твоей партией?

— Нашей партией, — мягко поправил проконсул. — Она обеспечивает наши общие интересы. Тут тебе мои советы не нужны. Устраивай собрания, организуй постоянные проверки для наших союзников. Они должны соревноваться друг с другом и видеть в нас арбитров. В подобном тебе равных нет.

Помпония пропустила мимо ушей этот сомнительный комплимент и продолжила расспросы:

— Кто был бы лучшим консулом от партии на будущий год?

— Ну, дорогая, ты сильно забегаешь вперед, — засмеялся муж. — Этот год фактически не столь давно начался. Надо будет понять, как пойдут дела. Если Фламиний провалится, это одно. Если будет действовать неплохо, в чем, честно говоря, я сильно сомневаюсь, то другое. Сложно тут предсказывать. Но я уверен, что ты справишься.

Помпония поймала себя на мысли, что ее ужасно раздражал самодовольный вид мужа. Странно, вроде бы раньше Сципион не был таким. Или просто, не видя его изо дня в день, она отвыкла от подобной ухмылки? Впрочем, и сам характер рассуждений, которые Помпония вынуждена была выслушивать, также раздражал ее. Этот спокойный назидательный тон, в котором сквозило чувство превосходства, напоминал ей, да, приходилось открыто признавать подобное, Фабия. Вот так, муж всегда критиковал своего политического противника, а сам стал похож на него как две капли воды. Неужели она видела это не в дурном сне, а наяву. Видимо, слишком долго муж был в походе и не слушал ее советов. И в результате потерял чувство меры, посчитал себя неуязвимым. Казалось бы, так неудачно вел кампанию, пора бы спуститься с небес на землю. Но, видимо, неудачи Семпрония убедили главу партии Сципионов в собственной непогрешимости. А ведь это было первым шагом к провалу. Но как ей было наставить его на путь истинный? Тем более за столь короткое время, которое было у них в этом лагере. Помпония поняла, что надо было срочно сменить тему.

— Скажи, кого из советников ты оставляешь Публию — Клеона или этого офицера из плебеев, Тиберия Фонтея? — спросила она.

— Никого. Эти двое поедут со мной в Испанию. А Публию пора начинать жить своим умом. Да и приятели у него достойные. Мы с тобой подобрали хороших пареньков, а к настоящему моменту они и еще прибавили. Публий должен учиться бороться самостоятельно. И правильно использовать свое окружение.

Сказать, что Помпония была возмущена этими словами мужа, означало не сказать ничего. Да что возомнил о себе этот осел? Публий еще совсем мальчик. Неужели он сможет самостоятельно пробиваться сквозь жернова римской политики, да еще в условиях такой войны, которая ведется с Карфагеном? Да и эти два его приятеля — тихоня Лелий и грубоватый остряк Масций. Помпонии было бы гораздо спокойнее, если бы с сыном оставался Клеон, что она и немедленно выразила в жестких и разнообразных выражениях. Но проконсул был непреклонен:

— Ты всегда будешь смотреть на него как на мальчишку. Это понятно, даже знатная женщина все равно в первую очередь мать. Но уверяю тебя, ты не узнаешь сына, когда увидишь. Он уже не тот, что был раньше. И этому есть объяснения. Публий прошел хорошую школу еще дома, но теперь, побывав в походе, он стал мужчиной. Открою тебе тайну, я сам боюсь его буквально сверхъестественной проницательности. Создается впечатление, что он видит других людей насквозь.

Ну тут муженек хватил лишку. Помпония и представить себе не могла, чтобы Публий при всем его уме обрел описываемую зрелость в столь краткие сроки. Эх, подумала она, любят мужчины все приукрасить. Но видно было, что решение главы семьи незыблемо — Публию придется полагаться на себя и своих друзей. Они, конечно, связаны с ним — без поддержки Сципионов никакого будущего у столь низкородных юношей не предвидится. И все же жаль, что более опытных советников у сына не будет. Впрочем, решила не отчаиваться Помпония, когда Публий станет зятем Луция Эмилия Павла, он приобретет мудрого покровителя. Так что не все потеряно, как бы этот муж ни пытался усложнить сыну путь.

— Но ты всегда должна помнить о Фабии, — Сципион с многозначительным видом говорил эти слова так, будто его слушала не жена, а многочисленные бессловесные клиенты.

— Это замечательно. В Испанию отправляешься ты, а о Фабии должна помнить я, — тут Помпония уже не выдержала. — И что я должна о нем помнить?

— То, что Фабий похож на женщину, — проконсул выдержал эффектную паузу. — Нет, я вовсе не собираюсь говорить об истеричности или о суетливости. Вовсе нет. Эти качества присущи как женщинам, так и мужчинам. Но он крайне практичен и ничего не делает просто так. Он терпелив в том, что касается его выгоды. Может тянуть время, но, выждав момент, нанесет настолько сильный удар, насколько сможет.

Нет, вы только подумайте, возмутилась про себя Помпония. Интересно, муж так и будет петь дифирамбы своему политическому противнику. Точно, слишком долго он был вдали от ее советов и наставлений. Вот и стал похож на Фабия. Тот иной раз даже в Сенате нахваливает врагов. Да чтоб тебя морская болезнь измучила по пути в Испанию. Сама Помпония никогда не испытывала подобного, но слышала, что это весьма мучительно.

Муж внимательно посмотрел на нее и решил усилить уже сказанное:

— Ты всегда должна учитывать то, что за нашими неудачами, за промашками соратников по партии может стоять Фабий. Его козни могут нарушить наши планы. В то же время он может и переманивать кого-то из политиков на свою сторону. Никогда не забывай об этом. Думай о нем, когда что-либо идет не по плану.

— Странно, что ты не упомянул его благочестие, — едко прокомментировала Помпония.

— Ты права, я об этом забыл. Так что не забывайте с Публием демонстрировать почтение к богам. И делайте это максимально публично. Можно согнать наших клиентов на Форум, когда Публий будет приносить жертвы. Ну а потом, увидев толпу, и сторонние плебеи потянутся. Они весьма охочи до зрелищ.

— Может, все-таки оставишь Клеона здесь? — сделала Помпония последнюю попытку повлиять на решение мужа. — Он будет хорошим помощником для Публия. Да и мне при случае даст грамотный совет.

— Нет-нет, — Сципион-старший оставался непреклонен. — Клеон будет нужен мне. Ну а Публий должен не иметь возможности оглядываться на меня. Сейчас он может попасть под влияние Клеона, в то время как любой советник должен быть лишь помощником ему, а не господином. Пусть и скрытым.

— Как думаешь, это еще долго продлится? — на какой-то миг Помпонии захотелось побыть просто слабой женщиной, проблемы которой скоро решатся.

— Не будем загадывать, — ответил Сципион со все тем же самодовольным спокойствием, которое столь раздражало его жену. — Но сохраним надежду на то, что эта война с Карфагеном продлится не столь долго, как предыдущая.

— Почему ты так думаешь? — вскинулась Помпония. — Очевидно же, что все только начинается.

— Безусловно, ты права. Но прошлая схватка была по большей части локализована на Сицилии. И непосредственной угрозы Риму пунийцы создать не смогли. Мы же также за двадцать с лишним лет только раз были близки к уничтожению Карфагена — во время экспедиции Регула. Сейчас же я отправляюсь отбирать их кладовую. Ну а если Ганнибал завязнет в Италии или, что еще лучше, погибнет вместе с войском, то высадка в Африке станет реальной.

— Но ты можешь не вернуться, — демонстративно всхлипнула Помпония.

— Эту возможность всегда нужно учитывать, когда борешься за власть. В подобную борьбу можно вступить, но завершается она лишь с твоей смертью. Но не надо делать скорбное лицо. Мы здесь одни, а публика, могущая оценить все это, отсутствует.

Сначала Помпония хотела обрушиться на мужа с обвинениями в бесчувственности за жестокие слова. Но быстро смекнула, что ими он как раз попытался отвлечь ее от главного — Сципион-старший явно показывал, что допускает возможность того, что Испания станет его могилой. А ведь действительно, подумала она. Пусть прошлый год в Испании сложился удачно для римлян, однако карфагеняне уцепятся за страну, дающую им огромные прибыли. Из Африки к ним прибудет подмога. Так что успех мужу совсем не гарантирован.

Трясясь в подпрыгивавшей на дороге, ведущей в Рим, повозке, Помпония продолжала размышлять. Все муж, конечно, хорошо продумал. С мужской точки зрения, разумеется. А мужчины бывают так глупы. Вот и Сципион при встрече неприятно удивил ее своим самодовольством. А самодовольство и тщеславие — лучшие союзники на пути к неудаче. Испанские рудники — это, конечно, очень хорошо. Но их еще надо завоевать, преодолевая яростное сопротивление карфагенян. А те, судя по тому, что творится в Италии, совсем не дураки. Разберутся, что к чему, и погонят римские войска в Испании так же, как в Италии. На варваров-то, населяющих эту дикую страну, надежды нет и быть не может. Хорошо хоть, что есть флот, с помощью которого можно будет убраться обратно в Италию. Но как в Риме отнесутся к полководцу, вернувшемуся с очередным поражением? Могут и последовать примеру карфагенян. Помпония слышала о том, что у врагов имелся обычай распинать неудачливых полководцев на крестах. Ее даже дрожь пробила при мысли об этом. Нет, римляне на такое не пойдут. Но вполне вероятным может оказаться изгнание. Тем более что и совсем недавние примеры имелись.

Помпонии вновь вспомнился Марк Ливий Салинатор. Он совместно с Луцием Эмилием Павлом командовал римскими войсками в Иллирии. А после войны консулов обвинили в тяжких преступлениях. Эмилий смог оправдаться, пусть и не без труда, а вот для Ливия все сложилось крайне неудачно. Собственный военный трибун Гай Клавдий Нерон дал против Ливия показания по делу о расхищении военной добычи. Какая низость — свидетельствовать против собственного командующего! В результате Марк Ливий, уже съездивший в составе посольства в Карфаген для объявления войны, был вынужден удалиться в изгнание и теперь жил на своей вилле в деревне. А ведь его помощь очень пригодилась бы Помпонии. Да и то, что собственная партия оказалась не способна его защитить, вполне могло озлобить Салинатора. Кто теперь поручился бы за его доброе отношение к семье Сципионов? Да и другие союзники вполне могли опасаться того, что и с ними возникнут аналогичные ситуации. И так уже ходили слухи, будто на место ведущей политической силы в Риме могут выйти Клавдии, что они потеснят и своих противников Сципионов, и Фабиев, с которыми до последнего времени вынуждены были ситуативно группироваться. Нет, даже думать нельзя о таком!

Внезапно Помпонию пронзила совсем уже неприятная мысль. А если и против мужа выдвинут похожие обвинения? Отвоюет он серебряные рудники для Республики, а потом его за это же и обвинят. А находясь в Испании, он не сможет противостоять этой интриге. Значит, нужно будет предупредить о такой возможности. Супруги договорились, что Клеон будет курсировать между Испанией и Римом. Вот через него и надо будет передать, что мужу следует быть аккуратнее в своих решениях. Ну а Клеон также смотрит на все с осторожностью, так что пусть ищет необходимые аргументы, чтобы убедить главу семьи действовать разумно. Ох уж эти мужчины, всему их приходится учить!

А вообще неплохо получилось. Перед выездом Помпония разыграла публичную сцену трогательного прощания. Скорбящая жена через силу сдерживает себя, чтобы не разрыдаться, поскольку понимает важность задач мужа для Республики. Муж также был неплох — суровый взгляд, легкие объятия, нахмуренные брови. Настоящий полководец! Красивая получилась сцена и весьма полезная для будущего.

* * *

Аришат недовольно хмурилась, глядя на солнечные лучи, заливавшие сад, раскинувшийся рядом с домом. Казалось бы, пришло время радости — можно было покидать городской дом и перебираться в загородное имение. Именно там и она сама, и дети воспользовались бы тем прекрасным временем, когда еще не наступила удушливая летняя жара, но при этом прекратились зимние дожди. А на душе было неспокойно, и совсем не хотелось покидать Карфаген. При этом Аришат отдавала себе отчет в том, что уже совсем скоро в городе из-за жары станет совершенно невыносимо. И даже ветер, дующий с моря, не поможет чувствовать себя лучше.

Каждый год карфагенские аристократы пытались по мере возможности покинуть Карфаген в летний период и провести это время года в своих загородных имениях. У Аришат это уже вошло в привычку. Конечно, гораздо лучше оказаться за городом, где дети смогут самостоятельно занимать сами себя, не беспокоя ее. Она же сможет выбирать моменты, когда оставаться в доме, а когда приказать организовать затененный уголок в саду или на побережье. Боготворящие ее рабы будут с радостью исполнять каждое приказание своей хозяйки. Еще бы им не радоваться — они прекрасно понимают, что с ними станет в случае малейшего недовольства госпожи. Нет, Аришат никогда на них не кричала, разговаривала исключительно спокойно и тихо, вызывая тем самым еще больший страх. Однажды в отцовской библиотеке она прочитала практики управления рабами от какого-то мудрого древнего историка. И применила одну из них в имении. Нет, она не стала устраивать публичных и мучительных казней, как Ганнон. Просто вызвавший ее неудовольствие раб как-то ночью пропал, и больше никто его не видел. Подобная тихая расправа привела к тому, что остальные рабы стали бояться свою хозяйку и воспринимать ее строгой и справедливой богиней. Ну а поскольку она вовсе не стремилась в дальнейшем самоутверждаться, подобно глупым мужчинам, то эта боязнь сплелась воедино с обожанием. К сожалению, в городе так поступить было нельзя, там всегда нашлись бы свидетели. А это заметно снизило бы эффект, оказываемый на остальных рабов. Так что Аришат любила выезжать еще и поэтому — здесь рабы нередко выполняли ее указания еще до того, как она их озвучивала.

Конечно, ее несколько раздражало, что ее братца рабы любили больше. Но это была очень опасная любовь для него. Карталон в свойственной ему неприхотливой манере никогда не наказывал никого из них, даже если случались некие провинности. Поэтому Аришат очень удивилась, когда ее осведомительница из служанок Роханы поведала, будто бы в собственную брачную ночь Карталон повелел высечь одного из испанских слуг. Что же тот сделал такого, что спокойный брат вышел из себя? Ну да ладно, будем считать, что этот слуга набрался дурных манер в услужении у Роханы. Но Карталон ошибался в том, что к рабам можно относиться снисходительно. Тогда они посчитают своего господина слабым и при первом удобном случае поднимут бунт. Или же причиной этой снисходительности было происхождение брата? Впрочем, Аришат было все равно. Карталон болтался вместе с Ганнибалом в Италии, а здесь она сама решала, как все обустраивать.

Но в этом году перспектива направиться в собственное имение Аришат совсем не улыбалась. Наоборот, как только Бомилькар в первый раз поднял тему отъезда жены, она даже вышла из себя и накричала на мужа. Тот аж перепугался. Еще бы. Привык к тому, что верная супруга нежным голосом подсказывала ему идеи, которые он затем на полном серьезе считал собственными, а тут выслушал поток брани и упреков. Но засовестился, решил, что действительно был чем-то виноват. Затем все искал, чем бы искупить свой промах. Тупица! Впрочем, от этого тоже был определенный прок. Муж раскошелился на прекрасное ожерелье, которое при других обстоятельствах Аришат ни за что бы себе не позволила. Не будь этой небольшой размолвки, карфагенская аристократка сумела бы найти в себе силы и отказаться от подобной красоты, но не теперь. Она приняла подарок с холодным и надменным видом, дабы укрепить в Бомилькаре уверенность в том, что он действительно был виноват. Ну и, соответственно, более внимательно относился к потребностям супруги в дальнейшем. А причиной недовольства Аришат на этот раз были римляне.

Аришат не зря была дочерью военного аристократа, который дал всем своим детям достойное и даже несколько углубленное по сравнению с другими семьями образование. И она отдавала себе отчет в том, что в войне столь сильных противников, которыми были Карфаген и Рим, вопрос военной инициативы выступал на первый план. Запомнился ей разговор с отцом, состоявшийся незадолго до его смерти. Старик Гисгон очень плохо себя чувствовал и регулярно рассуждал о том, что скоро воссоединится со своей супругой и матерью Аришат в лучшем мире. Чтобы его отвлечь, дочь завела разговоры о походах македонского царя Александра, рассуждать о которых отец очень любил. Тем более понимая, что шансов для разговора с ним осталось уже совсем немного, Аришат озвучила давно интересовавший ее вопрос:

— Скажи, отец, а почему Александр отказался от руки дочери персидского царя Дария, когда тот предложил ее ему? Ведь он все равно потом женился на девушке из царского дома. А так ему не нужно было бы рисковать собой, он вошел бы в персидскую аристократию. И, вполне возможно, после его смерти государство, объединившее Персию и Грецию, не распалось бы, поскольку его в таком случае скрепляла бы аристократия с вековыми традициями государственности.

Гисгон усмехнулся и, как всегда, неторопливо рассудил:

— Ответ на твой вопрос, дочка, следует разделить на две части. Начну с того, стал бы македонский царь подвергать себя риску или нет. Хоть македонцы и не греки, но религия у них общая. В ней есть место стране загробного счастья, они называют ее Островами блаженных, но попадают туда на самом деле лишь весьма заурядные люди. Может быть, из выдающихся людей только философы имеют некий шанс оказаться там. Цари, полководцы, да и все воины вообще по их понятиям грешат в земной жизни, а потому их души бродят по Полям асфоделей всю вечность, теряя память о мирской жизни. Если же они совершали совсем страшные грехи, то души этих бедолаг попадают в Тартар, где их опять же в течение вечности пытают. Поэтому эллин стремится прожить свою жизнь максимально ярко, вдруг ему потом придется вечно бродить заблудшей душой по унылым полям. Они и умирать стремятся с улыбкой на лице. Поэтому Александр не мог отказаться от риска, тот был обязательной составляющей его жизни.

— Ну а вторая часть ответа? — не унималась Аришат. Рассуждения о религии эллинов показались ей не слишком интересными, более того, она понимала, что отец попросту отдал дань своей старческой болтливости. Но на всякий случай она запомнила этот рассказ — вдруг пригодится в будущем.

— Экая ты нетерпеливая, — усмехнулся Гисгон. — Ну да ладно. Александра потому и сравнивали с божествами, что он видел гораздо дальше прочих. Большинство сподвижников его отца, а это были опытные полководцы, которые и выстраивали прекрасную македонскую армию, советовали ему принять условия Дария, который не только отдавал ему в жены дочь, но и был готов поступиться многими землями на западе своей огромной державы. Александр же понимал, что его сила была в инициативе. Он диктовал Дарию, где и когда сражаться, какие земли оставлять без боя, а за какие сходиться в смертельной схватке. Небольшое, но дисциплинированное и прекрасно оснащенное македонское войско во всем превосходило огромную толпу рабов, которых царь Персии нагнал из всех уголков своей страны. А если бы Александр принял условия Дария? Его небольшая армия рассеялась бы по новым землям, утратила стремление к успеху, потеряла бы ту мечту, что гнала македонцев вперед. И через несколько лет Дарий, у которого, к слову, было много дочерей, начал бы реваншистскую войну. И сам бы завладел инициативой. И македонцы бы проиграли.

