Наедине с вечностью
Сборник рассказов часть 2
Олег Харит

© Олег Харит, 2026

ISBN 978-5-0070-9696-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Отказ от ответственности

Все персонажи, события и описания, представленные в данном сборнике рассказов, являются плодом воображения автора. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с фактическими событиями или обстоятельствами являются случайными и непреднамеренными.

Мнения, взгляды и высказывания, выраженные в произведениях, принадлежат персонажам и не обязательно отражают позицию автора, издателя или иных лиц, участвующих в создании и распространении данного сборника.

Содержание книги может затрагивать темы, способные вызвать эмоциональную реакцию у читателя. Автор не несёт ответственности за индивидуальное восприятие текста.

Данный сборник предназначен исключительно для художественного и развлекательного чтения.

Черный ручей

ГЛАВА I. ДЕТСТВО — ПЕРВОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Когда я пытаюсь вспомнить своё детство, в голове возникает странная, беспокойная картина: тёмные комнаты, длинные тени на стенах и холодная, вымершая тишина. Никто не кричал, не жаловался, не плакал — а если и плакали, то где-то внутри, беззвучно. Мой отец не был алкоголиком; он был умным, ухоженным человеком, о котором говорили «воспитанный» или «солидный». Но под этой внешней оболочкой скрывался тотальный холод и отсутствие сострадания. Присутствие его было жёстким и давило на всех вокруг — включая меня, маленького мальчика, который лишь начинал познавать этот мир. Моя мать, казалось, вовсе не жила в нашем доме, а существовала в каком-то параллельном пространстве, куда не проникали ни мои чувства, ни страх перед отцом.

Отец всегда умел подавать себя: безупречно выглаженная рубашка, аккуратно уложенные назад волосы, спокойный, уверенный взгяд. На людях он был приятен, мил, называл меня «мой мальчик» и похлопывал по плечу, словно изображая идеального отца. Но когда гости уходили, в доме начиналась другая жизнь. Казалось, он всё время пытался проверить, насколько глубоко может внедрить в нас свою волю. Любое моё слово, жест или даже мимолётный взгляд должны были соответствовать его представлениям о порядке и правильности. Если я вдруг позволял себе отвести глаза, сказать что-то неподобающе громко или задать ему «неуместный» вопрос — в отцовском взгляде тут же вспыхивала ледяная досада, и он без лишней эмоциональности разъяснял, как я ошибся.

Вечерами, когда мы оставались втроём — отец, мать и я — в гостиной воцарялась такая тишина, что было слышно, как часовая стрелка с сухим тиканьем отсчитывает каждую секунду. Отец мог разложить перед собой бумаги и, поглядывая на меня поверх листов, внезапно задать вопрос: «А почему ты так смотришь?» И неважно, что я не смотрел никак особенно — для него любое выражение лица становилось поводом уличить меня в «неправильном» поведении. Порой он заводил надменно-«учебные» монологи о том, как важно управлять эмоциями, не давать волю чувствам и подчинять окружающих своей логике. Он говорил о жизни как о войне умов, где нет места слабости.

Я не понимал тогда всей сути его слов, но чувствовал нарастающий страх. И этот страх был не перед криком или физической расправой — отец почти не повышал голоса и уж тем более не поднимал руку. Куда страшнее была его способность одним-единственным холодным замечанием заставить меня застыть от ужаса. Иногда мне казалось, что он видит меня насквозь, замечая каждую деталь моих чувств, но не испытывая при этом никакого сострадания. Его бесстрастное присутствие убивало во мне детскую спонтанность, заставляя постоянно напряжённо следить за своими словами и движениями.

Мне было шесть, когда я впервые понял, что моя мать — не «пространство безопасности», а лишь ещё один заложник его воли. Она всегда соглашалась с ним, всегда поддакивала на его замечания, никогда не защищала меня, она знала — любое сопротивление бессмысленно. В её глазах жила глубокая безысходная тоска, и за этим взглядом я чувствовал: она глубоко подавлена, почти выжжена изнутри. Когда я начинал плакать или пытался приласкаться к ней, она отвечала не злобой, но пустотой. Отстраняла меня лёгким движением руки, словно говоря: «Отстань… Всё равно не поможет». Я часто думал: «Почему мать не обнимет меня, не успокоит?» Но если однажды и пробовал задать такой вопрос вслух, то натыкался на её неподвижный, безучастный взгляд и молчание, громче крика.

Таково было моё детство дома: без криков и побоев, но с вечным чувством, что я живу на кончике ножа, и любое неверное движение может лишить меня последней капли уверенности в себе. Отец регулярно внушал мне, что слабость — это позор, что эмоции — пустая трата сил, и что нужно научиться думать, а не чувствовать. В итоге я внутренне замыкался, старался быть тише воды, ниже травы, жить так, чтобы не отсвечивать, не привлекать к себе внимания.

Когда мне исполнилось девять, мать неожиданно предложила отправить меня в летний лагерь. Сказала, что там я могу «развеяться, завести новых друзей» и прочие стандартные фразы. Но в её голосе, обычно безжизненном, звучало странное облегчение. То ли она надеялась, что отец перестанет изводить меня своими холодными приказами, то ли хотела хоть на время отвязаться от ещё одной «проблемы» — от меня, растущего в чужой для неё среде. Отец не возражал. Наверное, считал, что любые условия, где меня заставят приспособиться к новой обстановке, только пойдут на пользу «моему развитию».

Так я оказался в большом пансионате под названием «Радужный берег». За ярким названием прятались обшарпанные корпуса, пропитанные запахом старой мебели и еды из общественной столовой. А ещё — шумные отряды детей, которые носились по территории, смеялись, баловались, кричали, ругались, дрались и снова играли. И всё это было мне одинаково чужим и пугающим. Мне не хватало навыка общаться со сверстниками, и каждое столкновение с их непосредственностью казалось мне испытанием.

Но главным испытанием стал повар, которого звали дядя Стас. Высокий, широкоплечий, он всегда шутил с вожатыми, громко смеялся над их подколами, а его голос звучал так, словно каждая фраза была наигранным спектаклем. Мне он почему-то сразу не понравился: в его взгляде я видел некую насмешливую жёсткость, скрытую за улыбкой. Он тоже, как и мой отец, любил поддевать людей, смотрел свысока на тех, кто казался слабее.

Сперва я старался избегать с ним пересечений — быстро брал еду в столовой и нёсся прочь. Но однажды я заболел: меня знобило, болело горло, и вожатая сказала, что нужно сходить к медсестре. Почему-то дядя Стас решил проводить меня. Я не посмел возразить. Он вёл меня коридорами, из которых большинство детей уже расходились по комнатам. В какой-то момент сказал, что нам надо зайти «проветриться» на кухню, чтобы взять из холодильника холодный напиток, а уж потом отправляться к медсестре. И как только мы вошли в полутёмное помещение, пропахшее прелыми овощами и прогорклым жиром, он закрыл за собой дверь и загородил выход.

Дальше воспоминания встают обрывками, как рваная плёнка. Я вижу его улыбку: неприятно-растянутую, спокойную и хищную. Слышу его шёпот: «Сиди тихо, не шуми. Сейчас я покажу, как…» — и в этот момент вся моя сущность сжалась в точку. Я до сих пор не могу сказать, что точно со мной произошло: мозг словно вытащил вилку из розетки памяти. Всё последующее за считанные секунды потеряло для меня чёткость, превратилось в странный тяжёлый сон.

Когда я очнулся, словно вынырнув из темной воды, я обнаружил, что сжимаюсь в тесном углу подсобки под мешками с мукой. Там было пыльно, тошнотворно, меня трясло. Казалось, прошло несколько часов, хотя, может быть, минуло и всего несколько минут. Я вылез наружу, побрёл шатаясь, пытаясь унять дрожь, и вышел к крыльцу у столовой, где на меня наткнулись двое вожатых. Их глаза расширились при виде меня: растрёпанного, испуганного, не могущего толком говорить. Но они не задали мне ни одного прямого вопроса. Спросили лишь, что я делал один в закрытой столовой. Я пробормотал что-то невнятное о том, что искал воду, и они больше не стали настаивать. Возможно, им проще было сделать вид, что ничего не произошло.

Следующую неделю я провёл, как в полузабытьи. Я старался не пересекаться ни с дядей Стасом, ни с кем-либо из персонала. Увидев его издалека, я тут же скрывался, чувствуя, как внутри вспыхивает стыд и омерзение. Я не понимал, почему мне стыдно — ведь я был лишь жертвой. Но в моём сознании уже тогда начали формироваться механизмы самозащиты: «Спрячься. Заткнись. Забудь». Мне казалось, что, если б я хотя бы попытался рассказать о произошедшем, меня бы никто не услышал, не понял или, что ещё хуже, осудил. Я чувствовал себя грязным, сломанным, ничтожным.

Иногда во сне я вдруг видел своего отца, чьи глаза холодно смотрели на меня, — словно говорили: «Смотри, чего ты добился со своей слабостью». И тогда я просыпался в холодном поту, убеждённый, что оказался виноват перед ним, что моё тело и разум теперь принадлежат кому-то другому. Наверное, это и был тот самый момент, когда внутри меня что-то окончательно надломилось. Я научился выключать память, и игнорировать реальность, когда она становилась невыносимой.

После лагеря я вернулся домой другим человеком. Не в том смысле, что внешне переменился или стал разговаривать иначе. Скорее, во мне появился вечный, не проходящий мороз. Отец, конечно, видел, что я веду себя ещё более замкнуто, чем прежде, но не замечал иного: любое проявление отчуждённости он воспринимал как «естественный процесс моего взросления», а если и видел что-то, то сухо говорил: «Прекращай ныть, учись быть сильным». Мать, кажется, и вовсе не обратила внимания. Она всегда смотрела сквозь меня, словно через пустую стену.

В школе надо мной зачастую посмеивались сверстники. Это был не откровенный буллинг: я не был настолько заметным, чтобы стать мишенью, — но, так или иначе, я казался им «странным», «чудиком». Я не умел разговаривать на их темы, не интересовался компьютерными играми, почти не смеялся над их шутками. Скорее, я всё время ждал подвоха. Любая резкая реплика или толчок в коридоре пробуждали во мне паническую волну, и я автоматически отключался: переставал понимать, кто я и где нахожусь. Даже мои учителя иногда спрашивали, почему я смотрю на них стеклянным взглядом, словно не слышу сказанных мне слов. Я не умел ответить на это. Сам не понимал, что со мной происходит.

На одном из занятий классная руководительница заметила, что я выгляжу слишком бледным и постоянно замираю. Она направила меня к школьному психологу, женщине средних лет со строгими, но не злыми глазами. Я просидел у неё на приёме минут двадцать. Она пыталась разговорить меня, спросила моё имя, как мне учится, кто у меня родители. Вроде всё шло терпимо, пока она не задала простой вопрос:

— Скажи, а по какому адресу ты живёшь?

И тут в моей голове, словно кто-то щёлкнул выключателем. Я знаю свой адрес. Конечно, я могу повторить его механически. Но в ту секунду мое сознание, переполненное тревогой, схлопнулось. Я смотрел на её лицо и не мог произнести ни слова. А главное — я действительно не помнил. Словно у меня изъяли этот кусок знания, лишив доступа. Я сидел и понимал, что она ждёт ответа, а я не могу родить из себя ни цифры, ни названия улицы.

— Я… не помню, — еле выдавил я, и в этот миг почувствовал, как внутри всё сжимается, будто меня поймали на каком-то чудовищном преступлении. Сердце застучало так, что чуть не выскочило из груди. Казалось, весь кабинет с его серыми стенами сужается и давит на меня.

Психолог попыталась меня успокоить, попросила глубоко дышать, сказала, что такое бывает на фоне стресса. Но я лишь выбежал прочь, почти сбежал с приёма, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Я уже тогда начал догадываться: со мной творится что-то недоброе. В моей голове существуют пространства, куда мне самому нет доступа. И когда я пытаюсь туда проникнуть, в ответ получаю лишь панический ужас и забывчивость.

