Алина Велина
Паранормальное

История 1. Чупакабра

Летний зной маревом висел над дорогой. Покрытие в этом месте было особенно плохим. Вместо прохудившегося асфальта несколько лет назад сделали гравийку и регулярно забывали причёсывать её грейдером. Местные ругались, но ничего не менялось. Вокруг простирались поля. Справа набирала цвет гречиха, слева уже отцветал ярко-жёлтый рапс, источая приторный медовый аромат.

У обочины стоял УАЗик с распахнутым капотом, из-под которого то и дело доносились ругательства. Семёныч пытался понять, что сломалось на этот раз.

Мимо промчались «Жигули», подняв столб пыли. Резко притормозили метрах в пятнадцати и сдали назад. Из окна высунулась знакомая физиономия соседа, Николая Петровича.

— Эй, Генка, сломался, что ль? — крикнул он, глуша мотор и вылезая из машины. На нём были белая рубашка с коротким рукавом и чёрные брюки. Сразу видно, человек ездил по делам в город.

— Да вот, — Семёныч вытер руки о рабочий комбинезон с логотипом местного аграрного предприятия, — опять это барахло. На покос собрался, пять километров проехал, а она встала. То ли бензонасос, то ли ещё какая хрень.

Петрович подошёл ближе, заглянул под капот, покачал головой с видом знатока, хотя оба прекрасно знали, что в баранах и козах он разбирается лучше, чем в механизмах.

— Эх, старая уже техника, — философски изрёк он, наблюдая, как Семёныч выкручивает свечи. — Слушай, а ты слыхал про эту... как её... чупакабру?

Семёныч усмехнулся:

— Ты про что? Про то, что Лёшка Ковригин с Толяном по пьяни видели?

— Ну да. Говорят, нападает на скотину. У Фёдоровых кур передушило, а следов никаких. И Ленка Антипкина клялась, что видела что-то ночью у сарая. Говорит, глаза, как два фонарика, светятся.

Семёныч фыркнул:

— Да брось. Кур лиса передушила, а может, хорёк. А Ленка твоя после трёх бутылок и не такое видит. Чупакабра... В Чили она, может, и водится, или где там, а у нас-то ей что делать? — Семёныч распрямился и, положив руку на капот, посмотрел куда-то вдаль. — Брехня всё это.

— Брехня, — эхом повторил Петрович.

Несколько минут они стояли рядом, думая о чём-то своём, пока Петрович не спохватился.

— Слушай, мне ехать надо. Тебя как, подбросить?

— Да не, я тут ещё поковыряюсь, если что, Толяну позвоню. Проспался уже, поди, — Семёныч посмотрел на небо. Из-за плотной пелены облаков то и дело пробивались редкие лучи послеобеденного солнца.

— Ну смотри, как знаешь. И это… чупакабру не встреть, — подмигнул Петрович, возвращаясь к своим «Жигулям».

— Да иди ты, — беззлобно отозвался Семёныч.

Машина Петровича скрылась за поворотом, оставив за собой шлейф пыли. Семёныч нырнул обратно под капот, откуда вскоре снова донеслись его смачные ругательства.

***

В ту же ночь, когда луна стояла высоко в небе, освещая притихшее село, одинокий путник медленно шёл вдоль сонных домов. Его шаги были едва слышны на пыльном гравии, но чей-то дворовый пёс всё же учуял чужака. Вскочив на будку, он звякнул цепью и залился лаем. Ему ответили ещё несколько голосов, но через минуту всё стихло.

Свернув на соседнюю улицу, путник прошёл мимо давно некрашеного штакетника и остановился у калитки, густо оплетённой диким виноградом. Потрогал ржавый замок, огляделся, потом перекинул потёртый армейский рюкзак через забор, подтянулся на руках и беззвучно перемахнул следом.

По едва различимой тропинке, заросшей бурьяном и крапивой, он добрался до крыльца. Старые доски скрипнули, под крыльцом что-то зашуршало. Пошарив рукой над дверным косяком, мужчина чертыхнулся вполголоса, когда в палец вонзилась заноза, но вскоре нащупал связку ключей. Замок поддался легко, но дверь открылась с протяжным скрипом: дерево разбухло от сырости, косяк повело. Слишком долго никто не жил в этом доме.

Внутри пахло затхлостью, плесенью и мышами. Света не было. Мужчина достал из рюкзака фонарик, и узкий луч выхватил из темноты тесный коридорчик с потемневшими обоями и три двери: на кухню, в спальню и в зал. Не разуваясь, он прошёл вперёд, оставляя следы на пыльном линолеуме.