Аришат навсегда запомнила наставления отца о важности инициативы, особенно на войне. И вот теперь она с досадой размышляла о том, что римляне были очень близки к тому, чтобы перехватить эту самую инициативу в схватке с Карфагеном. Безусловно, Ганнибал, отправившись в Италию, наверняка огорошил своим решением не только союзников в Карфагене, но и самих римлян. Но ведь те высадились в Испании и смогли нанести тяжелейшее поражение тем ослам, которые остались командовать в этой стране. Гасдрубал Баркид даже сразу бросился писать подметные письма в Карфаген. А теперь Бомилькар разболтал, что донесения конфидентов весьма тревожны: римляне собрали новые армии взамен тех, что были разбиты Ганнибалом, и резко усилили свой и без того огромный флот. Аришат считала, что тем самым враги готовились захватить стратегическую инициативу. Ту самую, о которой рассказывал отец. Она знала, что в ходе предыдущей войны, разгоревшейся между претендентами на гегемонию, римляне, как только почувствовали себя достаточно сильными на море, высадились в Африке. А если они и сейчас направятся сюда, пока Ганнибал с братцем прохлаждаются на севере Италии? Хороша же она будет, если станет отдыхать на вилле, а рядом пристанет римский флот. Перспектива римского рабства совсем не вдохновляла Аришат. Тем более что римлян могли вновь поддержать местные ливийцы. А уж злоба этих варваров не знала границ. Тут уж начнешь молить о том, чтобы попасть в рабство к римлянам, но не оказаться в руках бывших подданных. В Карфагене было в любом случае безопаснее, тут есть и стены, и войска. Как присланные Ганнибалом из Испании, так и набранные из местных народов.

Но с другой стороны, Аришат понимала, что если она останется в Карфагене на лето, тем более если допустит публичное проявление опасений, то и над ней, и над ее детьми нависнет серьезная опасность. Как могут столь знатные карфагеняне не излучать уверенность в будущей победе. И старик Гасдрубал, возглавляющий торговую партию, и пытающийся занять в этой партии ведущую роль Гасдрубал, сын Гисгона, в один голос заверяли граждан Республики, что бояться нечего, что больше никогда на землю Карфагена не ступит нога захватчиков, а тут знатная аристократка не решилась выехать за городскую стену. А ведь она жена члена Совета! Да вся партия торговцев обрушилась бы в таком случае на несчастную Аришат, порицая и ее трусость, и душевную слабость ее мужа, не сумевшего приструнить собственную жену. Как будто они сами многое могли против своих жен, усмехнулась Аришат. Но ухмылка немедленно померкла, как только она задумалась о том, как поступить самой. Наверное, следовало уговорить Бомилькара побороться за какую-нибудь должность, которая требовала бы его постоянного присутствия в городе. И тогда его верная супруга ни в коем случае не смогла бы его оставить. Разумеется, в обычной ситуации у Аришат не возникло бы ни малейшего сомнения уехать в имение и предоставить Бомилькару самостоятельно копаться в бумажках, бывших неизбежными спутницами ответственных должностей. Но во время трудной войны ее гражданское самосознание не вызвало бы никаких кривотолков. Решено, надо будет обязательно поговорить с Бомилькаром!

А ведь надо было что-то делать еще и с женой брата. Эта Рохана становилась очень опасной гостьей. Особенно в свете того письма, что прислал в Совет Гасдрубал Баркид. Этот олух, не получивший и сотой доли талантов своего отца, умудрился обвинить Карталона в собственных неудачах в Испании. Еще хорошо, что письмо попало в руки Бомилькару, который немедленно отнес его Аришат. Читая подобное донесение, дочь Гисгона испытывала возмущение вперемешку с презрением. Презрение вызывал этот Гасдрубал, который жаловался и ныл, как баба. Впору было усомниться, что и его отец Гамилькар Барка обладал какими-то талантами. Более того, льстецы описывали его весьма твердым и непреклонным человеком. Ну и как у него мог получиться такой женоподобный сын? Впрочем, Ганнибал показывал себя совершенно иначе, так что Аришат решила, что все таланты отца передались старшему сыну. Нельзя было, конечно, исключать того, что на руку Гамилькару играло присутствие рядом с ним отца Аришат и Карталона — возможно, именно Гисгон помогал Барке одерживать его удивительные победы на Сицилии, затем над восставшими наемниками, а позже в Испании. Но главным чувством, которое испытала Аришат, внимательно прочитав донесение Гасдрубала, оказалось возмущение.

Средний из Баркидов утверждал, будто бы не смог одержать уверенную победу над римлянами исключительно из-за предательского поведения иберов и конкретно Индебила, отца Роханы. Причем виноватым в этом назывался Карталон. Якобы именно брат Аришат специально женился на дочери одного из крупнейших вождей иберов, чтобы впоследствии с его помощью отделиться от Карфагена и править Испанией в качестве едва ли не царя. Поэтому-то, исполняя замыслы зятя, Индебил и отказался присоединиться к войску Гасдрубала. Воспользовавшись этим, римляне закрепились на севере полуострова. Подводя итог своему высокохудожественному донесению, Гасдрубал обещал собрать большие армию и флот и в новой кампании разгромить римлян. Но для нужд вновь подготавливаемых сил он удержал в Новом Карфагене весь запас добытого за последнее время серебра. На этом месте Аришат не выдержала и фыркнула. Ну, конечно, ради этого все и затевалось. И даже если бы Гасдрубал смог одержать победу и по Испании бродил бы десяток случайно оставшихся в живых римлян, Баркид со свойственной ему жадностью наложил бы лапу на серебро. Уж в этом-то можно было не сомневаться. Тем не менее письмо было очень опасным.

В условиях знаменательных побед, одержанных Ганнибалом в Италии, к словам его брата вполне могли прислушаться. А ненависть, которую вызывал своей биографией Карталон, стала бы отличным подспорьем к подметному письму. Конечно, если покопаться, то у многих аристократов можно было найти сомнительные моменты в биографии, но ведь основой их ненависти на самом деле была зависть к положению брата. Особенно теперь, когда все ждали победы над Римом. Было очевидно, что Ганнибал и его окружение в таком случае станут первыми людьми в Республике. Так что Совет вполне мог назначить официальное расследование, которое при любом итоге подорвало бы позиции Бомилькара и, следовательно, Аришат и ее детей. Ведь она Карталону сестра! Так что требовалось срочно что-то предпринять. Просто избавиться от такого письма было невозможно, ведь, не получив серебра из Испании, карфагенские богачи затребовали бы объяснений, и версия Гасдрубала все равно бы выплыла наружу. Да и сам испанский командующий, если бы не дождался ответа, направил бы новое донесение, возможно, еще более подлое. Поэтому Аришат была вынуждена призвать на помощь весь свой ум и силами умелого писца составить несколько иное письмо, изображавшее положение дел в свете, более выгодном ей. К сожалению, от помощника пришлось затем избавиться, но что было поделать — такова жизнь. Письмо же было направлено в Совет и было встречено весьма сочувственно.

А вот для самой Аришат полученное письмо стало поводом серьезно задуматься. А был ли Гасдрубал Баркид столь далек от истины? В том, что Карталон не испытывает особых симпатий к родине, карфагенянка не сомневалась. Мысленно она в очередной раз сравнивала Рохану с женами Ганнибала и Адгербала. Она серьезно отличалась от них. Причем в лучшую сторону. Она оказалась достаточно умна. По варварским меркам, конечно. При этом Рохана неплохо говорила на пуническом языке и явно была проинструктирована Карталоном, как ей следовало вести себя в Карфагене. Несколько разволновавшись, Аришат заставила мужа найти сведения об испанских племенах и их вождях. Полученная информация усилила ее опасения. Индебил оказался гораздо более влиятельным вождем, нежели отцы Имильки и Ипульки. Неужели Карталон действительно мог замыслить подобное предательство? Но затем Аришат заставила себя успокоиться. Насколько она знала брата, тот всегда старался все тщательно просчитывать. И даже при благоприятном стечении обстоятельств он не стал бы надеяться на совместное выступление всех иберов под его руководством. Эти варвары постоянно враждовали между собой. И объединиться под началом чужеземца, пусть и женатого на дочери одного из их вождей, не смогли бы. Тем более против Рима или Карфагена. Да и не прислал бы в случае столь амбициозных замыслов Карталон жену и дочь в Карфаген, где они находились заложниками верности Индебила. Но что же на самом деле происходило? Аришат пыталась подкупить одного из охранников Роханы, прибывшего с ней из Испании, но этот Кормак оказался туповат и не понял, чего от него хотели. Аришат могла бы надавить сильнее, учитывая тот факт, что сын Кормака также жил в Карфагене, но не решилась действовать столь напористо. Пришлось завести разговор с самой Роханой.

— Дорогая, я так часто разговаривала с тобой о Карталоне, о твоих сестрах и об Испании, что даже никогда не интересовалась твоими родителями, — радостно прощебетала Аришат, улучив удобный момент для разговора.

— Многого о них не расскажешь, — коротко ответила Рохана с самым приятным выражением лица. При этом Аришат сразу почувствовала напряженность в голосе жены брата. Вообще с момента своего визита в дом главы торговой партии Гасдрубала, бывшего отцом Адгербала, Рохана все время явно держалась настороже. Аришат путем осторожных расспросов выяснила, что старик Гасдрубал буквально заставил Рохану написать письмо отцу с просьбой об оказании помощи Баркиду в Испании и с приглашением родственников в Карфаген. Впрочем, прошло уже немало времени, а из Испании так никто и не прибыл.

— Надеюсь, ты простишь мне такую невнимательность, — с легким смешком сказала Аришат. — Но я всей душой хочу исправить этот пробел. Расскажи мне о твоих родителях, какие они.

— Мой отец является одним из крупнейших вождей среди иберов, иначе Карталон никогда не взял бы меня в жены. Не может карфагенский аристократ породниться с низкородной семьей.

Кого ты пытаешься обдурить, подумала Аришат. Да для карфагенян любой ибер всегда был и останется варваром. И не надо пытаться льстить, будто бы Карталон был столь разборчив и выбрал тебя. У него был приказ от Ганнибала, вот он его и исполнял.

— Это так замечательно, — отметила пунийка. — Именно поэтому ты смогла быстро адаптироваться в Карфагене. Видимо, сказывается влияние твоего отца.

Это была ловушка, призванная понять, насколько инструктировал дочь Индебил, прежде чем отправить к карфагенянам. Но Рохана на нее не поддалась.

— Здесь нужно благодарить скорее не отца, а Карталона, — залившись почти естественным смехом, ответила она. — У меня на родине отцы редко вмешиваются в воспитание дочерей, отдавая его на откуп матерям. А уже Карталон помог мне приблизиться к тому, чтобы считать себя почти карфагенянкой.

Вот стерва, думала Аришат. Одновременно похвалила Карталона и оскорбила всех карфагенян, пытаясь к ним примазаться. Да кто она вообще такая! Но давать волю эмоциям было совсем не время.

— Это просто великолепно, что ты так подошла Карталону, — медовым голосом заметила Аришат. — А твоя мать, какая она?

Пунийка не без удовольствия отметила, что в глазах ее собеседницы промелькнул огонек. Ага, проняло тебя. Аришат считала, что достойно ответила, показав иберийке ее место — рядом с Карталоном, который не мог считаться полноценным карфагенянином. Но голос Роханы, когда она отвечала, оставался спокойным.

— Моя мать любила повторять, что место женщины — подальше от мужских дел. Она мудрая женщина.

Аришат поняла, что подобным разговором она ничего не добьется. Эта, с позволения сказать, родственница приспособилась ловко болтать и уклоняться от опасных вопросов. Следовало скорректировать направление разговора.

— Скажи, Рохана, — спросила она, — тебе ведь приходили письма от родных из Испании. Не хочет ли кто из них погостить в Карфагене? Мне кажется, что, например, твоей сестре или кому-либо из братьев было бы интересно увидеть наш город.

— Увы, они побаиваются путешествий, — всплеснула руками Рохана. — Надеюсь, ты простишь их за это. К тому же мои братья сейчас на войне, надо же победить проклятых римлян, которые высадились в Испании. Тогда и у Гасдрубала Баркида, распоряжающегося там, не будет поводов писать новые письма, о которых мы говорили.

Аришат почувствовала злость на невестку. Та не просто вывернулась из ловушек, но и показала ей, что письма не прошли даром. Индебил не позволил изобразить себя врагом Республики. Впрочем, этого было достаточно. Раз воины Индебила, в том числе сыновья, пополнили карфагенскую армию в Испании, то и нападки на Карталона становились бездоказательными. Тем более Аришат поняла для себя главное. Те упорство и готовность к борьбе, которые проявила Рохана, говорили о том, что если ее отец и планировал восстание против карфагенской власти, то она не была вовлечена в его подготовку. Скорее она чувствовала себя заложницей его верности, а потому и была столь осторожна. У Аришат стало легче на душе.

Но раз уж Рохана не планировала стать царицей в Испании, ее следовало аккуратно посвятить в желание Аришат не уезжать на лето из Карфагена. Осторожно намекая, Аришат поняла, что и ее невестка также опасалась высадки римлян в Африке. Ну что же, значит, на Бомилькара они смогут надавить совместными усилиями — уже не зря разговаривали. Ну и, конечно, стоило подумать о сыне — Гасдрубал совсем распоясался. Воображал себя воином, кромсающим римлян. Еще чего не хватало. Тут не успеешь добраться до Италии, как сгинешь в какой-нибудь стычке. Рисковать собой — удел наемников и подчиненных народов. В крайнем случае простолюдинов. А ее сын должен быть вдалеке от всего этого.

Впрочем, у Аришат оставалось еще немало поводов для беспокойства. То, как вел себя и в разговоре с Роханой, и в ходе обсуждения подложного письма из Испании глава торговой партии Гасдрубал, неопровержимо свидетельствовало — он прекрасно знал содержание реального послания. Он не стал поднимать скандал, Совет даже согласился с тем, что временные перебои с поставками серебра ввиду римского нашествия допустимы, но глава торговой партии наверняка понял и подмену, и ее виновников. А это означало то, что отец Адгербала видел письмо либо до того, как оно попало в руки Бомилькара, либо Баркид направил второе донесение ему лично. То, что старик показал Рохане ее настоящее место, Аришат полностью устраивало. Дикарка должна была понять, что никогда не станет ровней в цивилизованном обществе, как бы с ней ни любезничали в спокойной ситуации. Но поводом для волнений была неопределенность в том, что предпримет Гасдрубал в дальнейшем. Аришат не сомневалась, что глава торговой партии не оставит подмену письма без последствий. Что же он мог бы сделать, что?

На самом деле карфагенянка отдавала себе отчет в том, что применять к ней или к ее семье какие-то репрессии Гасдрубал бы не стал. Вдруг слух о них дойдет до Карталона, а тот на войне вместе с Адгербалом. Кто знает, что может случиться в такой ситуации. Но то, что глава партии будет проявлять еще большую, нежели обычно, подозрительность, бессмысленно было подвергать сомнению. Следовательно, Аришат должна была со своей стороны проявлять еще большую осторожность. Ну и двигать Бомилькара на как можно более высокие должности — тогда Гасдрубал мог бы и не решиться нанести удар.

* * *

Публий Корнелий Сципион-младший следил за тренировкой легионеров, но мысли его были далеко от лагеря консула Сервилия. После того, как отец передал свои войска Сервилию, Публию пришлось расстаться с ним, а также с Клеоном и Тиберием Фонтеем. Эти двое сопровождали Сципиона-старшего в Испанию, где тот в качестве проконсула должен был продолжать борьбу с карфагенянами, столь успешно начатую в прошлом году его старшим братом Гнеем Корнелием Сципионом. Разлука с отцом, бывшая неизбежной, расстраивала Публия, ведь теперь все свои действия он должен был планировать лично и рассчитывать только на себя и двоих своих столь же юных друзей — Гая Лелия и Масция. Но и то, что больше нельзя было обратиться за советом к Клеону и Тиберию Фонтею, также расстраивало младшего Сципиона. В конце концов, жизненный опыт Клеона позволял раскрывать интриги как политических противников, так и соратников по партии. Это было тем более важно, что армией теперь командовал Гней Сервилий Гемин, а в его лояльности отцу у Публия были определенные сомнения. Да и Тиберий Фонтей… Всегда важно, когда рядом находится опытный офицер, связывающий свое будущее с тобой. А теперь и сам Публий стал офицером — в армии Сервилия, большей частью составленной из малоопытных новобранцев, прошедших лишь зимний курс подготовки, он был военным трибуном. Младшими офицерами стали Лелий и Масций. Впрочем, какие они все офицеры, горько усмехался про себя Публий.

Если задуматься, то военный опыт Публия и его друзей исчерпывался подготовкой в лагере отца, морским путешествием к Массалии, сидением в лагере у Родана, трясучкой от холода в Галлии, постоянными переходами с места на место да зимовкой в Кремоне. Единственным исключением из этого ряда стала стычка у Тицина, не принесшая славы римскому оружию. И даже это неудачное сражение уже делало их ветеранами. Впрочем, меланхолично отмечал Публий, они уже сталкивались с пунийцами, могли оценить характер действий Ганнибала и его военачальников, а также ощутили всю силу жуткой нумидийской конницы. Так что, наблюдая за командами Масция, указывавшего легионерам правильный характер движений, который впоследствии необходимо будет применять в сражениях с карфагенянами, Сципион-младший понимал, что даже такой опыт уже дает многое. Те из новобранцев, кто сможет быстро впитать его, сохранят шанс на выживание. Те же, кто отнесется к тренировкам с прохладцей, погибнут, останутся калеками на всю жизнь или попадут к пунийцам в плен. Последнее виделось самым страшным, поскольку разведчики докладывали, что пленных римлян стерегут галлы. Эти варвары оказались самыми худшими надзирателями, которых только можно было представить — они не стеснялись вымещать свою дикость на беззащитных пленных. И почему Ганнибал так поступает с римлянами, думал Публий. И сам же отвечал себе на этот вопрос — Баркид делает ставку на привлечение союзников из коренных народов, на разрушение италийского союза. Именно поэтому италики получали свободу, а римляне содержались в ужасающих условиях.

Однажды на военном совете о судьбе римских пленных вспомнил и консул Сервилий. Это было неудивительно. Скорее удивляло то, что военачальник позволил себе уделить внимание этому вопросу лишь единожды. Все-таки его родной брат Гай Сервилий находился в галльском плену еще со времен восстания бойев и инсумбров, которое столь бездарно пытались подавить преторы Манлий и Атилий. Брат консула вел переговоры с варварами, но те, презрев все обычаи, захватили римских парламентеров и до сих пор удерживали их. О судьбе бывшего претора ходили разные слухи, и консул распорядился провести тщательную разведку. Вдруг получилось бы организовать побег пленным римлянам, в том числе его родственнику. Увы, разведка вернулась с крайне неблагоприятными известиями. Даже если бы пленники смогли бежать, уйти от преследования нумидийской конницы, которая наверняка кинулась бы в погоню, было нереально. А в такой ситуации за жизнь пленников никто бы не поручился. Разгоряченные преследователи могли попросту изрубить их всех. От этой идеи пришлось отказаться, и Сервилий больше не возвращался к вопросу о пленных. Впрочем, он регулярно собирал совет и даже совещался с Публием. Консул делал ставку на тот опыт, который приобрели легионеры, бывшие в армии Сципиона-старшего.

— Допускаю, юноша, что тебя удивляет то внимание, которое я уделяю полученному тобой опыту, — сказал однажды консул, совершая обход лагеря в компании Сципиона-младшего. — Но здесь нет ничего удивительного. Любой опыт нужен. Все-таки на чужих ошибках научиться чему-либо невозможно. Наши предки дважды были разбиты Пирром, но те сражения научили их его тактике. И с третьей попытки мы разгромили его. Ганнибалу мы уступили дважды. Но, учитывая грамотные действия твоего отца, можно считать, что и единожды. Так что у нас в запасе есть еще одно поражение для приобретения опыта.

— Вы хотите сказать, консул, что это поражение потерпит Фламиний, а третье сражение с Ганнибалом проведет уже наша армия, — не остался в долгу Публий.

— Да, это было бы самым удачным стечением обстоятельств, — заметил Сервилий. — Именно поэтому я приказал разбить лагерь в холмистой местности, в которой пунийцы не решатся нас атаковать. Здесь решающее слово будет за пехотой, а не за конницей, так что честь первым встретить Ганнибала на подступах к Этрурии выпадет Фламинию.