С тех пор я привык жить, стараясь не думать о собственном «неправильном» устройстве. Я цеплялся за любую возможность занять себя чем-то — чтением, рисованием, фантазированием — лишь бы не погружаться в воспоминания. Но чем дольше я всё это вытеснял, тем отчётливее ощущал: внутри меня есть некая пустота, которую кто-то медленно, но верно заполняет. Будто во мне поселилась тень, способная при необходимости затмить всё моё сознание.

Иногда я вдруг ловил себя на том, что не помню последних двух-трёх часов. Я мог куда-то пойти, о чём-то говорить, а потом «проснуться» и понять: время прошло, но я не осознавал себя. Сверстники в школе шутили, что я — «зомби» или «лунатик». Они ничего не знали о том, какой хаос творился в моей голове. Да и откуда им было знать? У каждого своя жизнь, свои проблемы. А моя проблема была со мной, и она становилась всё более неотделимой частью меня.

Теперь, спустя годы, я вижу, что эти первые провалы в памяти были сигналом о том, что ребёнок, которым я должен был быть, постепенно испаряется. На его место шаг за шагом заходила некая другая сущность — может быть, более сильная, более злая, которая брала на себя удары реальности, пока я (та детская часть меня) уходил в небытие. Ведь отец учил меня «думать, а не чувствовать»; дядя Стас явил мне, что мир может в любой момент напасть на меня, если я проявлю малейшую слабость. Наверное, эта новая сущность была логичным ответом на удушающую атмосферу, в которой я рос.

Никто из домашних не замечал моих изменений. Отец к тому времени почти перестал уделять мне явное внимание, обратившись к своим делам. Мать, похоже, погрузилась в собственную апатию. Я понял, что не могу рассчитывать на них, на эту семью. И я замкнулся окончательно, перестав с кем-либо делиться мыслями. Я даже не мог подумать, что стоит обратиться за помощью — ведь с самого начала мне внушали, что слабость непозволительна, а жаловаться не имеет смысла.

Так я обитал в густом полумраке своей души, наблюдая, как в нём формируется нечто чуждое, холодное, но по-своему спасающее меня от боли. Я ещё не знал, что со временем эта тень, зародившаяся во мне в детстве, начнёт диктовать свои правила, поглощая остатки прежнего «я». И я не осознавал, сколько ещё судьбоносных встреч и ужасных событий предстоит пережить, прежде чем я перестану вообще понимать, кто же я на самом деле.

В тот период я научился самому эффективному, что могло защитить меня от постоянной внутренней боли, — исчезать. Было ли это актом самосохранения или первой ступенькой на пути к чему-то страшному — тогда я не размышлял. Я просто исчезал. Часами мог сидеть в углу двора, среди старых качелей и ржавой песочницы, глядя в пустоту. Мог не замечать пролёта времени, когда меня звали обедать или идти на занятия. И всё, что оставалось после этих «пропаж», — неуклюжее осознание того, что внутри меня образовался бездонный колодец, готовый принять всё, что я не хотел видеть.

Я даже не подозревал, что судьба уже готовит мне новые удары, которые раз за разом будут напоминать о том, как страшен мир и как опасно быть слабым. Но, несмотря на мою упрямую отрешённость, часть меня всё ещё надеялась: «Может быть, что-то изменится?» Эта детская наивность не давала мне окончательно сойти в тьму. Пока что…

ГЛАВА II. ПОДРОСТКОВЫЙ ВОЗРАСТ — ФОРМИРОВАНИЕ ТРЕЩИНЫ

Когда я перешёл из начальных классов в среднюю школу, мое внутреннее состояние уже напоминало затаившуюся пропасть. Я научился «выключаться», когда мир вокруг меня становился слишком невыносимым. Заметив, что моя память и сознание иногда проваливаются в черную дыру, я втайне радовался этому «спасению»: ведь так можно было не думать ни об отцовском холодном прицеле в мою душу, ни о безучастности матери, ни о воспоминаниях о дяде Стасе в лагере. Но именно в эти годы, когда организм и психика подростка ломаются и перестраиваются, моя «тьма» начала приобретать очертания чего-то гораздо более глубокого, чем просто бегство от реальности.

В седьмом классе я столкнулся с классической для подростков проблемой — внешние конфликты со сверстниками. Но в моём случае они были каким-то особенно болезненным триггером. Каждый раз, когда кто-то дёргал меня за рюкзак или толкал в коридоре, крича: «Эй, странный, смотри, куда идёшь!» — мне хотелось сжаться в комок и исчезнуть. Однажды одноклассник по прозвищу Рыжий прижал меня к стене за школьным спортзалом, потребовал деньги на чипсы и назвал «тряпкой».

Раньше я бы молча терпел, позволив ему стянуть из моего кармана мелочь и уйти. Но в тот день внутри меня что-то колыхнулось. Возникло странное ощущение, меня уже нет, а моё место занимает другая сила, холодная и чёткая. Едва вспыхнув, оно тут же пропало. Я похолодел и смутился, а Рыжий продолжал орать, он хотел спровоцировать меня на драку. Не дождавшись сопротивления, он хмыкнул и отпустил меня. Я машинально кивнул, извиняясь, и ушёл. Но остаток дня меня преследовало странное чувство… там, за школьным спортзалом, я мог сделать нечто жёсткое. Предо мной на секунду промелькнула картинка, как я сжимаю его шею, как он валится на бетон, как его глаза расширяются от ужаса… И это видение не вызвало у меня ни отвращения, ни страха — лишь интерес. И мне нравилось смотреть как он исчезал.

Такое же смутное влечение к насилию возникало и дома, когда отец прохаживался по гостиной, монотонно приказывая мне почистить обувь или убрать крошки со стола, а затем начинал рассуждать о «правильном воспитании», о том, что люди делятся на хищников и жертв. Он любил говорить: «Научись контролировать себя, если хочешь контролировать других. Тот, кто не видит своих чувств, может управлять чужими». Иногда я ловил себя на том, что слушаю его изречения почти с жадностью. Он презирал жалость и слабость, и утверждал, что в мире побеждает тот, кто умеет «не колебаться».

Долгие годы я боялся этого отцовского взгляда, но теперь во мне появилась двойственная реакция: часть меня продолжала испытывать парализующий ужас от его холодной уверенности, другая же часть… начинала признавать, что возможно, он прав. «Слабого топчут, — шептал мне голос внутри, — а сильный всегда будет диктовать правила». Но тогда я ещё не осознавал, насколько глубоко эти идеи проникли в мой юный мозг.

В тот год я часто оставался наедине с собой после уроков. Отец поздно приходил с работы (или дел?), мать бесцельно бродила по дому. Я почти не виделся с одноклассниками вне школы. Как-то раз, возвращаясь домой по просёлочной дороге (я тогда жил в частном секторе), я заметил бродячую собаку. Она была исхудавшая и трусливая, но в глазах её мелькнуло нечто доверчивое, когда я протянул руку. Собака вильнула хвостом и приблизилась.

И вот тут во мне возникло острое, мучительное желание: сделать ей больно. Я не мог понять, почему. Может, мне хотелось проверить, каково это — быть в роли, где я решаю чью-то судьбу. Как отец говорил: «Кто не колеблется, тот сильнее». И я неосознанно хотел испытать себя на жестокость. По крайней мере, сейчас я пытаюсь объяснить то, что тогда произошло, потому что прямо в тот миг я не думал вообще: я схватил палку, ударил собаку по боку, раз, другой… Она взвизгнула, отскочила, а я почувствовал, как сердце колотится в бешеном ритме. Но что самое страшное — я не испытал раскаяния. Скорее, я испытал прилив какого-то странного облегчения. Словно вся моя накопленная обида на этот мир, на отца, на себя выплеснулась вместе с ударами.

Собака убежала, оставив меня стоять посреди дорожной пыли, тяжело дышащего и дрожащего от переизбытка адреналина. Я посмотрел на свою руку, сжимающую палку, словно видел её впервые. Мне стало страшно не от того, что я причинил боль живому существу, а от того, что мне это понравилось. «Что со мной не так?» — мелькнуло у меня в голове. Но сразу же другая мысль оправдывала: «Все меня толкают, все меня унижают… почему я не могу выбросить из себя эту боль?» Я выбросил палку и с трудом побрёл домой, пугаясь и себя, и того необычайно ясного состояния, которое охватило меня на миг во время удара.

Вечером я почти не думал об этом, заглушая воспоминания однообразным просиживанием перед компьютером. Но внутри я чувствовал: случилось что-то важное, какой-то шаг, отделяющий меня от прежнего «я», которого всегда подавляли.

Вскоре после того случая я стал замечать, что «выпадаю» из реальности чаще. Причём если раньше мне казалось, что это просто блокировка памяти, то теперь во время этих «провалов» у меня появлялось ощущение, что кто-то другой внутри меня бодрствует, пока я «сплю». Это напоминало двоение — я знал, что физически нахожусь в одном месте, но мысли уносились куда-то, в иной мир, где действовал некий другой «я».

Впервые я отчётливо ощутил это в школе, на уроке математики. Учитель вызвал меня к доске, попросил решить задачу. Я был уверен, что ничего не знаю и сейчас получу очередную двойку. Но вдруг почувствовал, как сердце бьётся ровно и неспешно, а в голове возникает голос: «Не бойся. Ты можешь контролировать ситуацию». Я взял мел и совершенно машинально начал выводить формулы на доске, как если бы кто-то руководил моей рукой. Класс притих, а учитель с удивлением спросил: «Ты что, занимался дополнительно? У тебя всё верно».

После урока я сел за парту, пытаясь осознать, как вообще смог решить то, над чем ломал голову целый месяц. Но памяти об этом процессе у меня почти не осталось: я буквально выпал на время решения задачи, а вернулся, когда всё было закончено. Тогда же я ощутил странное удовлетворение, словно внутри меня есть более мощная, рациональная личность, умеющая делать то, чего не умею я. И мне стало и любопытно, и страшно.

Это ощущение раздвоения начало происходить и в быту. Порой я замечал, что отвечаю отцу почти его же языком: хладнокровными фразами, в которых нет ни эмоций, ни страха. Отец на миг задерживал на мне свой стальной взгляд, но, кажется, испытывал чуть ли не уважение. «Наконец-то в тебе просыпается характер, — однажды сказал он. — Учись этому. Контролируй свой разум — тогда никакие жалкие угрозы мира тебе не страшны».

Однако через пять минут я мог вернуться к своей обычной скованности, снова стать тем забитым подростком, который с трудом связывает слова. Страх, что отец уличит мою «нестабильность», подгонял меня, и в то же время я ловил себя на мысли: а ведь этот «второй я» гораздо сильнее меня. Может, стоит позволить ему «жить» чаще?

Надо сказать, что в старших классах наши учителя по литературе охотно говорили о русской классике. В частности, о Достоевском. Я читал «Преступление и наказание» почти как одержимый, поначалу из чувства долга, но вскоре книга захватила меня. В ней я увидел мучительную борьбу человека с собой, его идеи об особых «необыкновенных людях», которым «всё позволено», его терзания и тягу к признанию. Когда Раскольников совершал убийство, я испытывал острый, болезненный интерес: что движет человеком, переступающим через моральные границы? И почему, даже если он искренне пытался оправдать свой поступок «высшими» мотивами, в итоге его разрывало на части чувство вины?

Я перечитывал некоторые сцены снова и снова, а у меня внутри шёл тихий разговор. «Он сходит с ума от вины, а почему? — спрашивал голос. — Может, он просто ещё не успел стать достаточно холодным? Может, ему мешает жалкая привязанность к чужим эмоциям?» Я ловил себя на том, что думаю о Раскольникове чуть ли не с насмешкой: «Ты сделал выбор — так не плачь. Бери ответственность или становись монстром до конца».

