Алина Пальникова
Осколки семнадцатого лета

Глава 1

В день моего семнадцатилетия шёл дождь. Не романтичный летний ливень, под которым хочется танцевать, а противная, липкая изморось, превращающая город в сплошное серое пятно.Мне исполнилось семнадцать. Возраст, о котором в книгах пишут как о времени безумных влюбленностей, выпускных платьев и грандиозных планов. Но глядя на свое отражение в зеркале прихожей, я видела только бледную девчонку с растрепанными темно-каштановыми волосами и слишком серьезными для этого праздника глазами.— Кэт, ты соберешься сегодня или нет? — резко крикнула из кухни мама. В её голосе уже не было прежнего тепла, только натянутая, как струна, усталость.В нашей квартире пахло не праздничным пирогом, а корвалолом и невысказанными обидами. Последние несколько месяцев мой личный мир медленно трещал по швам. Родители едва разговаривали, а если и начинали, то всё заканчивалось битьем посуды и упреками. Я научилась быть невидимкой. Включала музыку в наушниках на максимум и растворялась в темноте своей комнаты.Телефон на тумбочке звякнул. Сообщение от Алисы, моей лучшей подруги: «С днюхой! Сорян, сегодня не приду, куча дел в шкиле. Пересечемся как-нибудь потом».«Как-нибудь потом». Словосочетание, которое стало девизом моей новой реальности.Я натянула старое черное худи, которое было мне великовато на два размера, и вышла в коридор. Я ещё не знала, что этот день станет последним днем моей прежней, пускай и шаткой, жизни. Что впереди меня ждет самый настоящий ад, выбраться из которого покажется невозможным. Но именно там, на самом дне, я научусь дышать заново. И найду свой собственный, ни от кого не зависящий рай.Я повернула дверной замок и шагнула на улицу, навстречу холодному ветру.

Глава 2

Гром не грянул среди ясного неба. Он гремел в нашей квартире последние полгода, но я упорно затыкала уши. Надеялась, что это просто «кризис», о котором пишут в психологических пабликах. Родители справятся. Они же взрослые.Всё закончилось в один обычный четверг.Я вернулась из школы, предвкушая, как закроюсь в комнате и наконец-то высплюсь. Но едва я открыла входную дверь, как в лицо ударил чужой, холодный запах сквозняка. В коридоре стояли три огромные дорожные сумки из синей ткани. Из гостиной доносился глухой, звенящий от ярости голос отца.— Я забираю машину и половину вклада. Квартиру выставляем на продажу. Мне плевать, куда ты пойдешь с девчонкой, хоть к своей матери в деревню.— Ты не посмеешь! — мамин голос сорвался на визг. Таким я его никогда не слышала. В нём была животная паника. — У Кэтти выпускной класс! Ей поступать! Ты ломаешь ей жизнь, скотина!— Я ломаю? — отец рассмеялся, и этот смех порезал меня без ножа. — Это ты превратила мою жизнь в помойку.Я застыла на пороге, сжимая лямки рюкзака так, что побелели пальцы. Ноги стали ватными. В фильмах в такие моменты герои плачут или кричат «Прекратите!». Я не могла издать ни звука. Воздух в квартире стал густым, как клей, и я начала задыхаться.Отец вылетел в коридор, на ходу застегивая куртку. Наткнувшись на меня взглядом, он на секунду замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на вину, но тут же испарилось, сменившись глухой защитной агрессией.— Кэтти... Ты уже взрослая, поймешь. Мать довела меня. Я сниму тебе квартиру, когда поступишь. Телефон не выключай.Он подхватил две сумки и вылетел за дверь, даже не обняв меня. Дверь захлопнулась с таким грохотом, будто взорвался снаряд.Из комнаты медленно, словно зомби, вышла мама. Растрепанная, с размазанной тушью, в засаленном домашнем халате. Она посмотрела на меня не как на дочь, которой нужна поддержка, а как на единственное оставшееся оружие.— Ты видела? Видела, какой твой отец подонок? — она вцепилась мне в плечи, больно впиваясь ногтями сквозь худи. — Ты должна будешь сказать в суде, что он бил нас. Поняла, Кэт? Мы отсудим у него всё. Ты ведь со мной? Ты не предашь меня, как этот козёл?Её трясло. От неё пахло алкоголем и какими-то резкими каплями. Мой идеальный, безопасный мир, мой дом, где пахло корицей и где мы вместе смотрели кино по выходным, умер за пять минут.Родители не просто разводились. Они собирались уничтожить друг друга. И самое страшное было в том, что они оба хотели использовать меня как щит и как меч в этой войне.В этот вечер в нашей квартире погас свет — мама в истерике разбила люстру в зале, швырнув в неё бокал. Я сидела на полу в своей комнате, прижав колени к груди. Стены больше не защищали. Я поняла, что у меня больше нет дома. Начался мой личный, персональный ад.