Вымолвив последние слова, консул жестко и даже хищно улыбнулся. Публий же подумал о том, что расчет Сервилия читался слишком легко. И если его прочитал еще Сципион-старший, когда получил приказ выводить войско из Кремоны в Аримин, то и Ганнибал вполне мог читать мысли римлян с той же легкостью. Впрочем, Публий не стал поднимать эту тему в разговоре с консулом. Кто мог знать, каковы амбиции Сервилия. Вдруг он рассчитывал потеснить отца в партии и самому возглавить ее. В таком случае проницательность младшего Сципиона могла сыграть против него самого. К тому же Публий помнил, что, принимая войска, Сервилий вел себя с отцом несколько надменно.

Еще по мере приближения весны Сципион-старший выражал недоумение из-за того, что Сервилий присылал очень сухие письма, содержавшие множество высокопарных слов на традиционном официальном языке, но не позволявшие обеспечить координацию действий между консуляром, который должен был передать армию консулу и отправиться в Испанию, и самим консулом.

— Я понимаю, — говорил Публию отец, — что Сервилий ни в коем случае не будет объединять свою армию с Фламинием. Более того, он принципиально не пойдет на совместные действия вместе с ним. Но то, что он фактически не интересуется состоянием дел в Галлии, говорит о том, что он повторяет нашу ошибку — относится к Ганнибалу свысока. Эта ошибка была непростительна и для нас, но в нашем случае она была объяснима. Все-таки Ганнибал еще молод для полководца столь крупной державы, как Карфаген. Да и осаду Сагунта он провел крайне неудачно, пусть итогового результата и смог добиться. Но теперь-то. Ганнибал одержал уже две победы над нашими войсками. С учетом того дерзостного перехода через горы, который он совершил, относиться к нему таким образом будет страшной ошибкой.

— Возможно, консул не хочет доверять важные сведения письмам, — предположил присутствовавший при разговоре Тиберий Фонтей.

— Брось строить из себя прямолинейного служаку, Фонтей, ты ведь знаешь, что я этого не люблю, — отмахнулся Сципион-старший и обратился к Публию: — Ну а ты что думаешь?

— Предположу, что консул Сервилий рассчитывает на то, что карфагенская армия тяжело перезимовала, понесла большие потери в лошадях и лишилась своего главного преимущества — конницы, — ответил Публий. — Теперь он предполагает разбить Ганнибала и использовать эту победу в своих политических интересах. Видимо, припишет ее только себе.

— Вот я тоже так думаю, — отметил отец. — Но это ошибка. Если пунийская армия сохранила такую страшную боеспособность, перейдя Альпы практически зимой, то какая-то зимовка в Галлии ее не сломит. А ты что думаешь, Фонтей?

— Полностью согласен, господин, — браво ответил офицер. — Разведка докладывает, что при помощи галлов пунийцы обустроили себе неплохой лагерь. Если бы мы не могли воспользоваться городом, то наш был бы организован примерно на том же уровне.

— Вот видите, друзья, мы продолжаем свысока смотреть на врагов. Эта ошибка будет очень дорого стоить, — заключил отец.

Вот так, не получая никаких официальных указаний от нового консула, которому в результате жеребьевки досталась армия Сципиона-старшего, римское войско едва не упустило пунийцев за Апеннины. Впрочем, здесь следовало благодарить Фортуну. Армия карфагенян легко бы перешла горы, если бы не была застигнута страшной и достаточно редкой для этого времени года снежной бурей. Но отец и тут нашел, чему расстроиться.

— Понимаешь, сынок, — говорил он Публию. — Пунийцы потеряли только слонов. Они весьма организованно вышли из ситуации и теперь приходят в себя в Лигурии. Неудачный переход лишь разозлит их, а мы упустили немало времени для собственных действий.

Но наконец консул Сервилий проявился. Отец получил приказание перевести войско в Аримин, куда должен был прийти и Сервилий с вновь набранными легионами. Опасения Сципиона-старшего, что пунийцы постараются им помешать, не оправдались — армия без помех преодолела весь путь и успела даже подготовить лагерь, в который вскоре прибыли уставшие с непривычки длинных переходов воины Сервилия. Во время их ожидания отец поделился тревогой с Публием:

— Не могу понять, почему Ганнибал так просто отпустил нас. Ведь наши воины усилят Сервилия. Он мог обрушиться на нас на переходе или попросту преградить путь — мы бы не рискнули прорываться в такой ситуации.

Но Публий уже понял образ мыслей пунийца. И хоть ему не хватало опыта предугадывать решения Ганнибала, он вполне мог объяснить их логику собственному отцу:

— Да, но тогда мы бы оставались недалеко от его расположения. Баркид делает ставку на внезапность и стремительность своих действий. Наши армии же занимают пассивную удерживающую позицию. Ранее Галлию покинул Семпроний, теперь мы. Следить за перемещениями Ганнибала стало гораздо сложнее. Он планирует что-то неожиданное.

Отец задумался, слегка помял нижнюю губу и согласился.

— Думаю, ты прав. Но не показывай своей проницательности Сервилию. Он может решить, что ты хочешь направлять его действия. А это опасно.

Публий и сам понимал, что демонстрировать свои дарования было опасно. Никто не любит умников, а тут и отец вынужден уехать в Испанию, оставляя его без своей защиты. А сторонники по партии вполне могли постараться и устранить не по годам прыткого конкурента. Поэтому Публий заранее сформировал тот облик, который он собирался демонстрировать Сервилию. Сын своего отца, эдакий младший Фабий — именно таким ему следовало выглядеть перед консулом. Тогда Сервилий и умеренно опасаться его будет, и не бояться конкуренции. Да и отошлет поскорее в Рим, как того хотел отец. Конечно, отъезд в столицу приближал женитьбу на Эмилии Терции, но на фоне военных превратностей судьбы свадьба со скучной патрицианкой уже не казалась Публию ужасной перспективой.

После формальной передачи войск Сервилий уединился вместе с отцом, и Публию оставалось лишь гадать, что же они обсуждали. Он предполагал, что были и вопросы, касавшиеся его самого. В конце концов отец должен был убедить Сервилия под благовидным предлогом отпустить сына в Рим. Но наверняка рассматривались и политические аспекты, и вопросы, касающиеся военных действий. Наконец отец вышел из претория и, увидев Публия, целенаправленно двинулся в его сторону.

— Ну вот и пришло нам время расстаться, мой мальчик, — с неожиданной дрожью в голосе сказал Сципион-старший. — Учитывая то, что наша разлука может затянуться вплоть до встречи в загробном мире, надеюсь, что я не слишком доставал тебя своими нравоучениями.

Публий в глубине души чувствовал грусть, но понимал, что демонстрировать ее сейчас было нельзя. Слишком много глаз наблюдало за ними. И многие люди из лагеря с радостью растрепали бы о слезах молодого патриция, расстроенного расставанием с отцом. Возможные преувеличения расстройства младшего Сципиона могли бы существенно осложнить ему будущую политическую карьеру. Поэтому он предпочел отшутиться:

— Молодым всегда кажется, что старшие отстали от жизни. Старшие же считают, что молодые лишь плодят ошибки в собственном нетерпении жить. Будем считать, что ты был не худшим из старших, а я не худшим из молодых.

Отец улыбнулся, давая понять, что оценил и шутку, и тот характер беседы, который задал Публий.

— Пройдемся немного, — не то предложил, не то приказал он.

Идя по пыльной дороге вдоль ограды римского лагеря, Публий отметил, что неподалеку промелькнул Тиберий Фонтей. Вроде бы должны были быть поблизости Лелий и Масций. Это хорошо, думал он. Все-таки в любой момент рядом с лагерем могли оказаться пунийские разведчики, которых бы прельстила перспектива устранить двух римских офицеров. При наличии неявной охраны подобная опасность становилась гораздо менее реальной.

— Я уже говорил тебе, что всему тебя научил, — начал отец. — Но теперь тебе надо быть еще умнее, еще прозорливее и еще хитрее, чем раньше. Не позволяй вину или женщинам затмить твой разум. Лучше наскоро найди рабыню для утех, прежде чем желание займет тебя всего. Ты должен думать о будущем семьи. Конечно, есть я, есть дядя. Но мы будем в Испании. Фактически же главой семьи здесь остаешься ты. Но никогда не показывай этого публично — Фабий немедленно использует это. Пока я жив, ты почтительный сын. Постарайся хотя бы демонстрировать это.

— Конечно, отец, — ухмыльнулся Публий. — А как мне вести себя с моим будущим тестем Луцием Эмилием Павлом?

— Думаю, ты сам все прекрасно знаешь, — без тени улыбки сказал Сципион-старший. — Вот и озвучь.

— Думаю, я должен быть с ним предельно почтителен. Но вот его указания скорее пропускать мимо ушей. Его традиционная ненависть к плебеям сейчас усилена судебными разбирательствами относительно его дел в Иллирии. Так что ярость мешает ему рассуждать здраво. Я же должен сохранять трезвую голову и требовать того же от своих советчиков.

— Совершенно верно. И хорошо, что ты упомянул про советчиков. Лелий и Масций выросли. Ты должен полагаться на них. Из них выйдет толк. Но помни все то, что я говорил тебе про твоих близких. Они твои помощники, но не господа. Они не должны оспаривать твое первенство, но и ты должен не позволять им ни лебезить, ни всегда соглашаться с тобой. Это трудная наука, но ты уже добился в ней немалых успехов. Не сверни с этого пути.

— Отец, чего ты планируешь добиться в Испании?

Сципион-старший мечтательно посмотрел на раскинувшееся над головой ослепительно-голубое небо, которое, казалось бы, отвергало любую мысль о войне, и улыбнулся.

— Программа максимум заключается в том, чтобы выбить карфагенян из этой богатой страны и поставить ее богатства под наш контроль. Тогда я вернусь в Рим героем. Ну а что будет на самом деле — рассудят боги.

А затем отец обнял Публия и уехал. Теперь младшему Сципиону оставалось надеяться только на себя и своих не менее молодых советчиков.

С этого момента постоянная тревога не оставляла Публия. Клеон однажды сказал ему, что это чувство — непременный спутник всякого, кто борется за власть. Вступив в эту самую выматывающую, самую бесконечную, но и самую сладкую борьбу в жизни, ты оставляешь позади такие чувства, как верность, преданность, сочувствие и им подобные. Все это хорошо в назидательных трудах историков, которые сами редко выходили за пределы своих домов, не говоря уже о городах. Но в реальной жизни, посвященной власти, подобные чувства могут лишь мешать. Так говорил грек. А вот тревога становится постоянным спутником. И теперь Публий понимал всю правоту Клеона. Теперь Сципион-младший должен был думать не только за себя, но и за своих сподвижников и противников. Причем противников как явных, так и тайных. И учитывать при этом их образ мыслей. Отец предупреждал, что Сервилий обещал отпустить Публия в Рим. Но пока консул не торопился выполнять это обещание. Сам Публий также не стремился напоминать Сервилию о необходимости своего отъезда. Он понимал, что Сервилий бы не отказал, но консул вполне мог выставить отъезд наследника Сципионов в таком свете, что политические перспективы Публия оказались бы весьма туманными. Кроме того, во власти Сервилия было отправить Публия в Рим одного, задержав в войске Лелия и Масция. Таким образом консул смог бы, формально не нарушая обещания, данного главе партии, максимально ослабить своего будущего политического конкурента. Оставалось только ждать.

И вот как раз это самое ожидание и усугубляло тревогу юного военного трибуна. Кроме ощущения общей неготовности спешно собранного римского войска к жестокому испытанию, которое представляла собой борьба с Ганнибалом, Публий видел и открытое нежелание консулов действовать сообща, и странное поведение пунийцев, которые как будто бы затаились.

Сам факт разрозненных действий Фламиния и Сервилия не вызвал у Публия ни малейшего удивления. В конце концов, они представляли не просто две противоборствующие политические партии, но принципиально разные слои общества. Выдвинуты на высшие государственные должности они были разными социальными стратами и, соответственно, имели разные задачи. Это само по себе уже исключало сотрудничество между консулами. Учитывая же особенности их характеров, можно было предположить, что друг другу они являлись большими врагами, нежели пунийцам. И это предположение было не так уж далеко от истины. Собственно, подтверждение такой мысли Публий получил уже вскоре после обустройства армии Сервилия в лагере. К консулу прибыли гонцы от его коллеги. Фламиний предлагал организовать сотрудничество и продумать совместные действия против Ганнибала. Сервилий же в присутствии своих офицеров направил откровенно хамский ответ, будто бы его войско слишком устало после долгого перехода из Рима и нуждается в отдыхе. Ну а уже после отдыха он будет готов обсудить координацию действий.

Разумеется, Публий и сам не испытывал ни малейшей симпатии к Фламинию. И дело было даже не в низком происхождении этого выскочки — в конце концов, Лелий и Масций также не могли похвастаться какой-либо знатностью. Но яростные нападки на патрициев и знатных плебеев вызывали у Сципиона-младшего зевоту. Он прекрасно видел всю фальшь борьбы Фламиния за так называемую свободу. Подлый демагог лишь рвался к власти, нападая на сильных мира сего и завоевывая подобным образом дешевую популярность среди черни. Но, к сожалению, с ним приходилось считаться. Опасность, которую представлял для правящего класса Фламиний, усиливалась трудной войной с Карфагеном, которая, казалось, могла поколебать все общественное устройство Республики. Ну и зачем в этой ситуации было самостоятельно давать ему преимущества. Ведь ответ Сервилия Фламиний наверняка использовал бы в политической борьбе. И не отпереться было бы ставленнику Сципионов, не обвинить своего коллегу во лжи, когда даже часть собственных офицеров крайне негативно отнеслась к высокомерному ответу. Слишком многие опасались Ганнибала и считали, что надо было объединить все силы против пунийцев. И если даже собственный штаб Сервилий умудрился во многом восстановить против себя, то нетрудно было представить, как на подобное поведение отреагируют в Риме. Учитывая же, что Сервилий был ставленником партии Сципионов, то весь негатив априори переносился и на них. Мысленно Публий проклял Сервилия за его тупость, но внешне ничем не показал своего отношения к случившемуся.

Но кроме конкурентов в борьбе за власть Публия крайне тревожили пунийцы. Он гораздо лучше, нежели новые консулы, понимал, насколько опасным врагом являлся для Рима Ганнибал. Вновь и вновь его мысли возвращались к пунийскому эмиссару, посетившему однажды скромный дом Сципионов в Риме. Да уж, слушая его циничные речи сквозь занавеси, скрывавшие младшего Сципиона от посторонних глаз, нельзя было и подумать, насколько хитрым и безжалостным окажется этот враг. Тогда казалось, что молодой карфагенский офицер в чем-то опьянен успешным устранением Красавчика и захватом власти в Испании, а потому и относится ко всем свысока. Виделось, что можно было использовать эту самоуспокоенность. Но пунийцы оказались очень опасными врагами. И если этот Карталон, как показалось Публию, и командовал карфагенской конницей при Тицине, то он не просто хитрый и умный политик, но и талантливый военачальник. Ну а то, что карфагенский офицер постарался не вступать в сражение лично, лишь укрепляло уважение к нему со стороны Публия — он и сам не планировал рисковать жизнью попусту. А для исключения ненужных рисков следовало подниматься гораздо выше, нежели должность военного трибуна. Впрочем, и этот трамплин был неплох — он позволял отлынивать от множества изнурительных занятий в лагере.

Ну а раз пунийцы оказались столь умелыми и опасными врагами, то отсутствие новостей об их маневрах не на шутку беспокоило Публия. Однажды он даже попытался поднять этот вопрос на военном совете, но получил жесткую отповедь консула. Сервилий высказался категорически против новой разведки в Лигурии, куда увел свою армию Ганнибал после неудачной попытки преодолеть Апеннины.

— Пойми, юноша, — несколько свысока говорил римский военачальник, — эта разведка принесет нам больше проблем, нежели преимуществ. Во-первых, посылать в столь дальнюю и опасную разведку я могу только опытных воинов — новички попросту заблудятся. Но даже опытные воины не сравнятся в знании местности с галлами и лигурами. Рисковать ветеранами я не стану. Во-вторых, гораздо более перспективным для пунийцев является сражение с моим коллегой. Это означает, что Фламиний и сам ведет разведку, и может своей консульской властью заставить наших разведчиков доставить сведения ему — его лагерь банально ближе к путям, которыми разведчики будут двигаться. Я не буду облегчать жизнь демагогу, который сделал себе имя, нападая на лучших людей Республики. И никто из моих воинов не станет помогать ему. В-третьих, когда пунийцы двинутся в Этрурию, на их пути будет лагерь Фламиния. Нам нет нужды проводить разведку — мы узнаем о том, что армии Ганнибала и Фламиния будут готовиться к битве. Так что у нас окажется достаточно времени, чтобы собраться и дойти до Арреция.

Публий видел, что немногие офицеры Сервилия были согласны со своим руководителем. Пропретор Гай Центений даже порывался было что-то сказать, но не решился выступить открыто. Вопрос проведения разведки был снят с повестки дня, что еще больше усугубило тревогу Сципиона-младшего. Помня советы отца и результаты собственных умозаключений, он решил поделиться ею со своими друзьями.

— Согласен, ситуация тревожная, — заметил Масций. — Возможно, ты несколько преувеличиваешь опасность, исходящую от Ганнибала. В конце концов, пунийцы зимовали совсем не в тех условиях, что мы, да и, пытаясь перейти горы, наверняка понесли тяжелые потери. Но сейчас мы даем им возможность восстановить свои силы. А следовало бы самим перейти горы и напасть на них в Лигурии, пока они не оправились.

— С твоим призывом я не согласен, — возразил Гай Лелий. — Но основной ход рассуждений вопросов не вызывает. Мы отдаем им инициативу. Фактически сейчас Ганнибал и его помощники выбирают способ, как сразиться с нами. И они могут придумать что-нибудь хитрое.

— Да, мы уже видели, на что они способны, — откровенно высказался Публий. — И если у нас такой бардак, то страшно представить, что происходит в лагере Фламиния.

— Здесь я и тебе возражу, — подал голос Лелий. И добавил с хитринкой: — Тем более ты сам призываешь как можно чаще возражать тебе. Фламиний воспринимает врагами не только пунийцев, но и наших нобилей. Он напряжен — вон, даже жертв не принес, так торопился выступить в поход. Поэтому именно бардака в его лагере меньше. И какую-то разведку он проводит. Но при вроде бы благоприятном аверсе эта монета имеет опасный реверс. При том напряжении, которое царит в штабе Фламиния, он может решиться на откровенно безрассудные действия.

Сначала Публий почувствовал легкий укол. Его собственный друг, человек, который обязан ему всем и во всем зависит от семьи Сципионов, посмел спорить с ним. Да кто он вообще такой? Но Публий заставил себя выкинуть чувство досады и забыть о нем. Лелий спорил и не спешил с ходу соглашаться со всеми мыслями своего патрона. Это было весьма недурственно. Значит, мог указать на ошибки или неточности, если таковые имелись. К тому же было видно, что друг делал это достаточно аккуратно. Это хорошо, подумал Сципион-младший, значит, осознает свое место. И со временем будет осознавать его лучше. И если призадуматься, то в словах Лелия был резон.

— Согласен с тобой, — широко улыбнулся другу детства Публий. — К сожалению, Фламиний способен на резкие и далеко не всегда продуманные шаги. А в нынешней ситуации они могут погубить не только его, это было бы нам только на руку, но и войско. А кто знает, сможем ли мы тогда сами сражаться с Ганнибалом. Или же нам опять придется петлять, как это делал отец в прошлом году.

— Сомневаюсь, что у консула Сервилия хватит смекалки и умения вести маневры столь же грамотно, как твой отец, — протянул Лелий.