Примерно тогда у меня появилась потребность выговариваться — но только самому себе. Я завёл дневник, причём вёл его по большей части не от своего лица, а от имени «того, кто внутри меня». Когда я писал, мой почерк становился ровнее и чётче, а мысли — жёстче и циничнее. Я записывал туда свои фантазии о силе, о том, как бы я отомстил некоторым одноклассникам, о том, что боль — это инструмент управления людьми. Время от времени я перечитывал эти записи и пугался: строки полны безразличия к чужим страданиям, они пропитаны какой-то ледяной философией: «Человек — лишь винтик, и, если он мешает, его можно выкрутить. Важен только я и моё выживание».

Несмотря на ужас, я продолжал вести этот дневник, потому что чувствовал в нём правду, пусть и страшную. Я не знал, к чему меня приведёт этот путь. Порой мне казалось, что стоит вытащить все эти мысли наружу, рассказать психологу или хотя бы маме (если бы она хоть слушала), — вдруг меня спасут? Но внутри жила уверенность: «Никто не поймёт и не примет. А если расскажешь, станешь слабым. Отец же предупреждал: слабых топчут…». Да и сам я уже не был уверен, хочу ли меняться. Тьма начинала казаться мне более надёжным и привычным укрытием, чем любая иллюзорная надежда на чужое тепло.

С каждым месяцем мои провалы в памяти учащались. Я мог выйти из дома с рюкзаком, направляясь в школу, а очнуться в парке через несколько часов, хотя школа находилась в противоположной стороне. Не раз я замечал на руках царапины или ссадины, которые не помнил, откуда взялись. Иногда я находил в кармане какие-то мелкие вещи — монеты, обрывки бумажек с чужими записями, — понятия не имея, как они туда попали. Порой казалось, что живу не одну свою жизнь, а как минимум две.

В одном из таких «провалов» я очнулся поздним вечером у заброшенного склада на окраине нашего района. Я стоял у стены, облокотившись на неё. Было холодно, ветер продувал насквозь, в окнах склада мерцал тусклый свет. Моя голова раскалывалась от какой-то глухой боли, к горлу подкатывала тошнота. В кармане зазвонил телефон: мама спрашивала, где я. Я сам не знал. В нагрудном кармане я обнаружил свёрнутый листок — фрагмент дневника, на котором крупными буквами было выведено: «Не бойся тьмы. Она твой дом». Это кто-то записал вместо меня, чтобы я не забыл.

Я не помню, как добрался домой, но всю дорогу во мне была растерянность и смешанное чувство внутреннего восторга и ужаса. Отец, узнав, что я шатался неизвестно где, лишь холодно сказал: «В следующий раз хотя бы ориентируйся по часам. Мать волновалась». Никаких нравоучений, никаких расспросов. Он выглядел скорее разочарованным, что я показал какую-то непунктуальность. Мать, казалось, хотела что-то сказать, но в итоге промолчала, устало опустив глаза. Тогда я окончательно понял: мне не на кого рассчитывать, кроме себя и… того, кто заступается за меня в моменты опасности, кто берёт управление, когда мне страшно или больно. Я не знал, как это назвать. «Двойник»? «Тень»? «Монстр»? Но я уже чувствовал, что без него я бы не выдержал.

Где-то в конце девятого класса я стал отвечать отцу всё жёстче. По сути, я применял его же манипулятивную тактику, когда он пытался критиковать меня. Например, он заявлял: «Ты всё ещё слишком эмоционален. Ты не научился вытравлять слабость». Раньше я бы промолчал, чувствуя унижение, а теперь мог парировать: «Видимо, мне не хватило достойного примера». И хотя в его глазах вспыхивало недовольство, он не устраивал сцен. Он видел, что я перенимаю его же методы, и это, странным образом, вызывало в нём что-то вроде болезненной гордости.

Иногда в таких диалогах я буквально слышал внутри другой голос, чуть более низкий, спокойный, чем мой: «Не уступай. Если он почувствует слабину — раздавит. Отцу нужно доказать, что ты не его пешка». А потом я опять отключался: спустя полчаса разговора о каких-то жизненных принципах я не мог вспомнить ни единого слова. Но отец, видимо, был доволен — он видел, как я меняюсь, становлюсь похожим на него: хладнокровным, циничным. И не догадывался, что внутри меня это не просто подростковый бунт, а раскол личности, который в любой момент мог обернуться катастрофой.

Оглядываясь назад, я понимаю: в подростковые годы я стоял на границе между двумя дорогами. Одна вела к тому, чтобы, может быть, прижать свою «тьму», распознать её как травму и попытаться вылечиться. Другая — углубиться в эту тьму, найти в ней опору, силу, защиту. Я почти не видел шансов пойти по первому пути. Отец внушал мне, что сильный тот, кто не колеблется. А общество, школа, мать — все они молча игнорировали моё состояние, даже если что-то замечали. Я сам был убеждён, что никому нет до меня дела, и потому с каждой неделей позволял «второму голосу» становиться всё громче.

Я читал не только Достоевского, но и истории о серийных убийцах, о маньяках, на чьи судьбы люди смотрели с ужасом. Меня не привлекала сама кровь — меня притягивала психология: почему они делали то, что делали? Как в их голове сочетается осознание человечности и звериная безжалостность? В этих книгах и статьях я находил подтверждение: в каждом случае у этих людей было что-то разрушенное внутри с самого раннего возраста, какая-то огромная внутренняя боль. При этом многие из них научились превращать боль в хищную силу и страшное оружие.

Я тогда не думал, что сам встану на такой путь, — мне казалось, это слишком экстремально и пугающе. Но часть меня испытывала необъяснимое родство с этими историями. Мне становилось немного спокойнее от мысли, что я не один такой «неправильный».

Постепенно я переставал испытывать сочувствие к чужим страданиям. Стоило мне увидеть, как кто-то плачет или кричит от боли, в душе я оставался холоден. Зато когда меня самого прижимали к стенке, я чувствовал не страх, а тёмную готовность не только выцарапать глаза обидчику, но и прикидывал куда можно спрятать тело. Я ещё удерживался — но нарастающее желание дать волю разрушению росло, набирало силу, как вулканический огонь, скапливающийся под землёй.

Весь мой мир был пропитан безразличием, и я постепенно принимал факт: раз никто не хочет спасти меня от моих демонов, придётся мне самому вырастить в себе собственного демона, чтобы ни один чужой монстр не посмел причинить мне вред. И, возможно, тогда я обрету покой. Или хотя бы перестану бояться.

Ближе к окончанию девятого класса я стал замечать, что в дневнике, который я вёл от имени «того другого», появляются записи, сделанные не в моём привычном стиле. Там были формулировки, которых я не припоминал, даже почерк отличался — более угловатый, жёсткий. Некоторые фразы приводили меня в замешательство:

«Ты слабеешь, когда позволяешь им гадать, кто ты. Нужно действовать.» «Если тебя никто не защитил, защити себя сам, убивая их жалость к тебе.» «Они не поймут, пока ты не покажешь, насколько легко их сломать.»

С замиранием сердца я читал это, понимая, что на самом деле писал всё я сам — в моменты «провалов», когда «второй голос» контролировал моё сознание. Но теперь эти мысли выходили наружу без всякого стеснения. В глубине души я уже не ужасался этим строчкам: всё это казалось мучительной, но логичной правдой о моём состоянии.

Тогда же произошла история, которая стала последней каплей, подтолкнувшей меня к первому настоящему «срыву» (но о нём я расскажу уже в следующей главе). Вечером, после долгого монолога отца про то, что «чувства — пустая трата энергии», я решил выйти прогуляться. Проходя мимо дворов, я увидел компанию парней, которые пили пиво и громко смеялись, бросая окурки мимо урны. Один из них, заметив меня, крикнул: «Эй, ботан, чего такой хмурый?» — и тут же пошёл ко мне. Он отстранил меня с дороги, ухватил за куртку, приговаривая: «Покажи деньги». Мне не хотелось давать денег, но я вдруг отключился.

Когда я снова «включился», этот парень валялся на земле, зажав сломанную руку, а его друзья кричали на меня и толкали прочь. Я глянул на костяшки пальцев: они были сбиты в кровь. Тогда до меня дошло: я поднял на него руку, и причём явно не один раз. Сердце билось бешено, но страха почти не было — только холодная, странная ясность. Внутри звучало: «Так им и надо. Они не имеют права прикасаться к тебе». Но я понял: ещё чуть-чуть — и я мог бы сделать что-то непоправимое.

Скользя взглядом по лицам его приятелей, я видел в их глазах растерянность. Видимо, они не ожидали, что «тихий парень» даст такой жёсткий отпор. Один начал кричать: «Пошёл к чёрту, псих!», но никто не бросился бить меня. Я развернулся и ушёл, как во сне. Меня захлестнуло болезненное ощущение свободы — я в самом деле могу раздавить их всех, если позволю «тому другому» выйти на поверхность. И в то же время где-то в глубине билась детская паника: «Боже, что я натворил?!» Но этот страх быстро потух в тени нового осознания, что мне понравилось внезапно взять верх.

То была последняя искра перед пожаром. Я подошёл к грани, за которой мир мог перестать быть безопасным для меня самого, но сделаться опасным из-за меня. И хотя я ещё не убивал, всё моё существо уже предвкушало, что рано или поздно именно так я и проявлю свою силу. Мне было 15, и я окончательно терял ощущение, что ещё могу повернуть назад.

Так завершались мои подростковые годы: внешне я просто «странный паренёк», не слишком общительный, живущий в отдалённом районе, имеющий сложного отца и всегда опущенные глаза. Но внутри я уже шёл на поводу у голоса, который требовал большего, чем просто выживание. Он хотел действовать. И я всё чаще задавался мыслью: «Если этот мир так жесток и равнодушен, то, может, мне предназначено стать тем, кто возьмёт силу в свои руки и отомстит за всё, что было со мной?»

Единственное, что меня тогда ещё сдерживало, — смутное воспоминание о себе самом, жалком ребёнке, когда-то умевшем хотя бы бояться. Но страх умирал во мне, оставляя место холодной, бесчувственной пустоте. И если бы кто-то тогда остановил меня, поговорил, заглянул мне в глаза по-настоящему… Может, всё пошло бы иначе. Но никто не сделал этого. Слишком поздно.

ГЛАВА III. ПЕРВЫЙ СРЫВ — ВОЗВРАЩЕНИЕ БОЛИ

К шестнадцати годам я уже привык жить в состоянии глухого внутреннего напряжения. «Второй голос» почти ежедневно шептал мне свои догмы, а моё обычное «я» иногда проявлялось в виде робкого страха или смутной вины, которых я старался не замечать. Я почти не обращал внимания на эмоциональные вспышки матери, которые стали возникать чуть чаще, чем в прежние годы (вероятно, она начала выказывать слабые сигналы отчаяния). Отцовский холод я воспринимал как неизменный фон своей жизни — и даже пытался копировать его. В школе дела шли ровно: учителя считали меня «странным, но способным», одноклассники по большей части оставляли в покое, сторонились меня после нескольких агрессивных выпадов в их адрес. Я существовал в этой стерильной оболочке, одновременно пытаясь стать сильнее и не ощущать боль. Но в один день призрак из прошлого вернулся ко мне так яростно, что эта мнимая стабильность рухнула в одночасье.

Это случилось ранней весной, когда город ещё трещал под утренними заморозками, а к вечеру отвисал под влажной капелью. Я был тогда в десятом классе. Учебный день подходил к концу, и после уроков я, как обычно, не спеша брёл домой. Мне не хотелось возвращаться в обитель отцовской холодности; я тянул время, заходил в магазин, разглядывал витрины, делая вид, что ищу что-то важное.

