Дайя Кин'иро Каджи
Падение Адхирузора. Том 1. Исток

Глава 1

Дождь стучал по подоконнику — чёткий, безжалостный ритм, будто кто-то нарочно отбивал такт на холодном металле. Этот звук был похож на метроном: ровный, механический, не терпящий возражений. Он врывался в сон Паши, разрывая его слой за слоем, как тонкую ткань. Сон таял, словно дым на ветру, — лёгкий, призрачный, почти уже не существующий. От него оставалось только смутное чувство: будто там, в этой исчезающей дымке, было что-то невероятно важное, ключ ко всему, смысл, который вот-вот должен был сложиться в ясную картину.

Но стоило Паше потянуться за этим воспоминанием — оно ускользало, растворялось без следа, оставляя после себя лишь горьковатый привкус утраты. И этот чёткий стук, этот неумолимый ритм, будто отсчитывал последние мгновения наваждения. Он звучал как предупреждение: туман рассеется, пелена спадёт, и тогда Паша наконец увидит всё без прикрас — поймёт, кто он на самом деле, зачем здесь и что от него требуется. Каждая капля падала, словно подчёркивая: обратного пути нет, время пришло.

Паша шевельнулся, не открывая глаз, будто пытался ещё хоть на секунду удержать ускользающий сон, спрятать его в складках одеяла. Но метроном дождя не давал ни шанса: кап — и ещё один лоскут грёз отрывается; кап — и реальность становится чуть плотнее, чуть безжалостнее. И в этом звуке ему слышался отголосок иной мелодии — каждая капля падала точно в такт чему-то древнему, словно кто-то где-то бесконечно далеко тянул одну и ту же песнь сквозь тысячелетия. И в этом звуке ему чудилось пророчество — не словами, а шумом прибоя; волны отступали лишь только затем, чтобы вернуться с ещё большей силой, входя в резонанс с чем-то неведомым, сокрытым в самых потайных уголках его души.

Наваждение самым бесцеремонным образом развеял будильник. Паша потянулся было переставить его ещё на 15 минут, но передумал — неведомое уже разлетелось на тысячи хрустальных осколков, осыпавшись где-то под рёбрами мелкой, колючей дрожью.

Он сел на кровати, и остатки древней мелодии, ещё секунду назад звучавшей в стуке капель, рассыпались в обычный шум дождя за окном. Холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина: реальность возвращалась, тяжёлая и серая. Паша вздохнул и стянул ноги на пол. Начиналась очередная рабочая суббота.

Заправляя постель, он узрел под диваном археологический слой пыли — будто там за века накопились все невысказанные претензии к Кристине. Паша поморщился, будто от кислого привкуса, и поплёлся умываться. Жирный налёт на раковине сообщил ему, что губка не касалась сей поверхности как минимум неделю. Об этом же свидетельствовали и потёки на зеркале.

На кухне его ждала настоящая Вавилонская башня из немытой посуды — шатающаяся, монументальная, словно памятник чужой лени. Паша открыл холодильник, и тот выдохнул на него тёплым, несвежим воздухом. На полке сиротливо стоял контейнер с едой из кафе "Позавчера" — этикетка уже пожелтела, а пластик будто стал тоньше, как будто сам стыдился своего содержимого. У Паши и так желудок ныл с прошлой недели, а от одного вида этого контейнера внутри всё сжалось. Он знал: если съест, будет хуже. Кристина укатила к родителям ещё до его прихода с работы, зная, что ему придётся выходить и в субботу. Знала и ничего не приготовила — ни так необходимый ему лёгкий куриный суп, ни хотя бы гречку с парочкой тефтелей в мультиварке. Да, он и сам умел готовить, но вчера задержался на работе, а придя, без сил рухнул в постель, даже не поужинав. Он закрыл дверцу, и щелчок прозвучал в пустой квартире как финальный аккорд. День только начался, а он уже чувствовал, как его выжимают по капле: сначала бытовая рутина, потом офис, вечером — пустой холодильник. Сил не оставалось даже на обиду.

Паша вздохнул и принялся готовить себе яичницу с сосиской. И вот что странно: когда она шкворчала на сковороде, ему на секунду снова почудилось что-то древнее — но вместо сакрального напева теперь это был издевательский шёпот масла: "Ты думаешь, это битва с Демиургом? Это битва с бытом". А яичница, подгоревшая с одной стороны, глумливо ему улыбнулась.

На выходе он споткнулся обо что-то, бездумно разбросанное Кристиной, и едва не рухнул. Однако даже у уголька раздражения уже не было сил вспыхнуть — он еле тлел.

Паша потянул на себя дверь, и в этот момент ему показалось, что он не просто запирает квартиру, а закрывает врата в прошлую жизнь. Щёлкнул замок — сухой, короткий звук, похожий на обрыв строки в коде.

Над городом висело бесконечное серое небо. Оно было не просто серым — оно казалось занавесом: плотным, ровным, без единой прорехи, будто специально сотканным, чтобы скрывать от него что-то важное. И вдруг он понял: за этой завесой — другие миры, настоящие, дышащие, наполненные движением. Там не было расписания, дедлайнов и грязных тарелок на мойке; живое существо не повторяло день за днём один и тот же бесконечный цикл "работа-дом", не в силах разорвать заданный алгоритм. Там была жизнь, которая не ходит по кругу, а течёт, меняется — бесконечная полноводная река с хрустально-прозрачной водой, на поверхности которой играют живые блики, каждое мгновение вспыхивая новыми красками.

Он сделал шаг вперёд, и асфальт под ногами отозвался тихим эхом чего-то древнего — того самого ритма, который он слышал сквозь шум дождя.