Хорошо, что это сказал кто-то другой, а не он сам, молнией пронеслось в голове Публия. Опасно говорить такое про консула в военное время, находясь в его лагере. Но Лелий высказал то, к чему уже давно пришел сам наследник имени Сципионов. Разогнать тревогу друзья не смогли, но укрепили Публия в мысли, что его рассуждения верны.

Кивком головы отпустив своих соратников, Публий, слегка прищурившись, смотрел на заходившее солнце. Его отсвет от сновавших тут и там красных плащей выглядел весьма зловеще. Невольно Публия пробрала дрожь. Еще чего не хватало, сердито подумал он — подобные суеверия для простолюдинов. Он сам безусловно должен демонстрировать наличие у себя всех римских добродетелей, но это же вовсе не означает, что им действительно надо следовать.

А через несколько дней тревоги Публия материализовались. К римскому лагерю во весь опор прискакали несколько воинов из армии Фламиния. Они отчаянно голосили, и еще до того, как консул выбежал им навстречу, практически все войско Сервилия знало, что Ганнибал вдруг оказался в тылу обеих римских армий. Как такое могло случиться? Ответа на это посланцы не знали. Они только вопили, что Ганнибал идет к Риму и уничтожает все на своем пути. Консул Фламиний послал их, чтобы предупредить коллегу о нависшей над столицей грозной опасности и призвать к объединению сил, дабы обрушиться на пунийцев всей римской мощью. Глядя на суровое и где-то даже радостное лицо Сервилия, Публий подумал, что ждать помощи Фламиний может до греческих календ. Жаль, подумал молодой аристократ, что озвучивать эту шутку было не просто опасно, а бессмысленно. Опасно, поскольку Сервилий не допустил бы сомнений в том, что он всеми силами стремится помочь коллеге. Бессмысленно же, потому что даже большинство из офицеров достаточно твердолобые люди, которые и не подозревают, что у греков, в отличие от римлян, нет календ.

— Всех офицеров ко мне на совет, — коротко распорядился Сервилий и, резко повернувшись, удалился в преторий.

Уже вскоре в претории царил жуткий шум и гам. Большинство офицеров выступали за то, чтобы сжечь лагерь и спешно выступать на соединение с Фламинием. Но консул был мрачен.

— Обратите внимание, — воззвал он к собравшимся. — Наше войско прошло тяжелый путь из Рима в эти места в самые кратчайшие сроки. А затем воины повышали свое ратное мастерство посредством изнурительных тренировок. Наше войско очень тяжелое, поэтому вот так просто сняться с места мы не сможем.

Большинство офицеров ориентировались на мнение военачальника и замолчали. Публий также не проронил ни слова, поскольку читал мысли Сервилия, как будто тот высказал их открыто. Лишь Гай Центений решился возразить полководцу.

— Консул Сервилий, — начал он. — Враг почти у ворот Рима. В этой ситуации нельзя рассуждать категориями усталости. Перед лицом врага настоящие римляне забывают о любых распрях. Мы должны спешно идти на помощь консулу Фламинию.

Сервилий побагровел, а многие офицеры заволновались — все ожидали, что сейчас случится взрыв. Но поскольку никто не поддержал порыв Центения, консул взял себя в руки и даже с некоторой насмешкой ответил ему:

— Ты, безусловно, прав, пропретор. Сделаем так. Основная сила пунийцев в их коннице. Поэтому в первую очередь Фламинию надо помочь с всадниками. Возьми четыре тысячи конников из римлян и союзников и отправляйся на усиление армии второго консула. Вперед!

Центений отсалютовал и вышел. Сервилий же обратился к оставшимся:

— Друзья, собираемся. Но мы должны тщательно подготовиться к походу. Враг очень опасен, и мы не можем выступать абы как, чтобы не дать ему шанса неожиданно напасть на нас. Идите и готовьтесь.

Затем консул задержал уже собиравшегося выходить Сципиона.

— Не торопись, юноша. Помни о том, что наша битва — третья.

— А Центений? — задал очевидный вопрос Публий и даже слегка прикусил язык, поняв, что сглупил, озвучив то, что было и так ясно.

— Он выполняет свой долг, — невозмутимо ответил Сервилий и добавил: — Еще древние говорили, что инициатива наказуема. Может, и от занозы избавимся.

Выйдя из претория, Публий обратил внимание на громадное облако пыли. Это уже удалялась конница Центения, видимо даже не захватив каких-то запасов продовольствия. Вот и конницу потеряем, подумал юноша. Впрочем, неудача Фламиния нам на руку. Еще немного подумав, младший Сципион сделал окончательный вывод: «Расту и набираюсь опыта. В первую очередь подумал о тех возможностях, которые нам откроет поражение Фламиния. И не стал расстраиваться по пустякам».

* * *

Гасдрубал Баркид был во многом удовлетворен происходящим. Преодолев все трудности, он собрал крупную армию, подготовил сильный флот и теперь двигался на север, чтобы очистить Испанию от римской скверны. При этом Гасдрубал детально продумал план кампании, и теперь армия и флот выполняли согласованные маневры. Армия шла вдоль побережья Внутреннего моря, как и флот, выдвинувшийся из Нового Карфагена под командованием помощника Гасдрубала Гимилькона, который таки завершил строительство новых кораблей. Вблизи Ибера сухопутные и морские силы должны были встретиться, чтобы командующие могли спланировать детали военных действий.

Весной испанское побережье невероятно красиво. А его слияние с морем красиво вдвойне. Но Гасдрубала не волновали красоты варварской земли, его занимали мысли о близкой победе над римлянами. Видимо, успехи прошлого года вскружили врагам головы. Теперь их армия под руководством Сципиона, сколько в этом Риме вообще этих Сципионов, выдвинулась из Тарракона на запад решать какие-то мелкие проблемы среди иберов, принявших сторону римлян. Сам Гасдрубал никогда не обращал ни малейшего внимания на те проблемы, что возникали у варваров между собой. Да даже если все эти дикари начнут резать друг друга, то для карфагенян будет только лучше — чего вмешиваться. Иберов и так переизбыток, если проредят свои племена, решая, кому будет принадлежать та или иная деревня, то и проще управлять ими будет. Зато римляне оставили флот фактически без защиты. Вот тут-то Баркид и собирался напасть на них. Гимилькон начнет атаку с моря, а сам Гасдрубал не позволит римлянам высадиться на берег. Наверняка ведь эти хитрецы решат, будто, выбросив корабли на побережье, они спасутся. Команды римлян всегда были сильнее карфагенских в абордажных боях, а потому враги будут исходить из того, что Гимилькон не посмеет высадить команды на берег, побоится прямой схватки. А вот сам Гасдрубал окажется тут как тут и лишит проклятого Сципиона его флота. Так что командующему римской армией, когда он вернется с запада, не спастись, не скрыться на морских просторах. Ему еще повезет, если попадет в плен. Будет потом молоть муку или работать в рудниках, искупать вину перед Карфагеном и Гасдрубалом лично. Жесткая ухмылка тронула губы карфагенского командующего, и он погрузился в приятные мечты.

Баркид окинул взглядом свою армию. Вот она, его победоносная сила. Нет, конечно, победа еще не одержана, но за ней дело не станет — римляне сами облегчили задачу наследникам Элиссы. Когда-то давно учитель, мучивший по приказу Гамилькара его сыновей, рассказывал, будто бы далеко на востоке в незапамятные времена случилась большая война между греками и племенами троянцев. Троянцы проиграли, и несколько позже флот беглецов бросил якорь в гавани Карфагена. Предводитель проигравших со странным именем Эней понравился Элиссе, которая разделила с ним ложе и власть. Но затем этот Эней бросил Элиссу и уплыл в Италию. Основательница Карфагена не пережила измены любимого, а римляне называли себя потомками этих беглецов. По легенде, именно беглецы из Трои могли уничтожить Карфаген. Гасдрубал никогда не понимал, как жалкие ошметки пусть и могущественного в прошлом народа могут разрушить такую сильную державу, как карфагенская. Наверное, этот учитель по обычаю нес чушь. Но теперь армия Гасдрубала превратит эту легенду в сказку. В условиях разделения римских сил скоро от врагов останутся лишь воспоминания. А потом и они сотрутся, ведь людская память — вещь ненадежная.

Внимание Гасдрубала привлекли выделявшиеся богатым снаряжением воины. Это были иберы, присланные наконец Индебилом. Проняло-таки этого наглого варвара — прислал подмогу. Даже какие-то его родственники присоединились к войску Баркида. Значит, либо поверил иберийский вождь в счастливую звезду карфагенян, либо испугался репрессий с их стороны. Но рассчитывать на его верность в дальнейшем не стоило. Кроме того, Гасдрубал не мог знать, какие инструкции получили командующие отрядов, прибывших от Индебила. Баркид не зря гордился своим умом и проницательностью, а потому допускал возможность измены. Вдруг Индебил уже сговорился с римлянами, и теперь его воины готовы в решающий момент бросить карфагенскую армию. Ну уж нет, не выйдет! Гасдрубал уже распланировал будущую расстановку сил. Он принял решение поставить отряды Индебила туда, где будет самое жестокое сражение. А если они побегут, то и тут надо подготовиться — заранее предупрежденные наемники их изрубят. Гасдрубал уже предварительно проговорил этот момент с командиром одной из частей своего войска. Все-таки не зря он настоял на том, чтобы при наборе включить в армию и всяческие отбросы. Они с удовольствием выполнят подобную грязную работу. И из военной добычи им больше достанется, если погибнут все, кого прислал Индебил, да и Гасдрубал сверху отсыпет награду.

А вот младшего сына Индебила, которого вождь прислал в качестве заложника, Баркид оставил в Новом Карфагене под надежной охраной. Не было смысла брать мальчишку с собой в поход — тут ему сбежать проще, да и воины отца помогли бы. Конечно, с ним обращались очень достойно и даже не поместили вместе с остальными заложниками. Выполняя приказ Ганнибала, Гасдрубал выстроил на месте уничтоженного Сагунта новый город, в котором и разместили гарантов иберийской верности. Умное решение предложил старший брат. Старый Сагунт стал символом яростного сопротивления иберов власти Карфагена. Новый Сагунт тоже должен был стать символом. Но уже символом верности. Поэтому именно там и содержались заложники.

А все-таки не так много воинов прислал Индебил. Мог бы и расщедриться на большее. Несколько военных отрядов и подводы с продовольствием. Для столь крупного вождя как-то излишне скромно получилось. Видимо, не решался явно поддержать карфагенян, уже начал выгадывать. Придется, ох придется разобраться с ним после того, как римский вопрос будет закрыт, думал Гасдрубал. Но это ничего. После победы над Римом и на Карталона можно будет не обращать внимания, хоть он и зять этого варвара. Кто знает, может, полукровка погибнет в Италии? Это было бы лучшим выходом. А то ведь наверняка начнет претендовать на что-то, мол, был рядом с Ганнибалом, мешался ему со своими трусливыми советами. Но, думал Гасдрубал, не найдется в будущем места Карталону. Как и всем, кто слишком много о себе возомнил. Македонский царь Александр, начав побеждать, принялся избавляться от своих многочисленных соратников. Парменион, Филота, Клит и многие другие были казнены по приказу царя или даже собственноручно им убиты. Не успел он раздавить все свое победоносное окружение, вот оно и спровадило его на тот свет. Ганнибал не допустит этой ошибки. Ну а если брат проявит излишнюю мягкость, то Гасдрубал сделает за него тяжелую, но необходимую работу. Ну а потом и со всеми этими вождями надо будет вопрос закрывать. А то слишком много денег на них уходит. И сколько еще уйдет…

Пока же надо было посоветоваться с Гимильконом, который командовал флотом. Войско совершило уже несколько переходов и нуждалось в отдыхе, а потому по приказу Гасдрубала флоту, двигавшемуся рядом с берегом, были переданы необходимые сигналы, и адмирал сошел на берег, чтобы принять участие в крайне важной приватной беседе. Оба военачальника расположились в шатре Гасдрубала, окруженном кольцом стражников. При этом последним было приказано отступить от шатра на несколько шагов, дабы ни одно слово, даже будь оно произнесено излишне громко, не достигло бы недостойных ушей.

Удобно расположившись на организованном для него ложе и щедро отдавая дань прекрасному вину, взятому с собой в поход, Гасдрубал аккуратно прощупывал своего соратника расспросами:

— Гимилькон, скорее всего, тебе придется первым вступить в схватку с проклятыми римлянами, ведь их флот болтается где-то у Ибера, а вот сухопутное войско ушло на запад. Ты готов к ратному испытанию?

— Не может быть никаких сомнений, — ответил флотоводец. — Разведчики доложили, что те потери, которые ты нанес римским морякам в прошлом году, оказались серьезными. Они даже отправили часть кораблей в Италию, потому что для них не было полноценных команд. Думаю, мы легко разобьем их.

Вот ведь как получилось, думал Баркид. В прошлом году это был единственный успех — нападение на корабельные экипажи, когда команды сошли на берег. Каким блеклым казался тогда этот успех на фоне остальных неудач. Ведь практически не вспоминался он во время зимовки в Новом Карфагене. Все больше поражениями и бегством была занята голова, проблемами с иберами. А оказалось, что именно та операция теперь становится решающей в борьбе за Испанию. Скоро римский флот будет уничтожен, армия Сципиона отрезана от Италии. Ну а в таком состоянии ее разгром станет делом времени. И не слишком долгого.

— Ну тогда надо подумать, что делать потом с римлянами, — Гасдрубал гордился не только своей предусмотрительностью, но и тем, что всегда старался думать о будущем.

— Ну а что тут думать, — Гимилькон был резок в суждениях, но основу им давали его вполне логичные выводы. — Моряки в большинстве своем погибнут. Те же, кто выживет, пригодятся на наших кораблях. Гребцов всегда нехватка. Варвары, присоединившиеся к врагам, увидят нашу реальную силу и оставят римлян. Так что мы задавим Сципиона обычным численным превосходством. Тем более что жалеть наших наемников нет никакого смысла. В большинстве своем это иберы, а свою верность они уже продемонстрировали. Ну и о главном… Чем больше этих наемников погибнет, тем меньше нам придется им платить. Хорошее будет дополнение к тому серебру, которое ты задержал в Новом Карфагене и не отправил на родину.

Баркид кивком головы дал понять, что согласен с рассуждениями своего соратника. Он и так думал о том, что вести всю эту ораву обратно в Новый Карфаген будет слишком накладно. Тренировались зимой наемники плохо, все норовили дезертировать. Кое-кого пришлось даже примерно наказать, чтобы укрепить дух остальных. Но ничто не помогает в поднятии боевого духа лучше, чем добыча. Но армия слишком большая, чтобы добычи хватило на всех. Так что если римляне будут упорно сопротивляться, то окажут карфагенянам услугу.

— Что ты думаешь о помощи со стороны Индебила? — перевел Гасдрубал разговор на еще один насущный вопрос.

— Позор это, а не помощь, — махнул рукой Гимилькон. Столь влиятельный вождь решил отделаться от нас несколькими тысячами человек. И какое-то гнилое мясо прислал.

Ну с последним Гимилькон преувеличил, подумал Гасдрубал. Припасы были неплохие, а вот их количество действительно расстраивало. Старался дистанцироваться от войны Индебил, вот и помогал так, чтобы и карфагеняне не могли формально придраться, и римляне в случае своей победы не обвиняли слишком рьяно. А Гимилькон тем временем продолжал:

— Получается, что даже то, что его дочь живет в Карфагене и находится полностью в нашей власти, не может образумить Индебила. Жаль, конечно, что подлец Карталон переправил ее в Африку. Здесь мы бы с ней разделались.

— Не факт, что разделались бы окончательно, ведь тогда мы бы нанесли слишком глубокую обиду Индебилу, — возразил Гасдрубал. — Но надавить смогли бы гораздо сильнее. Трусливые торговцы, властвующие у нас на родине, боятся предпринимать решительные действия. А ведь только так можно побеждать в войне, которая ведется фактически за власть над миром.

— Ты прав! — воскликнул Гимилькон. Он уже явно захмелел и плохо себя контролировал. — После победы надо будет и в Карфагене навести порядок. Этот Гасдрубал, возглавляющий торговую партию, слишком много себе позволяет.

А вот это чистая правда, подумал про себя Баркид. Даже его письмо, столь верно пояснявшее истинное положение дел, не произвело должного впечатления на Совет. Старейшины утратили доблесть, свойственную славным предкам, и ограничились лишь порицанием трусости иберов. Ну и согласовали то, что серебро пока будет оставаться в руках Гасдрубала. Уже кое-что. На это серебро была собрана армия, усилен флот. Конечно, и себя Гасдрубал не забыл, но многотрудное управление Испанией должно же как-то компенсироваться. Но ожидаемого эффекта послание в Карфаген не достигло. Трусость торговцев раздражала. А ведь деньги у них. И даже отец, сам Гамилькар Барка, был вынужден считаться с этими толстосумами. Точно после войны надо будет пересмотреть структуру власти в Республике. Ну а раз Гасдрубал победит в Испании, сохранит источник несметных богатств Карфагена в целости и сохранности, то он и будет решать ключевые властные вопросы. Он, только он, и никто больше.

Поглядев на неожиданно замолчавшего Гимилькона, Баркид увидел, что тот уже заснул. Пришлось позвать слуг и приказать отнести адмирала в приготовленную для него палатку. Сам же Гасдрубал предался мечтам. Нет никаких сомнений в том, что он разобьет римлян. После этого оставшуюся часть года можно будет посвятить усмирению иберов. И хватит жалеть их. Гасдрубал был намерен примерно наказать всех, кто примкнул к римлянам. Их судьба должна была стать примером для всех подданных карфагенской державы. Ведь после того, как в ходе первой войны с римлянами разбили высадившееся в Африке консульское войско, пощадили многих из восставших и присоединившихся к врагам ливийцев — казнили только самых активных. Вот они и восстали заново уже через несколько лет вместе с наемниками. Кара, которую сам Гасдрубал планировал обрушить на иберов, должна была сделать их самыми верными подданными Карфагена на века, а может быть, и на тысячелетия.

Но все это должно было стать только началом. После победы над римлянами и усмирения земель севернее Ибера Баркид намеревался сообщить о своих достижениях в Совет. Там уже трусливые торговцы не смогут ничего ему возразить. Победителей не судят, вот и перед ним склонятся все, кто возглавляет торговую партию. Голос же Ганнона и прочих землевладельцев будет и вовсе не слышен. Гасдрубал планировал продолжить удерживать серебро у себя. И обоснование логичное — необходимо восстанавливать Испанию после всех тех бедствий, которые нанесли этой стране римляне. Ну и лишний раз подсветить ту проблему, которую представляет для Карфагена Индебил. Пора уже было разобраться с этими крупными вождями. Вот и на будущий год планы сформировались. Гасдрубал четко понял, что он должен будет делать в дальнейшем. Следующие операции он предпримет против Индебила. Все крупные вожди иберов будут уничтожены, а их земли разделены между мелкими родами. Заодно и карфагенским наемникам можно будет землицы раздать — так Гасдрубал планировал привлекать новых людей в свою армию. Кроме того, устранение Индебила должно было ослабить позиции Карталона. Ну а там и сам Гасдрубал должен был выйти на первые роли в государстве. Спасение Испании в условиях торговой республики было не менее важно, чем успехи Ганнибала в Италии.