В продуктовом маркете я вдруг ощутил, что кто-то всматривается в меня. Это был взрослый мужчина в белой униформе. Поначалу я подумал, что он, вероятно, работник мясного отдела, но по выражению его лица понял: он меня узнал. Тёмно-карие глаза, широкая фигура, насмешливая полуспущенная улыбка — я не сразу сопоставил черты… Но, когда я услышал, как он чуть ли не выдыхает моё имя, что-то во мне щёлкнуло. Это был дядя Стас, повар из того злополучного летнего лагеря, куда меня отправили ещё в детстве. Тот самый, из-за которого моя память хранила уродливую дыру воспоминаний и смутные образы его рук, тесноты подсобки, липкого ужаса…

Я не видел его много лет. Подростковая психика выталкивала те события куда-то далеко, в неосвещённые закоулки памяти, где я предпочитал не бывать. Но сейчас я стоял перед ним, уже не девятилетний ребёнок, а высокий, пусть и худощавый, паренёк-школьник. Во мне вспыхнуло нечто, похожее на панический страх, тело в одно мгновение вспомнило тот ужас. Но параллельно этому я почувствовал, как «второй голос» моментально взял ситуацию в свои руки. Он заглушил панику и наполнил меня холодом.

— Здорово вырос, — сказал дядя Стас с улыбкой, в которой читались те же насмешливые нотки. — Сколько лет прошло… Ты же в лагерь «Радужный берег» ездил, верно?

Он говорил это, точно зная, что я его понимаю. В его тоне звучала небрежная уверенность, он общается с «давним знакомым», а не с мальчишкой, которого в своё время поставил под угрозу, воспользовавшись положением. Я не мог подобрать слов, потому что внутри меня рвались две сущности: одна — запуганный ребёнок, другая — холодный подросток, готовый дать отпор.

— Кажется, ты изменился, — заметил он, бросая в мою сторону оценивающий взгляд. — Жизнь меняет, — ответил я, и собственный голос показался мне чужим: низким, почти безэмоциональным. Внутри я бурлил, но внешне сохранил маску спокойствия.

Он прошёлся вдоль холодильника с напитками, кивая мне: «Может, возьмёшь что-нибудь? За мой счёт». Как бы намекая, что мы «свои»? Я сжал кулаки в карманах куртки, так, чтобы он не видел. Меня захлёстывали вспышки старых образов: парализующий страх, подсобка, мерзкий запах, ощущение, что я не могу вырваться, а над ухом звучит шёпот или смех. Меня тошнило, но я продолжал стоять.

— Вижу, ты уже не такой пугливый, как тогда, — «милостиво» отметил дядя Стас и прислонился к стеклянной витрине. — Надо будет как-нибудь поболтать на спокойную тему. А то мы так давно не виделись.

Я не знал, зачем он это говорит. По-прежнему ли он считал меня жертвой? Или видел, что я уже могу постоять за себя? И почему он ведёт себя так развязно, словно всё то, что произошло, — банальная шалость? Возможно, ему казалось, что раз я тогда промолчал, не поднял шума, значит, буду молчать всегда.

Во мне вспыхнула бессильная ярость. Я хотел зарычать на него, броситься с кулаками, закричать что-то вроде «Как ты посмел!», но подспудно меня продолжал парализовать старый ужас. В итоге я резко развернулся и пошёл прочь, не купив ничего. Сердце стучало где-то в висках, а дыхание сбивалось. Я буквально выбежал на улицу, в ещё прохладный весенний воздух, но мне стало так душно, что чуть не закружилась голова.

«Беги!» — кричала моя детская часть, вспоминая тот страх. «Вернись и раздави его, и выдай всё за попытку ограбления», — предлагал холодный внутренний голос. Я метался, не в силах решить, кто я сейчас: раненый ребёнок или безжалостный мститель.

Почти всю ночь я провёл без сна, вспоминая бывший лагерь — фрагмент за фрагментом. Сны смешивали его лицо и лицо моего отца, сменяясь мерзкими деталями. Я просыпался в поту, ощущая, как внутри меня тяжёлые волны гнева. Что-то было на пределе. Я понимал: эта случайная встреча — бомба замедленного действия. Рано или поздно она взорвётся, выталкивая наружу всё, что я годами прятал за паническими провалами в память.

Несколько дней после случившегося я ходил сам не свой. Меня преследовали навязчивые воспоминания. В душе поднималось отвращение к себе: «Почему ты не дал ему отпор? Почему ты сбежал, словно забитый мальчишка?» А голос шептал: «Ещё не время. Но скоро… скоро ты поймёшь, что делать».

Учителя замечали моё рассеянное состояние, пытались вызывать к доске или просили меня остаться после уроков. Но, поймав очередной пустой взгляд, махали рукой — возможно, думали, что у меня обычные подростковые проблемы. Одноклассники старались меня обходить. Да и я не стремился к ним.

На третий вечер после встречи с дядей Стасом я решил прогуляться по центру города. Мне хотелось бежать от дома, от кошмарных мыслей. Я брёл по тротуарам, разглядывал спешащих людей, которые тащили из магазинов пакеты, слушали музыку. В этот момент я чувствовал дикое отчуждение: «Какая разница, что с ними, со всеми?» Казалось, я один такой, заложник собственных ужасов и голоса, раздирающего мне мозг.

Неожиданно где-то позади меня прозвучал знакомый смешок. Я обернулся и увидел его. Дядю Стаса. Он шёл по той же улице, был в поварском кителе, накинув сверху кожаную куртку, и что-то оживлённо рассказывал своему приятелю. Либо это было чудовищное совпадение, либо он работал поблизости. Снова эта усмешка, тот же самоуверенный прищур, в котором читалось: «Я выше всяких правил». Мне показалось, что он сейчас тоже заметил меня, потому что посмотрел прямо в мои глаза. Меня сковал паралич.

Что-то в груди зашлось — и я ощутил знакомое «погружение в пустоту». Голова пошла кругом, тело налилось свинцом. И тут — провал.

Я не помню, что происходило в следующие минуты, а может, и часы. Когда я «включился» обратно, то обнаружил себя совсем в другом месте: я стоял в каком-то помещении с низким потолком, зеркальными стенами и яркими лампочками под потолком — оказалось, это тускло освещённый подъезд, подъезд дома, где я никогда не был. Меня бил озноб, а моя губа была разбита. На руках грязь и ссадины. В воздухе пахло сыростью и табаком.

Я огляделся, не понимая: Что я здесь делаю? Как сюда попал? Стены подъезда были исписаны граффити, шаги эхом отзывались где-то выше на лестничном пролёте. Я вышел на улицу и обнаружил, что вообще не представляю, в каком районе нахожусь. Подняв голову, увидел уличную вывеску: «Заведение быстрого питания» с названием, которое никогда не встречал. Судя по плотному потоку машин, я находился недалеко от крупной магистрали. Был уже поздний вечер, или, может быть, ночь.

У меня в кармане завибрировал телефон, в котором уже было несколько пропущенных вызовов и смс от мамы с вопросами «Где ты?». Я не мог ответить — сам понятия не имел, куда делся почти на три часа. Но чувство пустоты после провала смешалось с пугающей ясностью: я почему-то знал, что это связано с ним, с дядей Стасом. Возможно, я увидел его на улице, и что-то во мне моментально «выключилось», увлекая тело в безумный маршрут по городу.

Я кое-как сориентировался и пошёл вдоль дороги, пока не нашёл остановку с подходящим автобусом. Весь путь домой я сидел, тупо глядя в окно на светящиеся витрины, и пытался понять: «Что происходит со мной? Почему я не могу контролировать эти моменты?» В груди зашевелилось болезненное осознание: «Если я не разберусь с призраками прошлого, меня будет швырять вот так, пока я совсем не сойду с ума». Но «разобраться» для меня означало одно: сделать что-то радикальное. У меня не было ни малейшей веры в то, что можно просто пойти к психологу или попросить помощи у матери. Слово «помощь» вызывало во мне злобный смешок. Отец говорил: «Сильный не просит помощи, он её берёт».

На следующий день я пропустил школу и бесцельно слонялся по улицам, стараясь не пересекаться с дядей Стасом, но при этом чувствуя, что всё-таки ищу встречи с ним. Это был странный самодеструктивный порыв: «Мне надо его увидеть… Иначе я не смогу дальше жить, как прежде». Я чувствовал, как моя ненависть к нему постепенно сливается с ненавистью к себе, ко всему, что было.

Под вечер я зашёл в небольшой торговый центр, где в углу висело зеркало — часть какого-то дизайнерского оформления стен. Проходя мимо, я увидел собственное отражение и буквально вздрогнул. Лицо, которое смотрело на меня из зеркала, было перекошено, взгляд — остекленевшим, как у загнанного зверя. А ещё мне почудилось, что там, за зрачками, притаился другой — тот, кто мечтает вырваться.

Я не заметил, как до боли сжал кулаки. Вдруг меня толкнул какой-то прохожий — случайно, торопливо проходя мимо, — и в мой мозг ударила вспышка, как раскалённая игла. В голове раздался крик, надорванный и яростный: «Хватит!» Всё напряжение этих лет рвануло наружу. Я развернулся, схавтил его за воротник и, хоть это был совершенно незнакомый человек, прошипел: «Что, нравится толкаться?» Он отшатнулся, испуганно пробормотал: «Извини, я не хотел». И я отпустил его. Но внутри меня распирало неуемное желание выплеснуть злобу и боль. На кого угодно.

В тот же миг я услышал, как в голове еле слышно начинает смеяться «второй голос». И прежде, чем я успел понять, что делаю, я развернулся к зеркалу и изо всех сил ударил по нему кулаком. Послышался звон расколотого стекла, меня пронзила резкая боль. Осколки посыпались на пол, а на мою руку хлынула кровь. Я отчётливо ощутил, как кровь тёплыми каплями скатывается по коже, впитывается в рукав куртки. И… я не почувствовал сожаления. Скорее, облегчение, как будто вырвал часть яда из себя.

Люди вокруг вскрикнули, одна женщина бросилась ко мне, крича, что нужно вызвать охрану или скорую. Я отшатнулся, глядя на собственное отражение в ещё уцелевшем фрагменте зеркала. Оттуда на меня смотрели совершенно пустые равнодушные глаза. И на миг я ощутил странный мир внутри себя. Я уже не боялся. Мне было всё равно, что люди видят меня с окровавленной рукой.

— Пустите, — бросил я и, обойдя расступившихся людей, вышел на улицу. Рука болела, стеклянные осколки впились в кожу, но мне это казалось таким ничтожным рядом с бурей в душе, что я почти не обращал на это внимание.

Я забрёл во двор какого-то дома, сел на холодные ступеньки подъезда и уставился на руку, с которой текла кровь. Почему-то я смотрел на эти алые ручейки с бесстрастным интересом. Мне пришла в голову мысль: «Кровь — это всего лишь жидкость. Почему люди боятся крови? Потому что она напоминает, как легко всё заканчивается?»

Я понял, что уже не испытываю к себе жалости. Всё, что я чувствовал, — это тихий, вязкий гнев на весь мир и на того человека, которого я однажды знал, на — маленького мальчика, которого так легко было сломать. И теперь в моей голове звучала только одна фраза: «Они не имели права. И никто их не остановил». В глубине сознания вспыхнули образ дяди Стаса, лицо отца, пустой взгляд матери. Я вытер кровь об одежду, и от этого мне стало только холоднее, но внутри — теплее. Я горел, вся эта боль нашла выход.

С того дня меня, похоже, стали сторониться ещё больше. У отца вырвалось короткое замечание, когда он увидел мою перевязанную руку: «Перестань вести себя, как уличный хулиган. Если у тебя есть агрессия — направь её конструктивно». Он не задал ни одного вопроса о том, что случилось, как я поранился. Может быть, его устраивало, что я становлюсь похожим на него: хищным и равнодушным. Мать лишь раз мельком взяла меня за локоть, спросила: «Может, тебе больно? Можно поехать в больницу…». Но я усмехнулся, и она тут же отступила, словно именно такого ответа и ждала.

