Мила Менка
Жила однажды. Погребена дважды.

История, основанная на реальных событиях

Лурган, графство Арма, Ирландия, 1705 год

Лихорадка пришла в город вместе с ноябрьскими туманами — сырыми, тяжёлыми, что стелились над болотами и не поднимались до полудня.

Сперва слегла кухарка, потом — двое детей мельника, а к концу недели весь приход шептался о «горячке», которая забирает людей за три дня, не более.

Вот и Маргарет, жена суконщика Патрика О'Лири тоже слегла. Ей было за тридцать, и она успела стать матерью троих детей: Кормака, Шинед и малышки Брайди.

Чтобы уберечь детей от болезни, Патрик отвёл их к своей сестре. Он рассчитывал на выздоровление жены, уповал на её данное Богом крепкое здоровье.

— Кто же будет заботится о детях? — вопрошал он своего соседа за кружкой домашнего пива. — Если Маргарет умрёт, придётся отдать девочек в приют!

— Всё так, — сочувственно кивал сосед. — Зато Кормак у тебя уже взрослый совсем! Готовый помощник!

Вернувшись из трактира домой, Патрик с тоской посмотрел на жену, лежавшую на постели. Её прекрасные когда-то волосы слиплись и лежали возле её головы, как дохлые змеи. Лицо бедняжки покрылось испариной, губы потрескались, и что-то шептали.

— Что она шепчет? — спросил суконщик тётушку Нору, согласившуюся за небольшое вознаграждение приглядывать за больной. — никак молится?

— Должно быть, бредит, бедняжка! — с сочувствием посмотрела на больную тётушка, и намочив тряпку, взялась промокать лицо Маргарет.

Ближе к утру, когда первые ранние пташки уже вовсю щебетали, тётушка растрясла храпящего суконщика.

— Патрик, Патрик! Вставай! — настойчиво теребила она не желавшего просыпаться мужчину. — Да вставай же, кому говорят!

— Что? — наконец, он поднялся в кровати, и спросонок не понимая, что от него хотят, уставился на Нору.

— Маргарет не дышит!!! — тётушка склонила голову и перекрестилась: — Упокой Господь её душу…

Когда взошло солнце, покойница уже лежала на столе, посреди единственной залы в доме O’Лири. На том самом столе, за которым семья суконщика обычно собиралась за трапезой. Людей пришло немного: боялись заразы.

Приходской священник, отец Демпси, велел хоронить умерших от лихорадки в течение суток — «пока хворь не расползлась по всему приходу». Гроб сколотили из свежих досок в тот же день.

Тётушка Нора, вместе с помощницей, обмыли тело. Маргарет обрядили, как полагалось: в лучшее её платье, тёмно-синее, с костяными пуговицами, которое она надевала лишь по воскресеньям и большим праздникам.

Густые волосы покойницы расчесали и уложили под белый чепец. Руки, как положено, скрестили на груди.

Сам O’Лири стоял возле стола, комкая в руках войлочную шапку и не мог вымолвить ни слова. Осиротевшие дети жались к нему: Шинед, средняя дочка, прижимала к себе младшую, Брайди, которая, капризничала и не понимала, отчего нельзя к маме.

На безымянном пальце левой руки Маргарет носила добротное обручальное кольцо, доставшееся ей от свекрови, покойной матери Патрика. Это была единственная ценная вещь в семье O’Лири.

Однако от отёка палец опух и кольцо, сидевшее когда-то свободно, теперь въелось в кожу. Женщины пытались снять его с помощью мыла, потом овечьего жира, но вскоре стало ясно, что ничего не получится.

— Уйдите, женщины, дайте мне! — вышел вперёд сосед, вчерашний собутыльник Патрика. — тут сила нужна!