В таком же приподнятом настроении Гасдрубал продолжил свое путешествие на север. Карфагенский военачальник даже позволил себе насладиться природой Испании. Странно, раньше он вроде бы не получал удовольствия от созерцания красот этой страны. Или наконец сказывалось то, что он шел навстречу своей победе. До сих пор Испания не приносила Гасдрубалу особой радости. Здесь ему пришлось бездарно тратить время, слушая учителей, подобранных отцом. Затем здесь погиб сам отец. Впоследствии, даже оставаясь за старшего в Новом Карфагене, Гасдрубал был вынужден лишь следовать указаниям Ганнибала. Ну а затем сюда явились римляне, а прошлогодняя кампания принесла сплошные несчастья. Теперь же подготовка к новому столкновению с войском Сципиона и примкнувшими к нему мятежниками была проведена на отлично, так что можно было и порадоваться прибрежной природе. А посмотреть здесь было на что. Гасдрубал даже приказал своим офицерам не тревожить его попусту. Следовало насладиться тем удивительным сочетанием моря и суши, понять которое может лишь представитель народа, живущего водной стихией. Именно сочетание благоприятного расположения на суше и пересечения морских торговых путей принесло Карфагену богатство и славу. Так что только карфагеняне и могут ценить ту тонкую полоску суши, которая формирует истинную цивилизацию. Так возникла Финикия, так был когда-то основан и стал впоследствии гегемоном Карфаген. Да и греки старались жить похожим образом, хотя куда им было до хранимых Ваалом представителей цивилизации господ.

Наконец, когда войско уже почти достигло Ибера, Гасдрубал приказал наскоро разбить лагерь и вызвал к себе Гимилькона для обсуждения плана по уничтожению римского флота. Баркид начал разговор без предисловий:

— Как ты думаешь, Гимилькон, где находится римский флот? Ты уже провел разведку?

— Зачем? — поинтересовался Гимилькон с неподдельным удивлением. Похоже, что он действительно был озадачен вопросом. — У римлян слабые команды, они даже отослали часть кораблей в Италию.

— Ну хотя бы для порядка послал бы кого-то в разведку, — Гасдрубал был несколько раздражен подобной беззаботностью, но постарался не показывать этого. В глубине души он понимал, что сам стал источником самоуспокоенности окружающих. Совсем некстати вспомнился Ганнибал, который всегда был напряжен и передавал это чувство собственному окружению.

— А вот этого как раз делать не стоило, — Гимилькон рассуждал со спокойной уверенностью человека, которому нечего было опасаться. — Ведь тогда пришлось бы оторвать от флота какую-то часть, да еще и распределить ее по морской глади. И в таком случае, если бы римляне сконцентрировали свои корабли, они получили бы шанс уничтожить наших разведчиков и несколько уравнять силы флотов.

— И что же ты предлагаешь делать дальше? — Баркид был доволен столь неординарным мышлением своего соратника. Куда уж до него этому зануде Карталону, к советам которого излишне внимательно прислушивался Ганнибал.

— Здесь все достаточно очевидно, — Гимилькон буквально упивался своей прозорливостью. — Следует атаковать базу для стоянки римского флота с суши и моря. Потеряв надежное пристанище, римляне будут вынуждены атаковать нас, и мы воспользуемся превосходством в числе кораблей.

Гасдрубалу понравилась эта смелая идея. Она позволяла навязать римлянам инициативу, а также зарекомендовать себя умелым и деятельным военачальником, что должно было очень помочь и в политической борьбе. Вместе со своим адмиралом он отдал щедрую дань дарам испанской земли, после чего они с удовольствием заснули на твердой земле, на которую сошли и команды карфагенских кораблей.

Но вот пробуждение пунийских аристократов оказалось ужасным. Гасдрубалу снился прекрасный сон, который был грубо оборван одним из невоспитанных наемников, посмевшим трясти полководца за плечо. Не поборов еще остатки сна, Баркид обрушился на невежду с грубой, но обоснованной бранью, чем вогнал того в дикий ужас. Видимо, помнил этот варвар, какими методами укреплял сын Гамилькара Барки дисциплину в своей армии перед выступлением в поход. Схватив наемника за плечо, Гасдрубал в свойственной ему красочной манере перечислял все те прегрешения, за которые воин должен был быть наказан. Наконец, улучив момент, когда полководец остановился перевести дух, провинившийся солдат посмел выдохнуть:

— Господин, римские корабли идут на нас!

— Так что же ты сразу не сказал? — возопил Гасдрубал. — Скотина! Я прикажу подвесить тебя на кресте!

Но немедленно навести справедливость времени у Баркида не было. Поскольку лагерь формировался наспех, то и соответствующие меры предосторожности не предпринимались. Гасдрубал с Гимильконом поспешили на берег. Римляне были уже совсем близко, а команды на карфагенские корабли только подтягивались. Необходимо было срочно что-то предпринять.

— Живо, выводи корабли! — скомандовал Гасдрубал, и Гимилькон понесся на свой флагман.

С огромным трудом и колоссальными задержками корабли карфагенян начали отчаливать от берега. Гасдрубал заскрежетал зубами, понимая, что построиться для согласованного отражения римской атаки они не успевали. Надо было как-то помочь Гимилькону, и Баркид понял, какое решение необходимо было принять. Он немедленно скомандовал войску строиться вдоль берега в боевой порядок. Вид большой и собранной карфагенской армии должен был придать сил морякам и деморализовать римлян.

Уже совсем скоро войско выстроилось в требуемый порядок. Где-то там затерялся и тот ибер, который будил Гасдрубала. Сейчас не было времени его искать, но Гасдрубал твердо решил, что от расплаты проклятый варвар уйти не должен. После битвы отыщем его и примерно накажем. Посмел разбудить полководца! И теперь Баркид с дикой головной болью должен был следить за ходом битвы, повлиять на результат которой он был уже не в состоянии.

Стоя перед строем собственного войска, Гасдрубал поймал себя на мысли, что он поносит Гимилькона последними словами. Соратник Баркида даже не попытался выстроить те корабли, что отчалили от берега, хоть в каком-то порядке, а немедленно завязал сражение с римским флотом. Римляне же действовали грамотно. Ситуативное численное преимущество, обусловленное тем, что большинство карфагенских кораблей все еще были на берегу, а их команды бестолково носились вокруг бесполезных деревянных чудовищ, позволяло врагам отделять корабли Гимилькона друг от друга и захватывать их независимо. Вот запылал один из карфагенских кораблей, умело подожженный римлянами. Вот еще один корабль был взят на абордаж. Но откуда у римлян вдруг взялось столько судов? Гасдрубал приказал своим офицерам тщательно изучать римские корабли. И наконец один из соратников доложил, что, судя по всему, часть кораблей греческие. Ну конечно, горестно вскричал про себя Гасдрубал. Римляне, отправив свои корабли, которым не хватило команд, в Италию, заставили Массалию предоставить собственный флот с греческими же командами. Какая низость! И теперь римляне, используя эффект неожиданности и собственную выучку, громили с таким трудом подготовленный карфагенский флот. Гасдрубал едва не зарыдал, когда ему вспомнилось, во сколько ему обошлись все эти корабли. А теперь они либо сгорят, либо пойдут на дно, либо достанутся римлянам. Нет у Гасдрубала такого ресурса, который позволил бы воссоздать флот. И нечего теперь было противопоставить римлянам, если к ним начнут прибывать новые подкрепления, не защитить побережье Испании. Ощущение собственного несчастья овладело полководцем, который уже не мог следить за битвой, превратившейся в избиение.

Вернули к действительности Гасдрубала тревожные крики окружавших его воинов. Он поднял голову и увидел корабль Гимилькона, спешивший на юг. Адмирал сумел прорваться и теперь покидал и собственный флот, и своего полководца. Пусть бежит, подумал Гасдрубал, он еще ответит за все. Подвел своего командующего, да еще и сбежал. За такое Баркиды карают сурово, очень сурово. Но римляне не удовлетворились разгромом той части флота, что все же смогла выйти в море. Теперь они, пользуясь крюками, пытались стащить с берега те карфагенские корабли, что не успели принять участие в битве. Но уж такого нельзя было допустить.

— Скорее, жечь корабли, — возопил Гасдрубал. — Живее!

Засуетились наемники, забегали. Спешно поджигали корабли. Ну хоть римлянам они при таком исходе не достанутся. С кораблей попытались обстрелять карфагенян из луков, но ответными выстрелами удалось отогнать врагов от берега. Правда, флот спасти все равно не удалось. Внезапная мысль пронзила сознание Гасдрубала. А что, если враги ночью сделают вылазку?

— Отходим, — приказал он своим офицерам. — Разбить лагерь на расстоянии дневного перехода от моря.

В этом лагере Гасдрубал укрепился и организовал разведку. От римлян можно было ожидать любой низости. И, к сожалению, опасения подтвердились. Гней Корнелий Сципион спешно вел свою армию к расположению войска Баркида. Гасдрубал подумал было дать сражение, но затем отказался от этой мысли. Пусть на его стороне было численное преимущество, карфагенские наемники были деморализованы зрелищем уничтожения флота. Уже начались дезертирства, а по мере подхода римлян этот ручеек грозил превратиться в бурный поток. Не стоило испытывать судьбу, которая уже так жестоко посмеялась над Баркидом. И тот приказал вновь отступать на юг.

Мерно покачиваясь на своем походном коне, Гасдрубал мучительно переживал очередное унижение. «Они ответят мне», — шептал он еле слышно. В категорию «они» попали римляне, регулярно проявлявшие крайнюю степень подлости, иберы, верности от которых никак не получалось добиться, невзирая на все предпринимаемые Гасдрубалом усилия, Карталон с Роханой, явно задумавшие предательство, трусливые торговцы Карфагена, помощи от которых не было никакой возможности дождаться, даже брат Ганнибал, который своими победами делал неудачи Гасдрубала еще более горькими. Увы, на данный момент «они» были неуязвимы для Баркида, которому необходимо было спешно планировать едва начавшуюся кампанию заново. И учитывать при этом наверняка произошедшие изменения в настроениях иберов. С грустью Гасдрубал подумал о том, что расправа с Индебилом откладывалась до лучших времен — сейчас без помощи этого вождя карфагеняне справиться с римлянами уже в принципе не могли.

* * *

Сидя в засаде, Карталон перебирал в памяти события прошедших дней и не мог составить их целостной картины. Все одновременно и получалось, и не получалось. Он давно не помнил за собой подобного разброда в мыслях. А ведь теперь, когда Рим так близок, ясность в голове должна была быть абсолютная. Но нет, как назло, мысли путались и не хотели складываться в стройную логическую цепочку. Старею я, что ли, подумал он. Или это ощущались последствия перехода через болото? Непонятно…

Мысли перекинулись к переходу через болото. Какой же это был ужас. Карталон подумал о том, что преодолеть трясину оказалось не проще, чем Альпы. Хорошо хоть, что не нападал никто. Только это, да еще то, что пережили переход через горы лишь самые стойкие воины, и уберегло карфагенское войско от очередных чудовищных потерь. Хотя они все равно случились, но затронули главным образом галлов. Но это было и к лучшему. После битвы при Требии в войско Ганнибала влилось слишком много этих варваров, а они ведь не пришли из Испании или Африки. Их дом был совсем рядом. Римляне вполне могли надавить на них либо вступить в переговоры, пообещать уступки. И большая доля воинов именно галльского происхождения в таком случае могла бы поставить всю кампанию под угрозу — вдруг они решили бы головой Ганнибала купить себе римскую дружбу. От них всего можно было ожидать. Особенно если поглядеть на хитрое выражение лица Дукария. Все-таки ливийцы, нумидийцы, иберы все оставили за морем. И они имели меньше надежд договориться с врагом. Так что галлы были необходимым подспорьем, но их число в армии не должно было превышать критическую массу. После перехода через болото Карталон считал, что у карфагенского командования хватало сил держать галлов в руках.

Но что это был за переход! Карталону пришлось идти в авангарде, прокладывавшем путь всей колонне. И рядом были эти подонки — Ганнибал Мономах и Магон Самнит. От них каждую минуту можно было ждать удара в спину. А потом они с невинным взором утверждали бы перед Ганнибалом, будто бы Карталон сам оступился и захлебнулся в болотной жиже. Ну да, ну да. Попутно ударив себя мечом в спину раз двадцать. Конечно, никто бы им не поверил, но даже на отмщение со стороны Баркида рассчитывать не приходилось. Тем более что самому Карталону в любом случае было бы уже все равно. Поэтому он не позволял своим охранникам отлучаться, а Габис получил указание вместе с парой наиболее верных людей не отходить от господина. Сам же Карталон со скрытой надеждой ожидал момента, когда двое бывших соратников Красавчика изъявят малейшее нежелание идти дальше, попросят остановиться. Тогда можно было бы без зазрения совести исполнить приказ Ганнибала — избавиться от препятствий для продвижения дальше. Но увы. Эти двое, видимо, все хорошо понимали, а потому не смели вслух возмущаться тяготами перехода.

И все же колонне пришлось остановиться. Причиной стало состояние самого Ганнибала. Жуткое воспаление глаз, обморок, бред. Карталон впервые видел своего покровителя в подобном состоянии. Это было тем более удивительно, что сам Карталон, невзирая на все трудности, остался на ногах. Да, болела голова, глаза слезились от ядовитых болотных испарений, он постоянно чихал своим раздраженным носом. Но вот до такого, как Ганнибал, он не дошел. Хорошо, что погонщик слона, на котором ехал командующий, окликнул именно охранников Карталона. Тщательно скрывая реальное состояние Баркида, они положили его на импровизированное ложе, и сам Карталон объявил привал. Уже позже Карталон признался сам себе и только себе, что в тот момент он растерялся. Совершенно непонятно было, что делать дальше. Долгая остановка грозила неприятными вопросами, и если бы состояние Ганнибала выплыло на поверхность, то могло случиться непоправимое. Присоединившиеся к армии галлы наверняка повернули бы обратно, узрев истинное состояние командующего, ближайшие сподвижники начали бы оспаривать первенство. Могла разразиться битва буквально в болоте. Но и как было идти вперед? Ганнибал мог просто не перенести продолжения похода. Но и вылечиться в трясине было невозможно. Тем более что проклятая жижа продолжала выделять ядовитые испарения. Люди выглядели неважно и в случае длительной остановки могли банально взбунтоваться.

Впоследствии Карталон понял, насколько правильно в сложившейся ситуации выбрал советчиков. Ганнибала скрыли не только от воинов, но и от советников, а спешно решать вопрос дальнейших действий собрались сам Карталон, Адгербал и Махарбал. В последнем сын Гисгона был уверен, поскольку Махарбал перенес свое почитание Гамилькара Барки на его сына. И именно начальник конницы предложил решение, снявшее все вопросы. С военной прямотой он заявил, что приказ Баркида не был отменен. А поскольку командующий был еще жив, то следовало двигаться дальше. На том и сошлись. Ганнибала, в бессознательном бреду выкрикивавшего угрозы Риму, привязали к сиденью и отправились дальше.

И железное здоровье Ганнибала побороло болезнь! Уже к следующему вечеру Баркид открыл единственный оставшийся глаз и даже попытался самостоятельно сесть на коня. Сил у него не хватало, пришлось привязывать, но уже было очевидно, что Ганнибал выбирался из болота живым. У Карталона буквально отлегло от сердца. Если бы Баркид скончался, то немедленно началось бы сражение за первенство. Сражение, победителей в котором не осталось бы, поскольку всех выживших римляне смогли бы взять голыми руками. Так что выбор в таком случае был невелик — гибель в болотной тине или римский плен. Еще неизвестно, какой из двух прекрасных вариантов был лучшим.

Но жизнь Ганнибала меняла все. Колонна, пусть и с некоторой задержкой, выбралась на твердую землю, после чего все, кто смог перейти через болото, попросту развалились на траве и не могли подняться. Длиннющий переход, в течение которого Карталон задавал себе лишь вопрос о том, когда подломится его собственное здоровье, завершился успехом, и Баркид собрал всех на совещание, посвященное вопросу дальнейших действий.

Карталону крайне не понравился тот военный совет. Очень странно вел себя Махарбал, создавалось впечатление, что ветеран разуверился в способности Ганнибала вести карфагенское войско к успеху. Если это действительно было так, то ситуация для карфагенян ухудшалась. Начальник конницы, всегда смотревший на Баркида как на сошедшее с небес божество, усомнился в нем? Что уж тогда было говорить о Мономахе и Магоне Самните, о младшем брате полководца Магоне, который наверняка с детства мечтал о первых ролях и бешеная удаль которого была очевидной реакцией на застарелые обиды. Если бы начались ссоры, то армия, находящаяся в чужой стране, оказалась бы обреченной. Совсем некстати в тот момент вспомнился зимний разговор с Ганнибалом, подведший окончательную черту под детской дружбой. Ну или тем, что убедили называть дружбой. Тем не менее жизнь Карталона была связана с добрым расположением Ганнибала, а потому в случае брожения ему следовало немедленно пресечь его каким угодно образом. Настораживало и поведение самого Ганнибала. Баркид был мрачен, со всей очевидностью его угнетала мысль о полученном увечье. Какой напряженной ни была ситуация, Карталон мрачно усмехнулся про себя, что в тот момент было самое время для Ганнибала потребовать от всех своих сподвижников выколоть себе один глаз.

Но Ганнибал показал, почему именно он лидер карфагенской армии. Баркид перевел напряжение в шутку и затребовал решений. Ну а какие могли быть решения? Карфагеняне вновь захватили инициативу, теперь не следовало выпускать ее из своих рук. Две римские армии располагались разрозненно, вот и следовало сражаться с ними поодиночке. К тому же Танит оказалась милостива к своим почитателям. Ближайшей из вражеских армий командовал консул Фламиний, политическая позиция которого была нацелена на как можно более скорую победу над Ганнибалом. Оставалось лишь спровоцировать его на немедленное сражение. Поэтому Баркид практически сразу обратился за позицией Карталона. Сын Гисгона и дал совет. Войско двинулось в сторону Рима, уничтожая все на своем пути. А вот мрачность самого Карталона усилилась.

Нет, он понимал, что предложил абсолютно логичный шаг. Ведь сохранялась возможность того, что римские консулы объединили бы свои армии, а это резко усложнило бы задачу карфагенянам. Только прямая угроза самому Риму безусловно исключала этот риск. Фламиний вынужден был бы броситься вдогонку, а расстояние между римскими лагерями исключало для него возможность ждать подмоги. Последняя наверняка и опоздала бы, поскольку Сервилий представлял политических противников Фламиния, этого народного вождя. Ну а раззадорить Фламиния на преследование должны были сведения о том, каким несчастьям подвергаются жители Лация, какие бесчинства творит карфагенская армия. Все это было абсолютно необходимо, Карталон понимал это, но не мог принять. Он чувствовал себя нарушителем того слова, которое дал сам себе на пепелище Сагунта. Он не хотел сражаться за власть, если это сражение должно было вестись подобными методами. И все-таки опять вступил в эту схватку. Впрочем, горько усмехнулся он про себя, речь шла даже не о власти, а о простом выживании. Не добейся сейчас цели Ганнибал, и все войско погибло бы, зажатое римскими армиями. Да и жители Лация являлись самыми близкими союзниками Рима, слишком многие из них обладали правами римского гражданства, возвышавшими их над большинством италиков, чтобы можно было всерьез рассчитывать на дружеское отношение с их стороны. Вот они и поплатились за это. Карталон резко оборвал такое направление мыслей, поскольку понял, что оправдывает себя, а это не входило в его привычку.

К Карталону подъехал Адгербал и направил коня совсем рядом.

— Почему ты так мрачен? — спросил он.

— Я думаю о том, что тактический успех, достигнутый сейчас, может привести к стратегическому поражению, — тихо ответил Карталон. Нельзя было допустить, чтобы кто-то услышал их разговор. Слова, сказанные в подобном ключе, могли оказаться очень опасными, если бы их кто-то услышал. Переданные же Ганнибалу в несколько скорректированном ключе, они бы стали попросту смертельными.

— Но ты же сам предложил такой способ действий.

— Да, у нас не было другого выбора. Но посмотри вокруг.