В школьном коридоре я ощутил, как вокруг меня образуется невидимая зона отчуждения. Шёпотом ходили слухи: «Он псих, кидается на людей, бьёт зеркала». Меня это мало заботило. Я смотрел в лица одноклассников и видел там то ли страх, то ли брезгливое любопытство. Но мне казалось, что самое страшное уже случилось, внутри меня, а снаружи — лишь слабые отголоски.

Однако мне не стало легче. Напротив: после этой вспышки в торговом центре я ощутил, что часть меня умерла, а взамен осталась только пустота. Это было не физическое состояние, а некое глубокое понимание: «Моё детство закончилось, там ничего больше нет. Я не вернусь к тому мальчику, которым был. Я не буду просить защиты, не буду оправдываться». Но вместе с этим куда-то пропало всё живое во мне, даже редкие эмоции, которые ещё теплились. Я почувствовал, что душа словно оглохла и ослепла: я перестал бояться кошмаров, потому что теперь весь мир стал кошмаром, и я в нём — его органическая часть.

В ночных сновидениях я видел себя стоящим среди разбитого зеркала, вокруг валялись осколки, отражающие кровавые пятна. Я смотрел вниз и видел тень — высокую, за моей спиной, которая шевелилась сама по себе. Мне даже казалось, что эта тень смеётся, шепча: «Скоро ты увидишь, кто ты на самом деле». Я просыпался в липком поту, но сердце оставалось спокойным, как в ледяной глыбе.

Разумеется, кульминация этой внутренней бури была близка. Приближались выходные, и я знал, что отец уедет на несколько дней по своим делам. Мать, как водится, будет отмалчиваться где-то в гостиной, глядя в телевизор. Я почувствовал, что должен покончить с невыносимым напряжением, которое роилось во мне, и единственный способ, который мне виделся, — отыскать дядю Стаса.

В тот же вечер я обзвонил несколько городских закусочных и кафе (их телефоны были указаны в интернете — хоть я и не особо дружил с людьми, интернетом пользоваться умел). Я притворялся, что ищу работу или спрашиваю о меню, но главное — хотел выяснить, не работает ли там такой-то повар с таким-то именем. Это заняло пару часов. В конце концов, в одном из кафе мне сказали: «Да, есть у нас сотрудник по имени Станислав. А кто спрашивает?» Я тут же повесил трубку, сердце сжалось.

Под покровом сумерек я отправился к этому месту. На вид это была простая забегаловка быстрого питания в спальном районе. Я сел напротив, на лавочку у маленького сквера, ожидая, когда он выйдет. Было прохладно, моросил мелкий дождь, но я сидел, словно загипнотизированный одной мыслью: «Я увижу его и что-то сделаю». Я не знал, что именно, но понимал: это будет развязкой.

Вскоре из дверей показался знакомый силуэт. Дядя Стас закуривал, кинув на землю спичку. Я видел, как он смеётся с коллегой, что-то рассказывает. Его улыбка показалась мне ещё более мерзкой, чем в тот день в лагере. Когда коллега скрылся, он остался у входа, глядя в телефон. Я встал и медленно пошёл к нему.

Он поднял взгляд, заметил меня и какое-то мгновение смотрел без удивления — он ожидал, что я приду. Потом ухмыльнулся:

— Ну привет, дружок. И что, снова молчать будешь?

Я шагнул ближе, напряжённый до предела. — Почему ты это сделал? — спросил я. Голос звучал тихо, но в нём сквозила сталь. — Что именно? — приподнял бровь он, притворяясь, что не понимает. — Тогда, в лагере… В подсобке… — я не смог договорить, в горле стоял ком.

Улыбка дяди Стаса стала ещё циничнее. Он пожал плечами: — Ерунда. Зато ты стал сильнее, разве нет?

В этот миг во мне взорвалось. Все годы страха, боли, унижения, воспоминания о грязном запахе подсобки и омерзительном прикосновении — всё смешалось в слепой ярости. Мозг закипел, и «второй голос» мгновенно вышел вперёд, застланный мрачным туманом. Я не помню деталей, что произошло в последующие секунды. Я лишь ощущал, как моё тело, словно чужое, сжимает его воротник и толкает к стене кафе. Чувствовал, как он сопротивляется, но я сильнее, проваливаясь в безумие. Слышал свой собственный сдавленный рык: «Ты думаешь, я забыл?!» Видел его широко раскрытые глаза, в которых мелькнула искра страха. И это было так опьяняюще: видеть, что он боится меня.

Я ударил его раз, второй, третий… Сжатым до боли кулаком, с размаху. Слышал его вскрик, чувствовал, как кожа на моих костяшках трескается, как по руке катятся капли крови — его или моей, не разбери. Мне казалось, что всё тело пылает, а рассудок, наоборот, леденеет. В этом столкновении смешались все мои травмы, весь накопленный гнев.

А потом я пришел в себя. Стоял, тяжело дыша, глядя на дядю Стаса, который сидел, привалившись спиной к стене. Его лицо в грязи, на губах кровь, в глазах неподдельный ужас. Люди из кафе выбежали к нам, кто-то схватился за телефон, крича: «Нужно вызвать полицию!» Я понял, что натворил что-то жуткое. Но… внутри себя я чувствовал странную удовлетворённость. Я смотрел на него сверху вниз и думал: «Кто теперь жертва?»

Один из его коллег бросился ко мне, но я лишь отмахнулся и отпрянул назад, точно зверь, который только что накинулся на добычу. Вскоре меня схватили за руки и оттащили, кто-то позвал скорую. Я не сопротивлялся, тело гудело, словно через него пропустили электрический ток. Сквозь пелену слышались возгласы: «Мальчик, тебе нужна помощь?» — «Да это же псих какой-то!» — «Он совсем отбился от рук!» А я всё ещё смотрел на дядю Стаса, который, казалось, пытался что-то сказать, но лишь сплёвывал кровь через пустые отверстия в зубах. Я не испытывал ни грамма сожаления. Лишь спокойствие, будто огромная железная клетка внутри меня лопнула, выпустив зверя. И зверь был доволен. Я наслаждался, запоминая, как он стоял на четвереньках, как висело его ухо и торчали сломанные пальцы. Я ликовал и старался запомнить каждый момент.

Скорая приехала быстро, а полиция — ещё быстрее. Меня отвели в сторону, записывали данные. Я почти не реагировал, чувствуя оглушающую пустоту. Наконец раздались тревожные голоса:

— Парень, ты можешь объяснить, что произошло? — Он напал на меня, — невнятно проговорил дядя Стас, кривясь от боли. — Он… Он неадекват…

Но что-то внутри меня словно говорило: «Наконец-то». Ведь до этого никто не знал, кем он был на самом деле. Может, теперь хотя бы кто-то додумается, почему я его бил? Но вряд ли: если бы я рассказал всю правду, мне бы всё равно не поверили. Да и не знал я, захочет ли кто-нибудь разбираться с историей многолетней давности, где нет свидетелей, нет доказательств, а есть только травмированный мальчик и его воспоминания.

Полицейский что-то спрашивал у меня, но я лишь повторял: «Я не знаю, как всё получилось. Я потерял над собой контроль». Мне было плевать на возможные последствия. В голове урчало одно: «Я отомстил». Может, недостаточно, но я сделал шаг, который считал невозможным. И, что пугающе, я почти не ощущал страха перед законом. Я уже переступил черту, и пути назад нет.

Меня забрали в участок, оформили бумаги, вызвали отца. Я помню его безэмоциональный вид, когда он вошёл в кабинет. «Что за ерунда? Ты подрался до крови в каком-то кафе?» — в его голосе было больше презрения, чем заботы. Мать не появилась. Сидя за столом, я заметил свою отражённую тень на стене, и внутри пронеслось: «Это всё — итог твоего „воспитания“, папа. Ты хотел хищника — получай».

В тот момент, пока полицейские делали перерыв в допросе, я сидел один в комнате для оформления протоколов. В висках пульсировала кровь, на руках, хоть и вытертых наскоро, всё ещё были видны тёмные разводы засохшей крови. И я не чувствовал вины. Никакого раскаяния. Напротив, меня захлёстывало такое спокойствие, что я сам пугался его: «Что со мной?»

Однако в глубине сознания тихо но убедительно звучалислова: «Дальше всё будет только хуже. Мы с тобой пересекли грань». И я понимал, что это правда. Я уже не мог вернуться к прежнему жалкому существованию. Кто-то внутри меня повернул рубильник, и теперь я либо погружусь в ещё большую тьму, либо меня остановят. Но кто?

Там в полицейском участке, я впервые вспомнил о далёком понятии «человечность». Но лишь на секунду. Потом снова пришла мысль о собственной правоте: «Он заслужил. Я сделал то, чего боялся много лет. И это было честнее, чем снова притворяться, что со мной всё в порядке».

Когда меня спросили, не хочу ли я юридической помощи или помощи психолога, я усмехнулся: «Нет. Зачем?» Ведь в душе я уже воспринимал мир, как поле битвы, где я смело начал атаку. И пока я сидел там, ощущая холод стула и едкий запах табачного дыма, понимал: что-то во мне умерло, но в то же время что-то родилось. Я перестал воспринимать себя как «ребёнка, который страдает». Теперь я ощущал себя кем-то, кто может страдать, но умеет и отвечать. И за это я был готов заплатить любую цену.

Несколько часов спустя меня, уставшего и молчаливого, отпустили под расписку об административном нарушении. Дядя Стас, по словам полицейских, отделался переломом пальцев и носа, и парой разбитых зубов и сломанных рёбер. Всё шло к тому, что он мог подать на меня в суд за побои. Но в тот же вечер, видимо, узнав моё полное имя и адрес, он внезапно отозвал претензии, заявив, что «не хочет затевать судебный процесс с семейкой психов». Возможно, он и сам понимал, что, если дело будет раскручиваться, всплывут старые подробности о нём. К тому же могло стать известно, что у него не всё чисто в прошлом с работой, а, может, он просто счёл меня слишком опасным. Как бы там ни было, меня не стали привлекать к уголовной ответственности, обошлось лёгкой статьёй об административном нарушении и «профилактической» беседой.

А я понял: теперь нет пути назад. Этот конфликт, кровь на моих руках, победный ужас в глазах обидчика — всё это стало моим новым воспоминанием. И я вдруг испугался не наказания, не отцовского гнева, а того, как легко мне далось это насилие. Словно вся моя жизнь готовила меня к этому моменту, и теперь, когда я совершил шаг, я почувствовал лишь освобождение и покой. Но вместе с покоем пришло понимание: с этим можно жить дальше. А если можно, то, что помешает мне повторить это, когда снова возникнет зло, которое надо искоренить?

Той же ночью, оставшись в своей комнате, я уставился в потолок и подумал: «Если эта тьма — не болезнь, а форма правды? Может, всё, что я забыл, заслуживало быть уничтоженным вместе со мной?» И мне стало страшно — но совсем не так, как раньше. Скорее, я боялся собственной свободы. Никто уже не контролировал меня. Никто мне не был нужен. И в этой бескрайней пустоте, к которой я шёл так долго, я почувствовал что-то похожее на торжество.

ГЛАВА IV. СПУСК — СТАНОВЛЕНИЕ

Когда мне исполнилось семнадцать, после того памятного «срыва» в кафе, я уже не мог жить так, что ничего не произошло. Вся внутренняя чернота, что зрела годами, прорвалась наружу и, казалось, утвердилась во мне как нечто неизбежное. Я осознавал, что стал не «просто хулиганом» или «очередным трудным подростком» — нет, я перешагнул границу, где физическое насилие перестало быть для меня запретным. В то же время я чувствовал болезненную ясность: у меня внутри прорисовался второй я, который принимал решения, когда я колебался. И с каждым днём я всё больше склонялся к тому, чтобы отдавать этому «другому» контроль над собой.