Картина, представшая карфагенским аристократам, действительно была ужасающей. Повсюду тянулся дым пожарищ, прямо на дороге валялись трупы крестьян, не успевших сбежать с пути карфагенского войска. Возможно, многие из них пытались увести скотину, которую наемники забивали тут же. Запах гари полностью подавил те благословенные ароматы Италии, которые так кружили голову Карталону во время предыдущих визитов в эту страну. И ведь он сам принес войну сюда. Впрочем, поправил себя Карталон, война все равно бы началась. С ним или без него. А все равно на душе было погано.

Рядом с беседовавшими офицерами прошла группа наемников. Они уже нагрузились каким-то барахлом. На тканях, которые тащили карфагенские вояки, были явные кровавые следы.

— Они не замечают кровь, потому и тащат все это, — заметил Карталон. — А не замечают, потому что презрели запрет Ганнибала, данный после совета, и напились. Протрезвеют — и выбросят свой сомнительный трофей. А ненависть, которую они пробудили в местных народах, останется.

— Меня больше беспокоит то, что падает дисциплина, — ответил Адгербал. — Ты правильно заметил, что они пьяны.

— Это логично. Невозможно долго удерживать дисциплину в тех условиях, в которых мы очутились.

— И что же делать? — поинтересовался Адгербал.

— Пытаться как можно скорее разбить хотя бы одну консульскую армию и заключить мир, — честно ответил Карталон. — В противном случае надо быть готовым сражаться не только с легионами, но и с теми, кого мы лишили крова, имущества, чьих близких убили. А такую войну выиграть затруднительно.

Тогда Адгербал махнул рукой и отъехал в сторону. Видимо, решил, что Карталон вновь не в себе. Хорошо хоть, что не стал докладывать Ганнибалу, как тогда, когда воевали в Испании севернее Ибера.

С другой стороны, замысел сработал. Разведка докладывала, что Фламиний немедленно бросился в погоню. Причем его войско кошмарно растянулось. Видимо, консул не смог обеспечить общий уровень подготовки легионеров, вот и двигались они каждый как получится. А, может быть, Фламиний не придавал этому значения? Насколько знал Карталон, этот человек всегда занимался скорее политикой, нежели военным делом. Его единственным успехом стала победа над бойями и инсумбрами, но, увидев этих варваров собственными глазами, Карталон не удивился римскому успеху. Первое понятие о дисциплине галлы получили лишь в карфагенском лагере, так что особых военных дарований от Фламиния в войне с ними явно не потребовалось. Разведчики даже доложили, будто римские обозы отстали, и кормежку римляне получали нерегулярно. Совсем хорошо. Римский военачальник как будто все сделал для того, чтобы проиграть будущее сражение. Торопливость никогда не приводила ни к чему хорошему, напомнил себе Карталон. Надо и самому не забывать об этом.

Наконец Ганнибал созвал своих ближайших соратников на импровизированный совет. Полководец уже выбрал место для сражения. Это были окрестности крупного озера, которое носило название Тразименское. Именно здесь и планировалось устроить засаду. Римляне неслись во весь опор и потому не вели толковой разведки. Они должны были втянуться в долину, с одной стороны от которой было озеро, а с другой — довольно высокие холмы, буквально горы. Идеальное место для засады. И вот Карталон сидел недалеко от вершины одного из этих холмов и со все нараставшим напряжением ждал римлян.

Было раннее утро, а разведка докладывала, что Фламиний прибыл ко входу в ущелье уже поздним вечером. Но, видимо, ему хватило ума дать своим воинам отдохнуть хотя бы несколько часов. Карталону вспомнился рассказ учителя Сосила о том, как Александр разгромил громадную персидскую армию у Гавгамел. Одной из хитростей македонца стал отказ от ночной атаки, которую ожидали персы. В результате персидская армия бодрствовала всю ночь и наутро довольно вяло реагировала на маневры противника. Читал об этом Фламиний или не читал, но отдохнуть он войску позволил. А ведь римская армия — это совсем не персидская толпа, думал Карталон. И сколько бы ни было тогда у Дария людей, сейчас ситуация иная. Римляне прекрасно оснащены, они наверняка провели какое-то слаживание. И главное — они сейчас за свои дома бьются. Ведь карфагенская армия в их стране, более того, она без разбора грабит и убивает. Так что с мотивацией у противника все в порядке. О Танит, мысленно воззвал Карталон, помоги нам. В схватке с таким противником, как римляне, помощь свыше виделась явно нелишней.

В кустах поблизости раздалось шуршанье, и оттуда вынырнул ловкий воин, по виду явно из разведчиков. Он бросился к Ганнибалу, находившемуся недалеко от Карталона.

— Господин, — заговорил разведчик.

— Да тише ты, — оборвал его Баркид. — Говори шепотом. Мы все-таки в засаде. И охотимся на крупного зверя.

— Простите, господин, — зашептал воин. — Передали по цепочке. Римляне втягиваются в ущелье. Идут вдоль берега.

— О Ваал, благодарю тебя, — негромко воззвал Ганнибал и обратился к разведчику: — Передай, что никакой атаки, пока все римское войско не войдет в долину.

О Танит, ты услышала мои молитвы и откликнулась, подумал Карталон. Судя по всему, карфагенская богиня, покровительствовавшая роду Гисгона, лишила римского консула всяческого ума. Большая сорокатысячная армия растягивалась по ущелью и не обладала должной плотностью рядов. Кроме того, внизу у озера стоял густой туман, через который вынуждены были пробираться римляне. В результате враги не видели карфагенских наемников, засевших в кустах на холмах, а вот те их видели неплохо. Оставалось лишь выждать момент. Но все было проговорено еще вчера.

Карталон обратил внимание на головную часть римской колонны. Там ехали всадники, везли воинские штандарты, по всему выходило, что именно там находился римский командующий. Он не только нетерпелив, подумал Карталон, он еще и идиот. Сунулся в узкую долину в туман, не проведя разведки, да еще и сам движется во главе колонны. А между тем римляне все глубже втягивались в тщательно подготовленную ловушку. Ну, когда же, когда же. Напряжение буквально съедало Карталона, и он чувствовал, что сидевший поблизости Адгербал испытывал такое же нетерпение. И вот прозвучали трубы, и вмиг град камней, выпущенных балеарскими пращниками, обрушился на римлян. Немедленно к камням присоединились стрелы и дротики.

Ряды римлян смешались, они явно были застигнуты врасплох атакой, проведенной столь слаженно. Многие всадники во главе колонны попадали с коней. Хорошо бы удалось немедленно сразить консула, подумал Карталон, потеряв командующего, войско в такой ситуации не сможет сопротивляться. Каменный дождь, обрушившийся на римлян, не успел прекратиться, как, повинуясь приказу Ганнибала, наемники бросились на ошарашенных римлян. И колонна дрогнула. Римские легионеры, всегда славившиеся своей неуступчивостью и упертостью, начали разбегаться. Поодиночке и группами они пытались спастись. Даже близко Карталон не видел попыток сопротивляться, проявленных при Требии. Несколько римлян пытались взобраться вверх по склону, на котором как раз расположились Карталон и Адгербал. Последний заранее приказал заготовить рядом с собой набор копий и теперь решил проверить свое отточенное многолетними тренировками мастерство. Спокойно и вроде бы не спеша Адгербал брал копье за копьем и метал в римлян. В тяжелых доспехах, взбирающиеся по склону, они были беспомощны перед ним. Под стать своему командиру были и охранники Адгербала, с удовольствием уничтожившие эту группу врагов. Карталону даже пришлось приструнить соратника и заставить его скрыться за кустами:

— Укройся, а то попадешь под случайный дротик. А это ведь не последняя битва, в которой нам предстоит принять участие.

Адгербал недовольно заворчал, но подчинился.

Карталон вновь обратил свой взор к долине. Многие римляне пытались спастись в озере. Видимо, потеряв от ужаса разум, некоторые пытались плыть к островам, на которых даже располагались небольшие строения — клочки земли в озере явно были обитаемыми. Под тяжестью доспехов эти идиоты шли на дно. Некоторые спешно сбрасывали доспехи и пытались уплыть налегке. Но их настигала введенная в озеро конница. Это не битва, это бойня, решил Карталон. Ему не хотелось принимать участие в подобном, и он обратил свой взор к голове колонны, где должен был находиться консул Фламиний. Там завязалось какое-то подобие боя. Видимо, сам Фламиний или кто-то из его помощников уцелел под камнями и дротиками, и часть легионеров сплотилась вокруг него. Похоже, что все-таки Фламиний еще жив, подумал Карталон. Основание для такой мысли ему дал тот факт, что все галлы бросились именно к этой группе воинов. Фламиний разбил их не так давно, вот и хотят отомстить. Но кровавый кошмар претил Карталону, и он отвернулся.

Между тем шум боя стихал. На самом деле все закончилось довольно быстро. Римское сопротивление оказалось сломлено. Какая-то группа, сохранив подобие организованности, прорвалась к выходу из ущелья, но вдогонку за ней ринулась конница Махарбала. Учитывая, что всадники практически не понесли потерь, судьба отходивших римлян была незавидной.

— Найти тело Фламиния! Карталон, займись этим! — раздался приказ Ганнибала.

Пришлось спускаться в ущелье, рискуя переломать себе ноги, и начинать поиски. И как только наемники неслись здесь бегом, размышлял Карталон. Жажда наживы, вот ответ. Тут и там карфагенские воины вовсю обыскивали мертвецов, срезали пальцы с кольцами, искали любое добро, представлявшее маломальскую ценность. Найденных раненых или притворившихся мертвыми врагов или добивали, или тычками древков копий отгоняли в сторонку, где собирали пленных, не требовавших ухода. Действительно, предыдущие группы пленных пришлось оставить у галлов. Те, кого тащили с собой, погибли в болоте. Нужны были новые рабы.

Осторожно обходя трупы и брезгливо переступая через уже подсыхавшие кровавые ручейки, Карталон уверенно направлялся к тому месту, где консул и его офицеры пытались организовать своих легионеров и дать отпор карфагенскому войску. Там уже и трупы наемников попадались. В основном это были галлы, пытавшиеся добраться до Фламиния. Ну и хорошо, подумал Карталон, если основные потери пришлись на долю варваров, то это было и неплохо — проще будет их держать в руках в дальнейшем. Своим охранникам карфагенский аристократ приказал быть начеку. Вдруг какой-нибудь твердолобый римский солдат затаился среди тел и теперь думал, как подороже продать собственную жизнь. Тогда подошедший пунийский офицер мог стать для него лакомой целью. Поэтому иберы из команды Габиса обнажили мечи и подозрительными взглядами обшаривали местность. Впрочем, самого Карталона эта демонстративная боевая готовность не слишком обманула — он прекрасно понимал, что охранники скорее показывали свое рвение, чтобы не быть посланными в гущу следующей схватки. Сам же он так и не обнажил меч, продолжая выискивать римского полководца.

О, тут трупы в явно более богатом облачении и с лучшим оружием — по всему не простые воины. А вот тела консула нигде не было видно. Неужели ушел? Но там впереди заслон из ливийцев — через него не проскочить. Даже те, за кем погнался Махарбал, шли в хвосте колонны. О, а тут многие пытались скрыться в озере — даже вода покраснела. Вода здесь стоячая, так что очищаться будет долго. Но где же Фламиний?

Неожиданно Карталон обратил внимание, что Габис пропал из числа окружавших его охранников. Видимо, решил зарекомендовать себя получше и отправился самостоятельно разыскивать тело консула. Ну да ладно, пусть ищет. Скучившиеся галлы, увидев офицера, расступились. Карталон увидел, как громадный варвар добивал тяжело раненных офицеров.

— Прекратить! — крикнул он. Этим несчастным уже все равно, но пока они были живы, могли подсказать о судьбе своего военачальника.

Галл, отправлявший римлян к праотцам, нехотя остановился и злобно взглянул на Карталона. Варвар, что с него взять. Зато карфагенянин увидел еще живого, но хрипевшего кровью римского офицера. Присев рядом, Карталон спросил по латыни:

— Каково твое звание, офицер?

Уж на что было плохо римлянину, но он с явным удивлением взглянул на противника, который свободно и почти без акцента говорил на его языке.

— Секстий Латеран, легат консула Фламиния. А ты кто?

Поверженный противник, твердо отвечавший на вопросы, заслуживал уважения.

— Меня зовут Карталон, я приближенный полководца Ганнибала.

— Добей меня, — прохрипел римлянин.

— Обещаю, если скажешь, что стало с консулом Фламинием.

— Он пытался организовать оборону. Здорово вы нас спровоцировали. Консула сразил огромный галл с длинными рыжими волосами. Он был одет в дорогую одежду.

Ах вот оно что, богато одетый галл. Видимо, Дукарий, решил Карталон.

— Ты обещал, — напомнил римлянин. Кровь уже заливала его горло.

Ну что же, слово, тем более данное врагу, следовало держать. Поэтому Карталон впервые за время битвы достал меч из ножен и прекратил мучения легата.

— Собрать тела римских офицеров, — крикнул он галлам. — Предадим их огню.

Галлы недовольно загудели, но Карталон так глянул на них, что они немедленно примолкли. В это время через толпу воинов протиснулся Габис и отвел Карталона несколько в сторону.

— Я тут поузнавал, господин, — начал ибер. — Дукарий сразил консула. А затем он изрубил его тело на куски и бросил в озеро.

Интересные детали. Зачем было так поступать? Если этот варвар просто ненавидел Фламиния за понесенное поражение, то достаточно было просто убить. Но вот так поступать с телом. Значит, было что-то еще. Карталону вспомнился разговор с Адгербалом. Тогда двое карфагенских аристократов удивлялись, каким образом такой детина, как Дукарий, смог избегнуть гибели, рабства, при этом оставаясь одним из галльских вождей. И сама собой родилась мысль о предательстве своих, которое допустил этот варвар. Если его контрагентом на римской стороне был Фламиний, это отвечало на все вопросы. Дукарий стремился и убить его, чтобы обезопасить себя, и, надругавшись над телом, продемонстрировать ненависть к римлянам и их командующим. Но что же следовало доложить Ганнибалу? Баркид, потеряв глаз, несколько утратил контроль над эмоциями. Он мог обрушиться на Дукария с обвинениями, что спровоцировало бы столкновения внутри карфагенской армии. А ведь она продолжала действовать в чужой стране и нуждалась в сплоченности…

Неожиданно перед Карталоном возник сам Дукарий.

— Я видел, что твой охранник с крысиной мордой вынюхивал все вокруг. Не говори Ганнибалу о судьбе тела Фламиния.

Вот так. Явно уступить ему сейчас — он совсем обнаглеет. А отказать — спровоцировать возможное новое покушение на Ганнибала. Вполне возможно, что и к предыдущему Дукарий приложил-таки руку. Карталон не нашел ничего лучше, чем перевести ярость галла на другой объект:

— Хорошо. Я забываю о Фламинии, а ты забываешь о моем охраннике.

Дукарий неспешно кивнул, а Карталон мысленно поздравил себя. Явно напасть на высшего карфагенского офицера варвар бы не осмелился, а вот на судьбу обычного ибера никто не обратил бы внимания. А к Габису Карталон за время похода привязался. Тем более что тот всегда подхватывал своего господина, когда тому становилось нехорошо в Альпах или после попытки перехода через Апеннины.

В это время со стороны входа в долину раздались крики. Помчавшись туда, Карталон увидел, что Махарбал со своими конниками гнал большую толпу пленных. Ну и отлично. Было кому разобраться с мертвыми — не наемников же заставлять это делать. Все офицеры направились к Ганнибалу.

— Что с Фламинием? — первым делом осведомился Баркид.

— Он погиб, — не задумываясь ответил Карталон. — Но это единственное место, где завязалось настоящее сражение. Тело консула невозможно определить. Лучше просто сжечь тела всех офицеров — они ведь храбро сражались.

Ганнибал рассеянно кивнул, соглашаясь с предложением Карталона.

— Шесть тысяч римлян, вырвавшихся из долины, сдались, — обратился к полководцу Махарбал. — Я обещал их отпустить. Мы же сберегли своих благодаря их сдаче.

— С каких это пор ты стал давать обещания от моего имени, Махарбал? — неожиданно резко вскричал Ганнибал. — Отделить италиков от римлян. Италиков отпустить, римлян заковать. Я слышал, что с Фламинием тащился обоз с кандалами. Он здесь?

— Да, господин! — раздался крик кого-то из офицеров. — Он не успел дойти до долины, но охранявшие его легионеры разбежались. Скоро наши его приведут сюда.

— Вот и отлично, — усмехнулся Баркид. — Заковать римлян в римские же кандалы.

Ганнибал ушел осматривать пленных, а Карталон обратил внимание на Махарбала. Начальник конницы был настолько бледен, что эту бледность не могли скрыть ни смуглый цвет кожи, ни загар. Его кумир не просто дал ему жесткую отповедь, не просто указал его место, но нарушил данное им самим слово. В глазах ветерана стояли слезы. Ну ничего, полезно тебе, подумал Карталон. Ведь едва ли не впервые в жизни этот старый осел оказался на месте самого сына Гисгона. Пусть привыкает.

Пока разбирались с пленными, предавали огню своих погибших, все равно не было времени их хоронить, а также отдавали дань уважения римским офицерам, разведка принесла известие, что крупный отряд численностью не менее четырех тысяч всадников целенаправленно двигался к Тразименскому озеру. И Ганнибал, чтобы рассеять тоску начальника конницы, послал Махарбала против этого нового врага. Карталон же мог спокойно заняться подсчетом потерь.

Результаты его вполне удовлетворили. Карфагенская армия потеряла не более полутора тысяч человек, в основном галлов. А вот дела римлян выглядели ужасными. Убитых легионеров было никак не меньше двадцати пяти тысяч, да и пленных около шести. Хорошее получилось соотношение. Оно давало шанс на реализацию задумки Карталона, которую он планировал озвучить на ближайшем военном совете.

А на следующий день Махарбал пригнал новую группу пленных. Их оказалось не более двух тысяч — остальных нумидийцы перебили. И при этом почти не понесли никаких потерь. Ганнибал был очень доволен и немедленно собрал военный совет, решая, что делать дальше.

— Теперь Рим точно повержен. Погибла целая армия! — ликовал Магон Баркид.

— Осталось только уничтожить сам этот поганый город, — добавил Махарбал.

— Желательно при этом выжечь весь Лаций, чтобы никто в будущем не смел подниматься против Карфагена, — завопил Ганнибал Мономах.

Сам Баркид не вмешивался до поры в обсуждения, затеянные его соратниками, но явно был доволен направлением и ходом дискуссии.

— Но как захватить город, когда у нас нет осадных орудий, а строить их долго? — сомневался Адгербал.

— Не стоит обращать внимание на трудности, мы уже трижды разбили римлян, — оборвал его Магон Самнит.

Карталон, чувствуя, что обсуждение идет совсем неконструктивно, решил без напоминаний озвучить собственное видение ситуации:

— Мы одержали великую победу. До сих пор ни у кого не получалось заманить в засаду и уничтожить такую большую армию противника, еще и прекрасно снаряженную, — констатировал он очевидное. — Но Рим не взят. И взять его действительно будет трудно. Не забываем, что есть и вторая консульская армия, и другие контингенты в Италии и на Сицилии.

— Что же ты предлагаешь? — холодно спросил Ганнибал.

— Я предлагаю двинуться к Риму. Отрезать армию консула Сервилия от города и попытаться перерезать пути его её снабжения. Допускаю, что запасов у врагов много, но мы тем самым сможем показать серьезность своих намерений. Заняв же сильную позицию, не позволяющую Сервилию получить подмогу из Рима или самому укрыться за стенами, мы сможем начать переговоры о мире. И, возможно, римляне к нам прислушаются.

В этот момент Карталону вспомнились те жуткие волны, которые он видел во время поездки в Лузитанию. Вот и сейчас как будто бы такая точно волна была готова обрушиться на него. Все в шатре Ганнибала накинулись на него с обвинениями. Да и сам Баркид побагровел и буравил нерадивого соратника единственным оставшимся глазом. Магон Самнит обвинял Карталона в трусости, Мономах — в сотрудничестве с римлянами, Дукарий и Махарбал просто уничижительно смеялись. Но Карталон твердо посмотрел на них.

— Да, я считаю текущий момент удачным. Когда ты в игре делаешь ловкий ход, то должен пользоваться им, а не пытаться сохранить сложившееся положение. Вот я и предлагаю воспользоваться нашей удачей.

— Удача? Нет, это было наше мастерство! — закричал Махарбал.

В этот момент Ганнибал поднял руку, призывая всех к молчанию.

— Не может быть никаких переговоров с римлянами. Мы тогда упустим все плоды нашей блестящей победы. Я отношу твое предложение, Карталон, к тому, что временно твой рассудок помутился из-за того, что ты вдохнул слишком много ядовитых испарений из болота. Но это пройдет. Мы действительно уничтожили римскую армию. И мы будем это использовать. Надо разрушить италийский союз и медленно затянуть петлю на римском горле. Для этого мы сейчас двинемся на восток. В той стороне нет римских войск. Мы выйдем к морю и сможем передохнуть там. Насколько я знаю, его называют Адриатикой. Там наверняка есть корабли. Попробуем связаться с Карфагеном.

Выходя из шатра Ганнибала, Карталон был вынужден выдержать атаку Адгербала.

— Да что ты такое предложил? — возмутился друг детства. — Тебе повезло, что Ганнибал не убил тебя за такое на месте. Ведь ты предложил обесценить его победу.

— Возможно, мне бы повезло, если бы он сделал именно так, как ты говоришь, — резко ответил Карталон. — Насколько я знаю римлян, они не успокоятся. Махарбал и остальные предлагали загнать врагов в угол и вынудить их биться насмерть. И это в условиях, когда мы в чужой стране и к нам кроме галлов никто не присоединился. Ганнибал же дает римлянам шанс восстановить силы. Я предлагал прижать римлян, но оставить им лазейку. Меня не послушали. Очень скоро мы все пожалеем об этом.

С этими словами Карталон резко повернулся и зашагал прочь, оставив удивленного его порывом Адгербала в одиночестве.

Диктатура

Карталон проснулся от резкого толчка в бок. Первое, что он увидел, был тканевый полог, распростершийся над ним. Где это он оказался? Судя по продолжавшимся толчкам, он точно двигался, а не лежал в палатке. Где же он? Внезапно прямо над ним возникло озабоченное лицо Габиса:

— Господин, хвала богам, Вы пришли в себя.

А, точно, вспомнил. А то последние несколько дней практически стерлись из памяти. Впрочем, Карталон не стал бы возражать, если бы получилось о них в принципе не вспоминать. Его также свалила какая-то хворь, хвала Танит, не перекинувшаяся на глаза. Вскоре после совета, на котором его предложение о создании непосредственной угрозы Риму путем отрезания от него армии консула Сервилия было отвергнуто, ноги Карталона подкосились, и он рухнул на руки собственных охранников. Скорее всего, предположил он в краткий момент неясного пробуждения, сказалось сочетание физических и нервных нагрузок последнего времени. Тяжелейший переход через болото, сомнения по поводу выбранного способа провокации консула Фламиния на сражение, сама битва, а затем крайне нервный военный совет, завершившийся многочисленными оскорблениями в его адрес. Всего этого действительно было достаточно, чтобы свалиться. В конце концов, Карталон не отличался здоровьем героев древних легенд. Видимо, он дошел до своего предела.

— Сколько я был в отключке? — спросил он Габиса.

— Около четырех суток, господин. Но мы движемся медленно, поэтому все еще не добрались до моря.

Четверо суток. Не так мало. Наверное, Махарбал и другие его ненавистники уже подготовили праздник в честь избавления от позорившего карфагенскую знать ублюдка. Ну ничего, праздник подождет. Кто сказал, что этот мир справедлив?

— Вы иногда приходили в себя, господин, — Габис старательно изображал участие. — Так что нельзя сказать, что Вы готовились оставить этот мир. Вам нужен был отдых, Вы его получили. Сейчас выглядите гораздо лучше, чем после совета у командующего.

Да уж, это неудивительно, подумал Карталон. Уже хорошо, что он после того совета не взялся за меч в надежде порубить всех вокруг.

— Ты все время был со мной? — спросил он Габиса.

— Почти всегда, господин. Приходилось отлучаться. Возможно, Вы будете рады узнать, что Вас несколько раз проведал господин Адгербал. И однажды заглянул даже сам Ганнибал.

Надо же, какая честь. Ганнибал зашел полюбоваться на дело рук своих. Из горла Карталона вырвался смех, похожий на хрип, и Габис немедленно поднес ему бурдюк с теплой водой. Горло отозвалось болью, но стало легче.

— Я бредил?

— Вы говорили с неким Гисгоном, господин. Как я понял, это Ваш отец.

— Уже неплохо, значит, я обсуждал дела и не столь бездарно потратил эти дни.

— Ни в коем случае не бездарно, господин, — согласился Габис. И, подумав, добавил: — Но простите за дерзость, Вы так одиноки.

— Да, это возможно. Но поверь мне, это жребий всех, кто пытается попасть на вершину. Наш полководец не менее, а даже более одинок, чем я.

Интересно, что я там наговорил, подумал Карталон. Увы, бывают моменты, когда не получается себя контролировать. Этот ибер изобразил деятельное сочувствие, но теперь он мог узнать что-то лишнее. С другой стороны, Габис уже так долго был при Карталоне, что, возможно, получил и свою долю ненависти Махарбала, Мономаха или Магона Самнита. Или все это было игрой и он передавал им полученную информацию? Проще было бы, конечно, избавиться от этого телохранителя и найти нового, но кто мог поручиться, что новый не оказался бы агентом противников? Карталон решил пока просто понаблюдать за Габисом повнимательнее.

— Господин, Вам надо поесть.

— Да мне сейчас никакой кусок в горло не полезет, — отмахнулся Карталон.

— Вы не обретете сил, если не будете есть.

Наконец Карталон дал себя уговорить и слегка перекусил. Настроение пошло вверх.

— Ты сказал, что мы идем очень медленно, — обратился он к своему охраннику, — почему так происходит?

— Господин, люди устали. Многие еле бредут. К тому же захвачено столько добычи, что ей не только нагружены все повозки, но и воины тащат ее на себе. Потому и идут с трудом. Лошади болеют. У многих коросты. Животные не в состоянии пуститься вскачь.

Да, хорошенькое дело. А Магон Баркид с Махарбалом собирались с таким войском штурмовать Рим. Как ни трудно было Карталону, он рассмеялся. Но в его смехе горечи было гораздо больше, нежели веселья. А с другой стороны, что ему оставалось делать? Только смехом выражать свое презрение к тупости подобных сподвижников.

— Скоро будет привал? — спросил он у Габиса.

— Да, господин, день клонится к вечеру.

— Поможешь мне, я должен выйти подышать воздухом.

— Господин, Вы еще…

— Не спорь.

Ибер замолчал, а Карталон предался своим мыслям. Четыре дня. Четыре дня они брели по Италии. И еще не дошли до моря. Впрочем, что это море могло им дать? Ничего, ведь удерживать побережье ресурса у Ганнибала не было. Даже если получится отправить весточку в Карфаген, то это будет просто информация. Никакой помощи из Африки не пришлют, ее просто нет возможности доставить Ганнибалу. А ведь римляне уже наверняка узнали о поражении. Да и консул Сервилий, скорее всего, у Рима. Шанс завязать переговоры и закончить войну упущен. Враги уже начали восстанавливать силы. Совсем скоро бои возобновятся, а как их вести карфагенянам, находящимся в таком состоянии, которое описал Габис? Карталону хотелось грызть зубами тюк, служивший ему подушкой. Сдерживало лишь то, что подобное проявление слабости опозорило бы его самого. Оставалось молчать и набираться сил. Но для последнего был необходим свежий воздух. Следовало сделать хотя бы несколько неверных шагов, но самостоятельно.

Наконец повозка остановилась, и, судя по голосам возниц, началась суета, традиционно предшествующая организации лагеря. Карталон, опираясь на плечо Габиса, выбрался из повозки. Когда его ноги, пусть и обутые в сандалии, коснулись травы, на глазах едва не появились слезы. Да что это со мной, неужели старею, выругал себя Карталон. Еще не хватало размякнуть от умиления природой. Сделав несколько шагов, Карталон уселся прямо на лужайке, ожидая, когда организуют ужин. Силы возвращались очень быстро, и он с удовольствием втянул запах жарившегося на костре мяса. В это время к нему подошел Адгербал.

— О, да ты явно пошел на поправку! — радостно воскликнул он. — Ну-ка, рассказывай, как ты себя чувствуешь.

— Со мной уже все хорошо, — отмахнулся Карталон. — Пара дней, и вновь буду нудеть на совете. Лучше рассказывай ты, что тут произошло, пока я был в стране грез.

Адгербал несколько стушевался, но поддержал разговор:

— Мы идем к морю. Но люди и лошади болеют, мы идем медленно. Огромное количество награбленной добычи также не прибавляет нам скорости, хотя настроение у наемников теперь гораздо лучше. И еще…

— Что еще?

— Мы продолжаем убивать и грабить. Знаю, что тебе это не по душе, но таков приказ Ганнибала.

Приказ Ганнибала. Сколько горечи теперь приносили Карталону эти такие простые и вроде бы привычные слова. Когда-то эти приказы побуждали к действию, затем сулили успех, вселяли веру в то, что благодаря им получится достичь большего. Сейчас же он ждал этих приказов со страхом, потому что они все больше расходились с его собственным видением ситуации.

— Из-за твоей болезни мы не смогли поговорить, — Адгербал выглядел несколько смущенным. — Ты так резко ушел после совета. Я уже боялся, что ты вызовешь кого-нибудь на поединок.

— Боялся? — переспросил Карталон.

— Ну да. Все же знают, что Махарбал гораздо лучший воин, нежели ты. Да и Мономах с Самнитом тебе не уступят. Я боялся за тебя. В конце концов, мой сын должен жениться на твоей дочери.

Ну ладно, Адгербал все направил в шутку. Но насколько Карталон помнил все произошедшее, он действительно был на грани. Надо лучше держать себя в руках, напомнил себе сын Гисгона. Ну а как держать еще лучше, когда его жизнь подвергается совсем уж непозволительному риску из-за недальновидности других карфагенских офицеров?

— Ладно, если хочешь, я скажу, — пробормотал Карталон, — только потом не жалуйся. Ведь это знание может оказаться очень неприятным для тебя, оно и на меня давит.

Он пытался таким образом оттолкнуть Адгербала, чтобы избежать разговора, но это получилось лишь отчасти.

— Мы обязательно поговорим об этом, — сказал друг детства. — Но потом, когда ты окрепнешь. А то сейчас ты скажешь что-нибудь лишнее, о чем потом будешь жалеть. Я же тебя знаю.

В этот момент Габис поднес им обоим еще дымящиеся куски мяса и отошел, чтобы не создавалось впечатление, будто он подслушивал разговор двух командиров. Карфагенские аристократы подкрепили свои силы, после чего Карталон обратился к собеседнику:

— Спасибо тебе за понимание. Хорошо, поговорим позже. Но я в любом случае остаюсь при своем мнении — мы ошиблись, двинувшись к этому морю.

— Хорошо уже то, что мы вообще увидим море, — мечтательно сказал Адгербал. — Я уже забыл, какое оно. Мы видели его в Лигурии, но после этого было столько всего. Да и сейчас уже лето — море должно быть спокойное и ласковое.

Еще пару дней войско через силу двигалось к морю. Оглядывая тяжело шагавшие ряды наемников, Карталон не переставал удивляться тому, как Махарбал мог предложить атаковать Рим немедленно после битвы. Многие воины выглядели больными или ранеными, силы им придавала только их жадность, ведь многие буквально сгибались под тяжестью добычи. При этом одеяние, оружие, доспехи — все было в кошмарном состоянии. Как будто нищие бродяги шли к морю, чтобы отмыться от приевшейся к ним грязи. Вот так, рассуждал сам с собой Карталон. Победоносная армия, одержавшая уже три победы, причем дважды противник был просто разгромлен, выглядела так, будто сама едва спаслась от уничтожения. Карфагенскому воинству срочно нужна была передышка для отдыха, но на какой отдых можно было рассчитывать, когда противником выступал Рим? Невольно вспоминались рассказы отца о предыдущей войне, о фантастической стойкости римлян, роднившей их с персонажами легенд о мифических героях, об их потрясающем упорстве, о готовности идти на любые жертвы ради победы. «Не победить» — эта мысль вновь звучала в мозгу Карталона.

До выхода к морю Карталон и Адгербал не обсуждали позицию Карталона, вызвавшую шквал эмоций на военном совете. Более того, они едва перебросились за эти дни парой фраз. Зато Карталон успел получить свою порцию ненависти со стороны начальника конницы. Тот задался вопросом, была ли неуверенная езда Карталона на лошади следствием перенесенной болезни или существовали иные, более глубокие причины. Магон Самнит так и вовсе открыто выразил свое сожаление, что ему пришлось отложить торжественную поминальную речь, которую он так долго готовил. Карталон в ответ предложил тому поделиться результатом своих мыслительных упражнений, дабы сам сын Гисгона воздал Магону последнюю хвалу, когда для этого придет время. Магон грубо выругался и не пожелал продолжать разговор. Был у Карталона за эти дни и разговор с Ганнибалом, но совсем короткий. Баркид поинтересовался самочувствием своего давнего соратника и не стал возвращаться к сказанному на совете. Интересно, подумал Карталон, Ганнибал сам-то допускает хотя бы возможность ошибки? Или же череда побед укрепила его самоуверенность до такой степени, что привела к отказу от любых сомнений? Многие историки утверждали, что великие полководцы прошлого никогда не допускали сомнений, но Карталон считал, что подобное происходило уже ближе к моменту их краха. Тщеславие всегда идет рука об руку с крахом, как утверждал отец. И Карталон не видел повода сомневаться в этом утверждении.

И вот наконец показалось море. Хоть Карталон и считал себя не самым полноценным карфагенянином, он, как и остальные офицеры пунийской армии, не смог скрыть свой восторг от вида бесконечной ровной синей глади. Море — та стихия, которая подарила силу и богатство Карфагену. Море, которое выглядело настолько ласковым, насколько это вообще было возможно. Везде, куда устремлялся взор, была бесконечная синева водной стихии. Чистый воздух, принесенный свежим ветром с моря, прогнал дым пожарищ, который тянулся следом за карфагенской армией как ее неизменный спутник. Душа Карталона даже воспарила ввысь при виде этого величественного зрелища. Море, катящее свои волны на берег. Так было и так будет. Пройдут годы, века, тысячелетия. Уйдут карфагеняне и римляне, как ушли многие великие народы древности, а море все так и будет катить свои волны, вечно сражаясь с берегом. Если долго смотреть на него, душа обретает покой. Покой, какое забытое для Карталона слово. И все же он испытал его на какое-то мгновение, когда увидел это море, доселе ему незнакомое, но носившее столь красивое название — Адриатика.

Карталон спешился и, бросив поводья охранникам, вошел в воду. Волны омывали его ноги по щиколотку. Теплая вода, плескаясь вокруг ступней, успокаивала и вселяла надежду на лучшее. «О Танит, — воззвал он, — обрати внимание на своего верного почитателя, не позволь ему сгинуть в этой стране, пусть она и прекрасна». Ароматы берега смешивались с чудесным запахом моря и вселяли желание забыть навсегда об этой войне, об этих тревогах и даже о борьбе за власть, которой была посвящена вся сознательная жизнь Карталона.

К нему подошел Адгербал.

— Ну вот и пришла пора нам поговорить, я так думаю, — сказал он.

— Ну раз пришла, то давай поговорим, — ответил Карталон. Он был несколько раздражен тем, что его вывели из блаженного состояния, которое было навеяно созерцанием водной глади и открывшегося бесконечного горизонта. Но делать было нечего — следовало возвращаться на землю и заниматься реальными проблемами.

— Почему ты внес такое предложение? — тихо, но весьма требовательно спросил Адгербал.

Карталону подумалось, что, давая ответ на подобным образом заданный вопрос, он будет как будто бы оправдываться. Внезапно ему захотелось послать Адгербала ко всем демонам и прекратить этот разговор, столь досадно оторвавший его от созерцания моря. Но нет, не следовало этого делать. И обиду Адгербал не забудет, да и сам Карталон неправильно воспринял вопрос друга. Это был вопрос, но не допрос. Пока не допрос. Но и отвечать, просто раскрывая очевидные вещи, не стоило. Человек, которому толкуют очевидное, совсем не стремится его понимать. Он старательно увиливает от получаемого знания, ведь в противном случае хотя бы самому себе он будет вынужден признать, что истина была перед самым его носом, но он не видел ее. И из-за банального чувства обиды он будет все отрицать, пытаться ошельмовать, а то и проникнется ненавистью к тому, кто открыл ему глаза. Следовало аккуратно подвести Адгербала к правильным выводам.

— Ты любишь охоту гораздо больше, чем я, — спокойно начал Карталон.

— Да, это так, — несколько озадаченно ответил Адгербал. Глядя на него, внутренне Карталон усмехнулся: получилось заинтриговать.

— Если зверя загоняют в угол, то что происходит?

— Он бросается на охотников.

— И бьется с ними насмерть?

— О да. И в таком случае далеко не все охотники смогут вернуться домой, если зверь крупный.

— Крупный, крупный, крупнее некуда. И как же нужно поступить с таким зверем?

— Следует гнать его, заставлять бежать изо всех сил. Охотники должны шуметь и не давать ему вырваться за границы охотничьего участка. Зверь должен бежать и выбиваться из сил, после чего его можно будет взять уже с гораздо меньшими трудностями.

— Ну вот видишь. А теперь подумай, насколько крупным является зверь, на которого мы охотимся прямо сейчас.

Адгербал сокрушенно покачал головой.

— Хорошая аналогия, — пробормотал он. — Переговоры стали бы лазейкой для зверя, где мы бы запутали его еще больше. Но имея такую лазейку, он мог бы не броситься в последний смертельный бой.

— Верно, — удовлетворенно подтвердил Карталон. Видимо, он вложил в последнее слово слишком много эмоций, потому что Адгербал насторожился, почувствовав потенциальную манипуляцию.

— Но почему ты был так против плана Ганнибала? Он ведь не предлагал загнать зверя в угол.

— Правильно. Он предлагал его отпустить. И в таком случае охоту пришлось бы начинать сначала. Но посмотри на нас, на наше войско. Охотники уже давно находятся вдали от дома. Они устали и проголодались, их снаряжение пришло в негодность. А зверь ускользнул и восстанавливает силы в привычной ему среде.

Адгербал кивнул и замолчал. Карталон задумался о том, не следовало ли еще дополнительно усилить уже сказанное. Нет, так можно было и пережать. Хватило того, что он подвел Адгербала к нужным размышлениям. Продолжить их у того ума хватало. За спиной двух карфагенских аристократов садилось солнце. Море где-то отливало всполохами огня светила, но в целом становилось темным и гораздо менее приветливым, нежели тогда, когда они только подошли к нему.

Внезапно сзади послышались шаги. Странно, подумал Карталон, это были не шаги Габиса. Но почему охранники не предупредили о приближении неизвестного? Возможно, это нападение. Рука самопроизвольно скользнула к рукояти висевшего на поясе меча. Эх, расслабились. Ну как же так можно было?