Я шёл по своему пути, как в тоннеле без света, где меня уже не пугала темнота. Напротив, я ощущал, как с каждым шагом моя личность растворяется в этом вечном сумраке, а взамен я обретаю чёткую и холодную силу. И мне это нравилось.

Время после драки с дядей Стасом стало для меня периодом странной трансформации. Я словно вдруг увидел, что могу действовать не только через физическую агрессию, но и через манипуляцию. Ещё в детстве отец внушал мне догмы: «Людьми можно управлять, если не показывать им своих чувств». Но теперь я воспринял его уроки глубже — ведь у меня внутри сформировалось настоящее презрение к слабости. А самое ужасное: мне начало нравиться видеть, как другие теряются и пугаются, когда я веду себя хладнокровно.

Я стал упражняться в «чтении» людей. На уроках в школе мог долго смотреть на учителя, отмечая, как у него изменяется интонация и взгляд в ответ на мои незаметные провокации: достаточно ли, чтобы я задал странный вопрос или промолчал тогда, когда положено ответить. Я наблюдал, как в глазах собеседника пробегает дискомфорт, растёт раздражение или страх — и это давало мне ощущение контроля. Иногда я заговаривал с одноклассниками о том, что «все мы смертны» и что «боль — это всего лишь инструмент», — не в лоб, скорее вскользь, но видел, как они отшатываются от моих слов, не зная, что ответить. Кто-то считал меня чудаком, кто-то — больным на голову, но от этого я внутренне только усмехался: они не понимали, что всё это — игра, в которой я учусь властвовать над их эмоциями.

Дома я всё чаще уединялся в своей комнате, а отец перестал меня донимать своими речами — он, вероятно, был доволен результатом «воспитания»: я уже не демонстрировал слабости, не жаловался, не просил. В редкие моменты, когда мы пересекались в коридоре, он мог кинуть фразу: «Погляди ка, ты уже не маленький». И в его голосе звучала некая усмешка, словно он гордился, что вырастил «достойного наследника» своей бесчувственности. Мать вела себя всё так же отрешённо. Однако иногда я ловил её на том, что она смотрит на меня украдкой, с испугом, словно понимает, что я стал кем-то другим, совсем чужим. Но она молчала, как всегда. Нередко я замечал её с застывшими глазами, сидящей перед телевизором, который транслирует новости о преступлениях и трагедиях, — а у неё на лице ни тени реакции. В этом мы становились похожи: безэмоциональные, отгороженные от мира.

И всё-таки некий «инстинкт» внутри меня порой шептал: «Берегись отца. Он — такой же хищник. Если столкнётесь лбами, неизвестно, кто победит». Возможно, это было неожиданное предупреждение, исходившее от моей детской части, которая когда-то беспомощно жалась в углу. Но я успокаивал себя мыслью, что теперь я не уступлю ему, если дойдёт до конфликта. Я ведь уже знал вкус победы, когда другой человек боится тебя. И в этом «знании» я видел свою растущую силу.

Порой во мне вспыхивали обрывки чувств или воспоминаний: какой-то маленький мальчик, дрожащий в тёмной подсобке, вонь гнилых овощей, голос, что-то шепчущий над ухом. Эти воспоминания вызывали физическое отвращение, так что мне хотелось снова их затолкнуть вглубь. Но теперь я уже не тревожился за то, что память «выключается» сама. Я сознательно отпускал контроль: позволял второму голосу брать верх. Ведь когда он приходил, я становился настолько бесчувственным, что любая боль отходила на задний план. В такие мгновения я мог спокойно думать о насилии, смерти, расплате — и не содрогаться. Напротив, меня это завораживало.

По ночам я то и дело видел себя с кем-то, кто стоял рядом во тьме: я не мог различить его лица, но слышал, как он говорит: «Отдайся мне. Со мной не будет больше страха». И я просыпался в холодном поту, понимая, что на самом деле я уже согласен. Мне было легче жить, когда я погружался в эту тень, чем постоянно сражаться с кошмарами.

В дневнике, который я продолжал вести, всё чаще появлялись записи, сделанные не мной. Угловатый почерк, резкие фразы, наполненные отчуждённой логикой:

«Они любят слабых только для того, чтобы потом разрушать их». «Чтобы не бояться, нужно принять, что никто не поможет тебе». «Власть — это когда тебя не интересует, что чувствует другой».

Я читал эти строки и понимал, что всё больше соглашаюсь с ними. Меня перестало волновать, что «мой» голос становится лишь частью этой более холодной сущности. Я добровольно выбрал растворение в собственной тьме — лишь бы не вернуться к роли забитого мальчишки.

Прошло ещё несколько месяцев, и мне исполнилось восемнадцать. Я формально стал совершеннолетним, и в тот же момент почувствовал, как выпустили на волю зверя без цепей. Отец всё меньше контролировал меня, занятый своими делами, а мать уже и не пыталась даже смотреть в мою сторону. В школе я доучивался кое-как, понимая, что дальше, наверное, всё равно не собираюсь в институт по обычной схеме. Мне казалось, что обычная жизнь — не для меня. Внутри я кипел идеями о том, что люди вокруг живут слишком спокойно, не понимая, какая бездна скрыта под их «нормальностью».

Однажды вечером я задержался в городском сквере. Я заметил там мужчину, который на кого-то кричал — видимо, на свою жену или подругу. Он тащил её за руку, а она умоляла его отпустить её, пыталась вывернуться. Они были в нескольких шагах от меня, но из-за сгущавшихся сумерек их почти никто не видел. Я приблизился, вглядываясь в его лицо: нечто в выражении глаз и презрительной полуулыбке напоминало мне об отце или даже о дяде Стасе, обо всех, кто когда-либо бил и унижал меня. Внутри меня поднялся гнев, и пелена ненависти застилала мне глаза.

Я слышал его гневные слова, полные угроз и издёвок, а она всхлипывала. Он схватил её за волосы, шипя: «Сама виновата, что довела меня». На секунду я представил, как девять лет назад я тоже стоял перед человеком, сжимавшим мою шею, вырывавшим из меня силу. И внезапно тот же импульс, который толкнул меня на дядю Стаса, вырвался из глубин сознания — но в этот раз я ощутил что-то большее, чем жажду ударить. Я ощутил потребность… «очистить» мир от таких, как он. Перед глазами промелькнула идея: «Он заслуживает смерти. Он — обычный насильник, который считает себя безнаказанным».

Внутренний голос прошептал: «Разве нам мало одной мести? Ты можешь спасти её, убрав его из её жизни. Точно так же, как никто не убрал из твоей». И я почувствовал, что во мне нет ни страха, ни колебаний. Только ледяное спокойствие и решительное намерение.

Я подошёл к ним со стороны его спины. Мужчина не заметил меня, занятый тем, чтобы заламывать руку девушке. Она, похоже, потеряла надежду на помощь — до тех пор, пока не увидела меня. Её глаза расширились, словно умоляя: «Помоги!» Но я уже был решительно настроен: никаких слов, предупреждений, просто вытащил из кармана раскладной нож (раньше я носил его для «защиты», после столкновений во дворах).

Дальше — странная ясность. Я услышал его злобный окрик: «Чего тебе надо?!» И тут же сделал резкое движение — короткий, точный удар лезвием в спину, чуть ниже лопатки. В тот момент я действовал так, как если бы много раз тренировал этот приём. Может, «второй голос» руководил мною, или я сам был им. Мужчина вздрогнул, отпустил руку девушки, попробовал обернуться, но я ударил снова. Я не думал о том, что совершаю убийство: я видел только образ насильника, которого нужно уничтожить. Ненависть, вспыхнувшая во мне, придавала сил.

Он медленно осел на колени. Её волосы выскользнули из его руки. Я отступил на шаг, тяжело дыша. Девушка отшатнулась, прикрыла рот рукой, не издав ни звука. Она видела кровь, темнеющую на его спине, стекающую по рубашке. Может быть, её хотелось бы закричать, но она не смогла. Я смотрел на всё это равнодушно, как на сцену из фильма. Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что он уже не поднимается, судорожно хватая воздух.

Едва слышно я сказал самому себе: «Вот и всё»». И ничто внутри меня не дрогнуло. Никакой паники, никакого раскаяния или ужаса от содеянного. Скорее, я ощутил… философскую отстранённость, словно всё это было неизбежно. Мерзкое, пропитанное страхом и гневом «искупление» за ту боль, которую мне так часто приходилось испытывать.

Девушка, похоже, осознав, что произошло, начала отступать, всхлипывая: «Господи… ты… убил его?» Мне на секунду захотелось сказать что-то ободряющее, но тут «второй голос» жёстко пресёк это. «Сейчас не время для жалости», — сказал он во мне. Я лишь устало бросил ей: «Он получил по заслугам. Беги». И она, разумеется, убежала — или, скорее, понеслась прочь, не разбирая дороги.

Я остался на месте, вглядываясь в тело мужчины. Он хрипел, почти не двигаясь. Мне было всё равно, будет ли он жить ещё несколько минут или уже умирает. Я чувствовал внутреннюю уверенность: «Он не выберется». На меня ничто не давило: ни жалость, ни мысль о полиции. Я был поглощён странным чувством, похожим на молчаливую победу. Потом, очнувшись, я смахнул нож о край куртки, сложил и спрятал в карман. Сердце билось ровно, без судорожной скачки. Мысли были ясными: «Нужно уйти».

Я двинулся прочь, огибая клумбы и лавочки, направляясь к противоположному выходу из сквера. Когда я пересёк улицу, увидел вдали автомобили, людей, оживлённое движение. Но всё это казалось отрезанным от меня невидимой стеной: «Они не знают, что там произошло. И им нет до этого дела». Меня вдруг охватило спокойствие, какого я не испытывал никогда прежде. Я понял: это и есть та свобода, которой я искал. Свобода делать то, что считаешь правильным (или необходимым), не ожидая спасения от кого-то другого и не страшась последствий.

В ту ночь я почти не спал, но это было не из-за чувства вины. Скорее, я весь горел от адреналина и какого-то странного ликования. Я сидел в своей комнате, слушал тихие шаги матери за стеной, и думал: «Я только что убил человека, а никто в этом доме не догадывается, что произошло». Через окна пробивался тусклый свет уличных фонарей, и я видел собственную тень на полу. Тень, которая больше не была тенью загнанной жертвы. Это была тень хищника, сумевшего взять реванш.

На следующий день я узнал из новостей, что в городском сквере было найдено тело мужчины: «Ножевые ранения, преступник скрылся, полиция ведёт розыск свидетелей». Слова диктора звучали безжизненно. Но я знал: этим «преступником» был я, и я не чувствовал никакого страха перед вероятностью поимки. Может быть, потому что где-то в глубине был готов ко всему. «Если меня поймают — значит, так тому и быть». Но я не верил, что они на меня выйдут. Девушка могла описать мой внешний вид, но, скорее всего, она была в шоке и вряд ли запомнила детали. А я ушёл достаточно быстро, не засветившись на камерах.

Сидя над этими мыслями, я написал в дневнике, но теперь уже от своего лица, обращаясь к тому «другому» внутри:

«Ты говоришь, это выбор. Но у меня его не было. Вы мне подарили боль, как будто она должна была стать моим Богом. Я с детства впитал насилие. И если теперь я даю ему выход — так кто виноват? Я — чудовище? Но вы делали из меня чудовище все эти годы. Разве не мать, равнодушная и безучастная, научила меня, что никого не волнует моя боль? Разве не отец, со своим холодным превосходством, втолковывал мне, что есть только сильные и жертвы? Разве не тот повар, что отобрал у меня детство, показал, что в мире нет пощады для слабых? И разве не общество, которое закрывало глаза на слёзы мальчика, когда он боится вернуться домой, сделало из меня зверя?»

Я писал и чувствовал, как слова пульсируют яростью. Но при этом я не ощущал себя жалким: я уже принял свою сущность. Я с горькой насмешкой осознавал, что все эти мысли звучат, как у героя Достоевского, который пытается оправдаться перед самим собой. Но, в отличие от Раскольникова, во мне не было ни раскаяния, ни бури противоречий — лишь констатация факта: «Меня создали таким, и я наконец-то стал самим собой».

В конце записи я вывел почти каллиграфически аккуратно:

«Мне подарили эту боль — теперь я её вернул. И пусть дальше всё будет так, как случится».

Заперев дневник в ящик, я долго сидел в полутьме комнаты, прислушиваясь к дыханию ночного дома. Внутри меня вдруг проносились обрывки слов: «Судьба или выбор? Может, всё вместе. Я свободен в своей тьме, потому что однажды меня туда вытолкнули. И теперь ни один лучик света не заставит меня пожалеть о том, что я стал тем, кем стал».

В тот момент я окончательно принял, что моя личность — это единство «меня» и моего холодного «двойника». Между нами, больше не было борьбы. Мы говорили одним голосом. И этот голос утверждал: «Ты имеешь право решать, кто живёт, а кто умирает, если видишь зло. Слабость уже не имеет над тобой власти».

Вечер следующего дня застал меня в одиночестве, разглядывающим нож — тот самый, которым я совершил моё первое преднамеренное убийство. Раньше мне казалось, что подобный поступок вызовет у меня ужас, преследующие кошмары, дрожь перед законом. Но реальность оказалась иной: я чувствовал, что приобрёл нечто важное, чего мне не хватало всю жизнь — ощущение полной автономии и способности действовать согласно внутренним импульсам. Да, я понимал, что обычные люди назвали бы это жутким безумием, преступлением. Но мой разум уже стоял выше их понимания о «нормальности».

На ум пришли строки из Достоевского, где герой разрывается между моралью и потребностью доказать себе, что он «не тварь дрожащая, а право имеет». Я поймал себя на том, что не ощущаю никакого «разрыва». Мне не нужен никто, чтобы признать моё право. Я взял это право, и мне достаточно.

«Я не рождён для этого… но я стал этим. И кто теперь виноват?»

Я мог бы ответить: «Все вы». Но на самом деле виновных искать уже бессмысленно. Я перешагнул грань, и теперь мой путь лежит к дальнейшей тьме. Сомнения растворились. Теперь был лишь я — и тот холод, который впервые принёс мне спокойствие.

ГЛАВА V. ФИНАЛ — ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

К тому моменту, когда я покинул школьные стены (а точнее, убежал от них, не желая ни выпускного вечера, ни формальных прощаний), во мне уже укоренилось сознание, что я — совсем другая сущность среди этих «обычных» людей. Я пропитался собственным холодом и хищным спокойствием. Мне было неважно, что именно обо мне думают окружающие, или чем я займусь в ближайшем будущем: главное, я чувствовал свободу жить по своим правилам, без оглядки на осуждение или страх наказания. И в этом состоянии безразличия и внутренней отрешённости я сделал последний шаг к тому, чтобы стереть остатков человеческой привязанности и окончательно превратиться в того, кто готов убивать, если это необходимо для сохранения своей внутренней тишины.

Незадолго до своего восемнадцатилетия я неожиданно встретил человека, который, как я понял позже, пытался мне помочь по-настоящему. Его звали Сергей Николаевич — он был социальным работником или, точнее, психологом-волонтёром, сотрудничавшим с одной из городских неправительственных организаций по поддержке молодёжи в трудных семьях. Когда-то в школе он проводил групповые тренинги, рассказывал о «пути к личностному росту», говорил, что «у каждого есть право на достойную жизнь, несмотря на травмы детства». Тогда я лишь мельком видел его — не особо обращал внимания. Но однажды, когда уже учился в выпускном классе, он отыскал меня в коридоре и предложил поговорить.

— Я замечал тебя ещё в прошлом году, — сказал он, когда мы сели на скамейку во внутреннем дворике школы. — Ты казался мне… замкнутым и весьма встревоженным. Извини, если ошибаюсь, но у тебя дома проблемы?

В тот момент я лишь насмешливо хмыкнул. «Проблемы?» — переспросил я и посмотрел на него так, как умел теперь: спокойным, пронзительным взглядом, под которым люди обычно начинали чувствовать себя неуютно. Сергей Николаевич выдержал мой взгляд и тихо добавил:

— Я давно работаю с ребятами из семей, где присутствует насилие или эмоциональное подавление. Если ты хочешь, я могу как-то тебя поддержать. Выслушать, подсказать, куда обратиться… Если это ещё не поздно.

Часть меня, которая уже тогда была почти целиком погружена в равнодушие, хотела отмахнуться. Но в глубинах сознания оставался крошечный обломок прежней личности, который когда-то мечтал, что кто-нибудь протянет руку помощи. По инерции я сказал: «Может быть, позже». И ушёл, не прощаясь.

Спустя пару недель он снова меня нашёл, уже вне школы, и предложил «просто посидеть в кафе и поговорить». Я понятия не имел, зачем даю ему эту возможность. Возможно, любопытство — «Что, если есть человек, который попытается вытащить меня из пропасти?». Или, может, я хотел убедиться, что это бессмысленно. Мы сидели в дешёвом привокзальном кафе, и он рассказывал о своей работе, о случаях, когда ребятам удавалось уехать из жестоких семей, получить жильё и начать новую жизнь. Я слушал молча и всё время чувствовал внутренний сарказм: «Как ты не понимаешь, что я уже не тот, кому можно помочь?»

Но в один из моментов Сергей Николаевич вдруг внимательно посмотрел мне в глаза и сказал:

— Я не знаю, через что ты прошёл, но чувствую, что это было очень больно. Понимаю, тебе трудно довериться. Если захочешь, просто знай: есть люди, готовые выслушать.

Это прозвучало так искренне, что я на миг потерял своё равнодушие. Захотелось чуть ли не накричать: «Где вы были все эти годы? Когда мне надо было, никто не пришёл!» Но я лишь сжал кулаки и, ничего не ответив, встал и ушёл. И всё-таки эта встреча оставила во мне странный осадок. Сергей Николаевич показался мне не похожим на тех, кто просто «делает вид», что заботится. Его взгляд говорил о глубоком сочувствии, которого я давно не видел в чужих глазах.

Шли месяцы. Я уже покинул школу (формально мне выдали аттестат, и на том спасибо). Начал подрабатывать то в одном месте, то в другом — ночным грузчиком, курьером. Отец не возражал: «Делай, что хочешь, лишь бы не позорил меня своим бездельем». Мать смотрела на меня, как на фантом, что давно не имеет к ней отношения.

И тут в моей жизни снова объявился Сергей Николаевич. Он нашёл меня через знакомую учительницу, разыскал мой номер и позвонил. Сказал, что хочет серьёзно поговорить. В голосе чувствовалось напряжение. Я нехотя согласился встретиться в парке, в выходной день.

Когда мы сели на лавочку среди редких прогулочных аллей, он начал осторожно:

— Мне поступила информация, что ты… какое-то время назад был замешан в конфликте, где пострадал человек. И что у тебя были проблемы с агрессией. Прости, что я лезу в личное, но я переживаю.

Я поджал губы, сверкнул на него взглядом. Кто-то что-то ему рассказал или намекнул про мои драки. Не исключено, что упомянули и тот случай с дядей Стасом. «И что?» — процедил я, как бы говоря: «Какая тебе разница?»

— Ты можешь не доверять мне, но я правда хочу помочь. Если ты чувствуешь, что у тебя внутри пустота и злость, это не делает тебя плохим человеком. Просто… возможно, тебе нужна реабилитация, психологические сессии, помощь. Я могу организовать консультации бесплатно, — продолжал он, стараясь говорить максимально спокойно.

Я засмеялся коротким, злым смешком. «Реабилитация? Сессии?» В голове уже звучал мой «второй голос», который холодно насмехался: «Поздно, дружок. Он опоздал на несколько лет». Но Сергей Николаевич, видимо, не понимал, с чем имеет дело. Он видел во мне травмированного подростка, который ещё поддаётся «лечению». Мне вдруг стало любопытно: а что, если я открою ему правду? Как он отреагирует?

— Скажем, у меня… — я сделал паузу, разглядывая его реакцию, — …были ситуации, когда я избивал людей. И даже… более серьёзные вещи. Я знаю, что это против закона, против морали. Но мне не жаль.

Я ждал, что он вздрогнет, возмутится или хотя бы попытается отстраниться. Но он лишь побледнел и, сжав ладони, чуть наклонился вперёд:

— Ты — не монстр. То, что ты поступал жестоко, часто бывает следствием травмы. Если ты не чувствуешь раскаяния, значит, боль внутри всё ещё не отпущена. Позволь специалистам помочь тебе пережить это иначе. Пока ещё есть шанс…

Я видел в его глазах сочувствие, смешанное с реальным страхом. И это ощущение — что человек боится, но всё равно пытается тянуться ко мне с добром — было настолько чужим моему опыту, что я едва не отшатнулся. Во мне боролись два импульса: выдрать из него это «сочувствие», чтобы доказать, что оно бессмысленно, или… вдруг отступить, дать ему шанс выговориться?

В итоге я снова бросил короткую фразу: «Не нужна мне ничья помощь». И встал, собираясь уходить. Но в тот раз Сергей Николаевич не отступил. Он вскочил, догнал меня, схватил за плечо. Я резко развернулся и схватил его за кадык. И тут он заговорил осипшим голосом:

— Я слышал о смерти человека в сквере. И кое-кто упоминал, что видели там подростка, похожего на тебя. Понимаешь? Это уже не просто драка. Если это сделал ты, то ты ставишь крест на своей жизни… Заклинаю, не молчи. Я могу договориться с адвокатами или, если ты невиновен, помочь снять подозрения.

Он смотрел мне в лицо, и я вдруг ощутил, как по спине пробегает ледяная волна. «Откуда ему это известно?» Значит, кто-то действительно видел меня и болтал знакомым, а в итоге слух дошёл до Сергея Николаевича. Возможно, никакой конкретной улики нет, просто слухи. Но сам факт, что он копал в мою сторону, знал про убийство… это меня мгновенно завёл в режим опасности. Мои глаза, должно быть, потемнели от внутренней вспышки. Я вырвал плечо из его хватки и отпустил его шею и прошипел:

— Не смей вмешиваться. Это не твоё дело.

Он сник, но не хотел сдаваться:

— Я не хочу сдавать тебя в полицию. Я хочу, чтобы ты спасся. Я вижу, как ты страдаешь. Ты можешь отрицать, но… не делай этого.

Я не стал слушать дальше. Молча развернулся и ушёл, слыша, как он кричит вслед: «Позвони мне хотя бы! Я готов говорить, когда захочешь!» Всё внутри меня колотилось, но я ощущал не панику, а… злость: он проник слишком глубоко, слишком близко к моей тайне. И если он вздумает продолжать, то… придётся принимать меры. Возможно, я впервые понял, что реальная опасность не только в копах, но и в людях вроде него, кто из лучших побуждений может меня «сдать» или сорвать мою анонимность.

После той встречи у меня появилось ощущение, что Сергей Николаевич что-то предпримет: попытается вывести меня на откровенность, «раскрутить» на признание в убийстве. А значит, он мой потенциальный враг, даже если сам он считает себя другом. Я старался держаться в тени, не задерживаться в людных местах, избегать его звонков. Переехал из родительского дома в дешевую съёмную комнату на окраине. Работал курьером, часто по ночам. В голове твердила одна мысль: «Если он продолжит искать меня, я должен буду… заставить его замолчать».