— А, вот вы где спрятались, — раздался голос Баркида, и Ганнибал собственной персоной оказался рядом со своими самыми давними соратниками. У Карталона отлегло от сердца. Понятно было теперь, почему не предупредили охранники. — Что обсуждаете? Ты, Карталон, опять философствуешь? — поинтересовался Ганнибал веселым тоном.

— Да, море, тем более такое спокойное, располагает к рассуждениям, — выдавил из себя Карталон веселую усмешку. Он подумал, что она, скорее всего, была откровенно кривой, под стать его настроению, но Баркид не обратил на это внимания. Или сделал вид, что не обратил.

— Ну раз ты размышляешь, то делай это с пользой. Мне нужен твой совет, — перешел к делу полководец.

— Я буду рад дать его тебе, повелитель, — Карталон умело подпустил в свой голос иронию.

— Брось выделываться. На ближайших виллах, которые вовсю грабят наши наемники, найдены огромные запасы вина. Напиток выдержанный и благородный, но наши люди могут окончательно перепиться. И мы в таком случае можем стать легкой целью даже для мелких римских отрядов, которые наверняка еще бродят по Италии. Что предложишь, умник?

Мелкие отряды, как же, подумал Карталон. Да там целая армия численностью побольше нашей уже со дня на день будет готова обрушиться на нас! Однако требовалось отвечать. Тем не менее Карталон начал со встречного вопроса:

— Если тут есть виллы, то они, наверное, достаточно богаты. Там имеются бассейны или фонтаны?

— Есть и то и другое, — ответил Ганнибал. Он явно заинтересовался.

— Ну, значит, решение найдено. Наши лошади болеют коростой. Мы не можем с ней справиться. Прикажи наполнить бассейны вином. Пусть наемники купают в нем лошадей.

— Отличная мысль. Лошадям это точно поможет, — Баркид был доволен предложенной идеей. — Но люди хотят выпить.

— Они уже наверняка приняли определенную дозу, — рассуждал Карталон. — Надо сказать им, что римляне отдают все на свете, чтобы пить такое прекрасное вино. А мы же теперь подобны богам и можем посвятить его нашим лошадям.

— Прекрасная идея. А ты молодец, — похвалил Ганнибал и, повернувшись, немедленно покинул их. В сгущавшихся сумерках послышались его команды. Несколько позже раздался дружный рев тысяч глоток, распугавший живность по всей округе. Баркид явно нашел нужные слова для выдачи указаний, которые теперь радостно исполняли наемники.

— А ты явно выздоровел и вернулся к нормальному состоянию, — похвалил друга детства Адгербал. — Так быстро предложил решение.

— Не я первый придумал подобное, — со вздохом признал Карталон и добавил: — Надо было внимательно слушать учителя Сосила.

Карталон не мог вспомнить, кто рассказывал ему истории о купании лошадей в вине — учитель или отец. Но он устал, и ему надоел этот разговор, а потому подобной едкой фразой он стремился как можно скорее его прекратить. Надо было спать и восстанавливать силы — в будущем их должно было потребоваться еще очень много.

Утренние новости оказались весьма неплохими. Карталон заставил себя даже порадоваться им, ведь уже совсем скоро должны были прийти грозы. И дело было не в погодных явлениях — карфагенянин ожидал римской грозы в виде легионеров с новым командующим, который мог оказаться гораздо более умелым, нежели Фламиний или Семпроний. Оказалось, что кроме винных погребов, которые совершенно естественно оказались первыми целями наемников, в руки карфагенской армии попали весьма крупные арсеналы и даже несколько кораблей.

Ганнибал немедленно распорядился раздать воинам римское оружие. Снаряжение ливийцев и иберов уже никуда не годилось. По настоянию Карталона воинам, пришедшим с Баркидом из Нового Карфагена, раздали максимум обретенных орудий убийства. Таким образом получилось оставить галлов с их традиционными варварскими приспособлениями. По мысли Карталона, это должно было позволить держать не самых надежных союзников в руках еще крепче, нежели раньше. Но это были очевидные решения. А вот корабли заинтересовали Баркида и его соратников гораздо больше.

Это оказались небольшие юркие суда, конструкцию которых римляне явно переняли у пиратов. Впрочем, это было неудивительно, ведь как раз за Адриатикой располагалась Иллирия — страна пиратов, лишь совсем недавно покоренная римлянами. Видимо, оценив преимущества таких судов, новые господа этой страны решили перенять удачные наработки. Карфагенские аристократы потратили немало времени, изучая трофеи.

— Интересная конструкция, — заключил Ганнибал, — такой корабль легкий и очень юркий. Если умело пользоваться зажигательными снарядами, то можно с него поджечь пентеру, уклоняясь от ее тарана.

— Ты преувеличиваешь, — раздался голос Мономаха. — Таран пентеры легко разнесет это корыто на несколько частей.

— Безусловно, ты прав, — подтвердил Карталон, — если, конечно, это, как ты выразился, корыто, будет смирно ожидать удара и не попробует уклониться.

— И ведь стоит оно гораздо дешевле больших кораблей. Можно наделать сотни таких суденышек за те же деньги, что уходят на десяток пентер или три-четыре десятка триер, — отметил Адгербал с основательностью, присущей представителю торговой партии.

Кроме самих кораблей в руки Ганнибала попали и их команды, преимущественно состоявшие из греков. Полководец немедленно обратился к ним с речью на их языке, объясняя, что Карфаген не воюет с греками. Более того, на службе у наследников Элиссы эллины могли бы неплохо заработать. В подтверждение своих слов он приказал немедленно одарить мореходов из той добычи, что была захвачена при Тразименском озере и в ходе последующих грабительских подвигов.

— Зачем ты это делаешь? — удивился Махарбал.

Карталон уже все понял про себя и отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Я хочу отправить весточку в Карфаген, — ухмыльнулся Ганнибал. — Отбери надежных младших офицеров и несколько солдат к ним. А греки доставят их. Мы победили, а потому следует уведомить Совет. Пусть порадуются нашим успехам.

Победили они, как же, подумал Карталон. Ценность этой победы стремительно падает, если уже не стала равной нулю. Но вслух он ничего не сказал. А Баркид между тем обрисовывал задачу греческим морякам. Он пообещал им еще большую награду в Африке.

— Подумайте, возможно, и вы все хотите послать письма своим родным, — обратился Ганнибал к соратникам.

Карталон задумался. Пожалуй, он мог написать письмо Рохане или Аришат. Интересно, как они там в Карфагене. Саламбо, наверное, заметно выросла — прошло уже почти полтора года, как он видел ее последний раз. А дети так быстро растут. У девчушки были его глаза. Хотелось бы ее увидеть. Но нет, сейчас это было недоступно. Да и пачку писем писать времени тоже не было. Надо было выбрать одного адресата. Кого же? Жену или сестру?

Немного подумав, Карталон решил адресовать свое послание жене. Это было гораздо более логично и вызвало бы меньше вопросов у тех, к кому в руки оно попало бы. Но вот сам текст следовало составлять аккуратнее. Слишком много глаз могли тщательно изучить его до того, как это письмо увидела бы Рохана. Да и вообще оно могло не дойти до нее. Впрочем, и в римских руках оно могло оказаться грозным оружием против Карталона, допусти он в нем неловкие фразы. А все-таки следовало попросить жену быть осторожнее. Еще немного подумав, Карталон набросал вполне невинный и не уходивший от основной канвы событий текст:

Дорогая моя жена Рохана!

Этим письмом шлю тебе мое сердечное приветствие и надежду в том, что Танит позволит нам скоро увидеться. Я уверен, что тебе пришелся по вкусу Карфаген, ведь это лучший город на земле. Я неоднократно говорил тебе об этом, а за последнее время ты и сама могла в этом убедиться. Уверен в том, что своим умом и красотой ты также поразила Карфаген. Я рассказывал тебе о чудесных розах пустыни, которые можно найти в моей родной стране, и не сомневаюсь в том, что ты затмила их все. Конечно, если говорить о розе как о цветке, то она может уколоть того, кто неосторожно протянет к ней руку, но ведь тебе это не свойственно. Поэтому ты наверняка стала украшением всех домов Карфагена, в каких только побывала. Ведь и наши военные, и наши торговцы являются тонкими ценителями женской красоты.

У нас же все идет просто замечательно. Самым трудным испытанием на нашем пути стали северные горы Альпы, по сравнению с которыми и Пиренеи, и горы моей родины попросту блекнут. Но мы успешно их преодолели, после чего трижды разбили римские армии. Наши успехи привлекли многочисленных галлов к нам в союзники, я искренне верю в то, что еще немало других народов Италии примут нашу сторону. Никаких поводов для беспокойства у меня нет, так что даже не вздумай меня порицать за ту легкомысленность, которая, по твоему меткому выражению, всегда меня сопровождает.

Желаю тебе здоровья и сил. Нам они еще потребуются, ведь мы так скоро снова увидимся. Передавай мой сердечный привет Аришат. Прошу тебя отдать ей свое сердце, поскольку я этого из Италии сделать не могу. И, конечно же, поцелуй за меня нашу прекрасную дочь.

Любящий тебя, Карталон

Рядом со своей подписью Карталон поставил роскошный вензель, а затем запечатал письмо собственным перстнем. Он попросил Танит дать жене мудрости понять все, что он вложил в это письмо. И его торжественное обращение, и упоминание как бы вскользь собственной легкомысленности должны были навести Рохану на понимание того, что в письме был скрытый смысл. Оставалось надеяться, что природный ум жены не притупился в этом Карфагене. Тогда она должна была все понять. И необходимость быть принятой во всех домах столицы, дабы рассчитывать в случае чего на защиту, и то, что сама карфагенская армия находилась в весьма затруднительном положении, и то, что ей следовало уподобиться шипастой розе и уверенно уходить от любых провокаций. Большего он сделать не мог.

Ганнибал провожал взглядом корабли, пока они не скрылись за горизонтом.

— Ну ладно, — с деланой веселостью сказал он своим соратникам, — римляне никак не могут на что-то решиться. Предлагаю передвинуться чуть южнее, туда, где ровная местность будет выступать нам естественной защитой.

Не могут они решиться, брюзжал про себя Карталон. Скорее всего, они просто грамотно оценили свои силы и теперь готовятся более основательно, нежели раньше. Скоро они будут здесь, и никому мало не покажется.

* * *

Квинт Фабий Максим находился в некотором недоумении. Ему даже пришло в голову, что с возрастом он мог не просто потерять былую хватку, а даже лишиться ума. Подумать только, где-то в глубине его души проснулась совесть. Фабий всегда считал это чувство свойством неопытных и слишком впечатлительных юнцов, но не зрелых солидных мужчин. И вот, дожив до преклонных лет, он вдруг испытал его. Испытал и постарался немедленно избавиться. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы подобные глупости затуманивали разум и мешали принимать верные решения. Совесть замучила. И из-за чего! Он мог бы еще понять, если бы дело касалось родных и близких людей. Совесть могла проснуться ненадолго, если бы он поступил несправедливо или необоснованно жестко в отношении сына или даже жены. Но тут! Совесть по отношению к людям, ко всей этой черни, вопившей ранее на Форуме и славившей демагогов? Нет, это было совершенно невозможно. Подобные неуместные приступы совести следовало незамедлительно прекратить и не допускать в дальнейшем. Тем более страшно было представить, что могло произойти, если бы об этом узнали политические противники, особенно Сципион. Как бы они злорадствовали. Как бы постарались в дальнейшем использовать проявленную подобным образом слабость. Нет-нет, следовало собраться и вернуться к конструктивному направлению мыслей.

И действительно, совесть проснулась в Фабии совершенно некстати. Ведь буквально сегодня запыленные гонцы, посланные его конфидентами, привезли ему такие прекрасные новости. Фламиний проиграл! И не просто проиграл, но и погубил при этом все войско. Лишь тысяч десять легионеров скрылись с поля боя и теперь бродили по окрестностям. Если боги на стороне Рима, то, может быть, половина из беглецов и имела шансы добраться до города или до войска Сервилия, спешившего к столице, но уже явно не успевавшего помешать маневрам пунийцев. Но главным было то, что подлый демагог оказался разбит. Ради такого не грех было и пожертвовать тем отребьем, что запихнули в его армию — лучших рекрутов удалось перенаправить Сервилию. Получил свое подлый демагог. Теперь не будет видно его торжествующей ухмылки на Форуме, не станет рукоплескать ему толпа плебеев. И сами эти плебеи получили по заслугам. Столько веков они старались ограничить права патрициев руководить страной. Все время твердили о какой-то демократии, указывали на греческие государства, продвигали подлого Фламиния на высокие должности. И они получили, что заслужили. Именно плебеи массово погибли в битве с войском Ганнибала. И теперь плебеи, оставшиеся в Риме, могли лишь трястись от страха, ожидая появления пунийской орды у самых ворот города. Впрочем, нет, пока не могли — они же еще не знали. Но скоро узнают, и тогда их сердца наполнятся ужасом.

В этот момент Фабий и почувствовал укор совести. Все-таки поражение потерпела римская армия, и погибли римские граждане. И союзники, подсказал ему нудный внутренний голос. А он сам столь неприкрыто радовался, находясь у себя в удобном богатом доме, несчастью Республики. Потому Фабий и ощутил досаду — совесть, вроде бы уже давно дремавшая в нем, неожиданно проснулась в самый неподходящий момент. И она могла помешать ему мыслить столь же тонко, как он привык всегда. А ведь именно сейчас эта острота мышления была ему особенно необходима. Настал тот самый момент, который он так долго ждал. И вроде бы складывалась война неудачно для Фабия и его партии, а тут появился такой шанс все переиграть. А ведь поначалу Фабия удалось не допустить до консульства. Затем Сципион умудрился превратить свое поражение едва ли не в победу, используя промашки тупоумного Семпрония. Ну а потом в консулы и вовсе прорвался подлец Фламиний, который практически открыто призывал к расправам над лучшими представителями народа. И ведь этот демагог наверняка бы перешел к гораздо более активным действиям, развязал бы фактически гражданскую войну, если бы ему улыбнулась удача в битве с пунийцами. Ну ничего, теперь истлеют его косточки у Тразименского озера, где нашел свое последнее пристанище этот народный заступник. Еще бы и Марка Метелла вслед за ним спровадить, было бы совсем хорошо.

И особенно удачным оказалось, подумал Фабий, то, что Фламиний столь демонстративно пренебрег римской государственной религией. Не участвовал в ритуальных очищениях города зимой, а затем и вовсе отбыл на север, не принеся необходимых жертв, не испросив совета у богов. Более того, когда отцы-сенаторы направили к нему послов с призывом одуматься, Фламиний грубо обошелся с ними и фактически выгнал их из своего лагеря. А потому он не имел ни малейших шансов спастись. Наоборот, демонстративная религиозность Фабия в данном случае выглядела предельно выигрышно и приносила ему заметные политические дивиденды. Надо было их лишь правильно использовать. И тут какая-то совесть. Фабий сделал над собой усилие, чтобы совесть не вздумала показываться в дальнейшем.

Но пора было действовать. С минуты на минуту в город могли поступить уже официальные известия об этом новом поражении. Безусловно, народ бы перепугался. Но в этом случае Фабий, как и другие патриции, не смог бы управлять страхом толпы. Необходимо же было взять подобную стихию под собственный контроль. Фабий распорядился немедленно вызвать к себе сына и Пиктора, которые должны были получить соответствующие указания. Даже Марцелла привлекать было пока рано.

Родственники незамедлительно явились и выжидательно посмотрели на главу семьи. Впрочем, в данный момент Фабий уже ощущал себя не только главой семьи, не только главой политической партии. Он был главой Рима, вся Республика уже склонялась перед ним, даже если пока и не осознавала этого. Старый патриций вкратце пересказал события последних дней, информацию о которых ему недавно доставили.

— Что же мы должны делать, отец? — задал вопрос Фабий-младший.

Смешанные чувства нахлынули на Фабия. Квинт не стал закатывать истерик, предаваться эмоциям, это было хорошо, очень хорошо. Сын понимал, что даже такое страшное поражение, которое потерпел Фламиний, было лишь очередным событием, на которое требовалась реакция. Указаний же, как именно реагировать, он ждал от главы партии. Традиционные римские добродетели во всей красе. Но вместе с тем Квинт не предлагал ничего. Он лишь ждал указаний. С таким образом мыслей не быть ему во главе не то что Республики, но и даже политической партии. Да, не вышло из сына большого деятеля, с горечью подумал патриций.

— Срочно необходимо дать задания всем нашим клиентам. Они должны распускать жуткие слухи о поражении, но не допускать конкретики. Продумай, что именно говорить, о чем же следует умолчать. Можно усилить слухи тем, что, возможно, разбита и армия Сервилия тоже. Пусть слухи множатся и будоражат людей. Чем больше разразится паника, тем лучше. Люди должны разувериться в самой возможности спасения. И постоянно должны звучать обвинения Фламиния в том, что он не уважал богов, и те ему отомстили. Именно это сыграет нам на руку.

— Понял, — коротко ответил Фабий-младший и уже собирался отправиться исполнять поручение, но отец легким взмахом руки остановил его.

— Подожди. Это не все. Ни в коем случае не должно быть и намека на то, что нам необходима какая-то военная доблесть или что-то в этом духе. Мы должны исключить Марцелла из кандидатов на высшие должности. Только смирение и надежда на богов.

— А что делать мне? — вступил в разговор Пиктор.

— О, у тебя особая роль, — переключился на него глава партии. — Озадачь всех своих помощников, которые готовят твою историографию. Я должен стать диктатором Римской республики.

— Чем же они помогут в этом случае? — выпучил глаза Пиктор, а сын изумился:

— Не консулом-суффектом?

— Нет, — твердо возразил Фабий. — Обстановка для Республики очень тяжелая. Поэтому необходима концентрация всех сил. И лучшего момента для диктатуры мы не найдем. Кроме того, моя набожность на контрасте с Фламинием будет играть в мою пользу. Но я помню, что в наших законах принято так: в случае тяжелейшего положения консулы своей властью провозглашали диктатора сроком на шесть месяцев. Сейчас же один консул убит, а второй за пределами города. И если Ганнибал не допустит ошибки, он отрежет его от Рима. Как в таком случае устанавливать диктатуру? Нужна лазейка, выгодная нам. А теперь идите.

Фабий-младший и Пиктор бросились выполнять поручения, а сам глава партии задумался о будущем. Необходимо было тщательно продумать все свои действия, чтобы не допустить ошибок и не упустить тех возможностей, которые сами падали в руки.

Ситуация в целом складывалась исключительно перспективная, но этой перспективой еще надо было воспользоваться. Более того, благодаря тупости Фламиния все стало намного проще. Еще каких-то пару месяцев назад Фабий на полном серьезе опасался восстания плебеев, возбужденных тяжелой и так неудачно начавшейся войной. У них был стимул это сделать, и у них был лидер. Более того, лидер, который уже добивался побед на поле брани и у которого эти победы отбирала знать. Черни было наплевать на то, что инсумбры и карфагеняне — суть два разных противника. И все эти плебеи требовали отмщения. И пусть грехи лучших людей Республики существовали лишь в воспаленном сознании Фламиния и тех, кто слушал его демагогические речи, опасность для институтов Республики была весьма грозной. Теперь же Фламиний не просто погиб, он почти погубил всю ту политическую линию, которую этот народный вождь всегда отстаивал. Чернь, еще буквально вчера обещавшая перебить всех патрициев, потеряла своего лидера и одновременно с этим оказалась поставлена перед фактом, что поддерживаемые ею идеи привели государство и самих плебеев на край гибели. А умело распущенные слухи, которые подогреют клиенты Фабиев, укрепят ее в этом сознании. И так называемое демократическое движение, о котором болтают излишне образованные умники, указывающие на Грецию, больше не опасно. До поры до времени оно выброшено на свалку истории. Надо лишь сделать так, чтобы время возвращения с этой свалки никогда не наступило. И противники у старого патриция остались теперь только традиционные.