Периодически я видел его номер на экране телефона, но не отвечал. Приходили смс: «Я беспокоюсь о тебе. Дай знать, всё ли в порядке». Я игнорировал. Однако в душе всё активнее шипел холодный голос: «Ты не можешь позволить, чтобы он и дальше лез в твою жизнь. Он уже знает слишком много». И я понимал, что рано или поздно мне придётся решать этот вопрос.

Тем временем у меня начались новые вспышки «провалов». Однажды я очнулся ночью в каком-то дворе, сжимая окровавленный камень. Передо мной валялся бездомный кот с проломленным черепом. Я почувствовал омерзение к самому себе, но… тут же накрыло бесстрастие. Видимо, во время «отключки» я сорвал злость на несчастном животном. И мне стало ясно: я снова потерял грань.

В дневнике появились надписи:

«Тень усиливается. Я не могу контролировать даже малую вспышку. А что будет, если кто-то реально вздумает меня преследовать?» «Мне страшно и спокойно одновременно. Я знаю, что могу сделать всё, что захочу, — и это страшит».

Эти разрывающие противоречия привели меня к тому, что в очередной раз я провалился в туман памяти. Очнулся в собственной комнате под подушкой, дрожа, с истёртыми костяшками рук, словно где-то дрался. Но на сей раз я действительно не помнил ничего о последних часах.

Через неделю, когда я уже не отвечал на звонки даже матери (которой вдруг понадобилось узнать, жив ли я), случился решающий «провал». Я проснулся вечером, хотя должен был быть на работе. В комнате царил полумрак, в окне плакали дождевые потёки. Я сидел на полу, прислонившись к стене, голова раскалывалась. Одежда на мне была грязная, в пятнах, которые напоминали бурые разводы засохшей крови.

Я испугался, но в то же время ощутил ледяное равнодушие: «Что я сделал на этот раз?» В отчаянии я с трудом поднялся, прошёл в тусклую прихожую, где висело квадратное зеркало. Включил блеклую лампу над головой и посмотрел на своё отражение. То, что я увидел, — выбило остатки почвы из-под ног. Лицо было осунувшееся, тёмные круги под глазами, но самое жуткое — взгляд. Это не был взгляд человека, которого я знал всё детство. Там затаилась какая-то мёртвая пустота, и одновременно некая хищная оживлённость, словно в зеркале смотрит зверь.

— Я… это он? — прошептал я, прикасаясь к отражению. — Или он — это я?

Голос дрожал. Я вспомнил все встречи со «вторым голосом», все те моменты, когда я отдавал ему штурвал. Слились в голове картинки: дядя Стас, изуродованное тело в сквере, проломленный череп кота, кровь на моих руках. И вдруг я понял, что не различаю, где в этих поступках была моя воля, а где — воля «другого». Мы смешались. Я уже не мог определить, когда я «включаюсь» и когда «выключаюсь».

Внутренний голос шептал: «А какая разница? Всё это ты». Но часть меня выла: «Нет, это не я, это чужая сила, порождённая болью детства…» Я почувствовал, как по щеке катится слеза, но тут же вытер её, потому что не понимал, чем именно была эта эмоция. Горе? Гнев? Ужас перед собой?

— Где начинается тот, кто страдал, и заканчивается тот, кто убивает? — тихо задал я вопрос отражению. Конечно, ответа не было. Лишь пустые глаза с резким блеском. И тогда до меня дошло: я уже не могу вернуться к прежнему себе, а значит, пора довести всё до конца. Я готов вырезать последний кусок своей прежней личности, чтобы не мучиться вопросами.

На следующий день я снова получил от Сергея Николаевича сообщение: «Я хочу увидеть тебя. Это срочно». Я понял: он не отстанет, пока мы не поговорим. Либо он решит пойти к копам, если ещё не пошёл. Хотя у меня всё так же не было прямых доказательств, что именно я убил человека в сквере, — но если он продолжит ворошить это, то рано или поздно отыщет какую-то ниточку.

Я позвонил ему: — Хорошо. Где встречаемся?

Мы условились возле какого-то административного здания, чуть в стороне от оживлённой улицы. Я пришёл с мыслью: «Если он не угомонится, придётся… убрать его». Да, я понимал, что говорю о потенциальном убийстве единственного человека, который хоть раз хотел мне искренне помочь. Но мой голос внутри уже приговаривал: «Только так мы сохраним тишину».

Когда я подошёл, Сергей Николаевич выглядел взволнованным. В руках он сжимал папку с бумагами. Едва мы поздоровались, он сказал:

— Послушай, я… Я всё думал, что смогу помочь тебе без привлечения внимания, но… (он тяжело вздохнул). Мне говорили, что в последнее время ты стал просто исчезать, связываться с опасными людьми… Я боюсь, что ты совершишь что-то непоправимое. Или уже совершил.

Он вынул из папки листы, на которых были распечатки с новостных сайтов: заметки о «неизвестном убийце в городском сквере», сводки о нападениях. Какая-то неясная аналитика, возможно, слухи с форумов. Он хотел показать мне, как всё это может прийти к тому, что меня вычислят. И при этом умолял меня сдаться добровольно, лечь в психиатрический центр — «мол, тогда у тебя будет шанс не угодить за решётку, а получить лечение».

— Ты ведь не хочешь провести всю жизнь в тюрьме… Или стать серийным преступником, которого застрелит полиция? — с отчаянием произнёс он. — Я знаю, у тебя была ужасная жизнь, но… ещё не поздно остановиться.

Я видел его дрожащие губы, слышал в голосе неподдельную тревогу. И поймал себя на мысли: «Вот оно. Вот настоящая попытка спасти мою душу». Но внутри меня уже не было места этим разговорам. Холодное осознание: если он вздумает меня «сдавать», всё закончится. И я не позволю.

Словно ощущая моё напряжение, Сергей Николаевич сказал: — Я не хочу никого сдавать. Но если ты продолжишь молчать, мне придётся… обратиться к властям, понимаешь? Я не могу жить, зная, что ты можешь снова кого-то ранить.

Это был последний удар. Я понял: он точно не остановится. И тогда во мне щёлкнул рубильник, как бывало прежде. Я сделал вид, что мне плохо, пошатнулся, и он бросился ко мне, чтобы поддержать. В этот момент я молниеносно выхватил свой нож, который всегда таскал в кармане, и всадил ему лезвие в бок. Он охнул, глядя мне в глаза со смесью ужаса и недоверия.

— Прости… — выдохнул я почти шёпотом. И этот шёпот на самом деле был обращён не к нему, и к самому себе. Я не чувствовал ненависти к Сергею Николаевичу — наоборот, я понимал, что он, возможно, единственный, кто не хотел мне зла. Но я не мог позволить, чтобы он всё испортил.

Он схватился за бок, зашипел от боли, глаза наполнились слезами. Рот искривился в молчаливом вопросе: «Почему?..» И я поразился тому, что почти ни чего не чувствую. Никакого взрыва эмоций, лишь холодное желание: «Он должен замолчать». Я толкнул его к стене здания, чтобы он не привлёк внимание, и нанес ещё один, более точный удар. Тело обмякло, он начал оседать на землю, пачкая папку бумаг своей кровью. Я зачем-то наступил ему ногой на горло. Он клокотал там внизу и шипел, а я как бы регулировал эти звуки своей ногой и меня это интересовало.

В этот момент мне показалось, что время замедлилось. Я слышал отдалённый шум машин, разговоры людей где-то на главной улице, но не видел никого рядом. Судьба, как всегда, давала мне возможность скрыться. А я смотрел на Сергея Николаевича, который с ужасом и непониманием смотрел на меня. В этот миг я различил, как он пытается прошептать: «Ты… не… такой…» — но силы его покинули, и голова безвольно опустилась.

Я отпрянул, сердце колотилось. В мозгу стучало: «Ты убил его, единственного, кто пытался тебя спасти». И тотчас холодный голос ответил: «Зато ты сохранил тишину внутри. Больше никто не полезет к тебе с моралями».

Слепая ярость, паника и удовлетворение смешались воедино. Я понимал, что уже не могу оставаться здесь — нужно уходить. В захлёстывающем адреналине я сжал рукоять ножа, выдернул лезвие из его тела и побежал через пустырь за зданием, всеми правдами и неправдами ускользая от возможных свидетелей. Это была точка невозврата: убить того, кто хотел мне добра, ради сохранения собственной пустоты.

Следующие дни прошли в тумане. Я узнал из новостей, что найдено тело мужчины, работавшего в социальной сфере. Подозревается, что он стал жертвой нападения возле административного здания. Никто не видел точной картины. Камеры в том районе оказались сломаны, или записи были недостаточно чёткими. Власти начали расследование, но у них не было зацепок. Я не сомневался, что рано или поздно ниточка может привести к моему имени. Тем более Сергей Николаевич мог упомянуть мой образ и данные, если кому-то рассказывал о своих планах.

Я понял, что в родном городе мне оставаться нельзя. Слишком много крови и подозрений. Да и что меня здесь держало? Семья? Она давно перестала для меня существовать. Друзья? Я никогда их не имел в полном смысле. Отец мог бы сделать вид, что не знает, где я. Мать могла бы снова уйти в своё безразличное молчание. Так что я просто исчез, уехав ночным поездом в другой регион, прихватив немного вещей и денег, накопленных за время подработок.

Уже в пути, глядя на мелькающие в окне огоньки ночных станций, я чувствовал странный покой. «Позади остались все, кто знал меня как того мальчика, — думал я. — Теперь я свободен начать новую жизнь, где никто не будет лезть в мою тьму». Мне не было жалко никого, даже Сергея Николаевича. Но где-то в отдалённом закутке сознания бродила мысль: «Он пытался тебя спасти. Может, в другом мире ты смог бы протянуть ему руку. Но не в этом». И я снова загнал эту мысль поглубже.

С тех пор прошло несколько лет. Я, переезжая из одного пригорода в другой, из одной области в другую, выработал себе новую легенду, новое имя, новые документы. И однажды закрепился в каком-то тихом, уютном районе — таком, что с виду напоминает рекламный буклет о счастливой семейной жизни. Невысокие домики, зелёные лужайки, детские площадки, по выходным соседи собираются на барбекю, обмениваются улыбками. Никто и представить не может, что кто-то вроде меня может жить за аккуратным заборчиком и махать ручкой, приветствуя идущего мимо соседа.

Там я встретил женщину, которая сама была одинока и, похоже, не слишком внимательна к моим внутренним демонам. Ей хватило моей вежливости, аккуратных манер, умения слушать (чему я научился, манипулируя людьми). Мы поженились быстро, по её настоянию. Родился ребёнок. Теперь я — «примерный отец», «душа компании» среди тех, кто любит постоять у гриля и обсудить погоду и цены. Я научился играть роль доброго соседа, всегда готового одолжить садовые ножницы или помочь загнать машину в гараж.

Иногда по вечерам, когда я выхожу подышать свежим воздухом, я вижу, как дети играют на площадке, смеются, радуются. Мимо идёт соседская пара с собакой, машут мне, а я улыбаюсь в ответ. Меня называют «приветливым парнем», «образцовым отцом». Я вижу их доверие. И понимаю: никто не боится милого соседа, готовящего барбекю. Никому и в голову не придёт, что он может быть способен на холодное убийство. Я стал тем, кого они боятся меньше всего.

«Лучший способ спрятаться — стать тем, кого они боятся меньше всего. Папой. Соседом. Другом…»

Иногда я задаюсь вопросом: «А что, если моя семья когда-нибудь почувствует, кто я на самом деле?» Но сомневаюсь, что они догадаются. Люди верят тому, что видят, и не любят копать глубже. А если кто-то спросит, я лишь усмехнусь: «Вам и впрямь интересно, почему я такой улыбчивый?»

Так моё существование продолжается. Возможно, я никогда уже не проявлю себя, — ведь зачем, если тишина внутри сохранена, и никто меня не трогает? А может, жизнь бросит новый вызов, наподобие Сергея Николаевича или человека, похожего на моих старых мучителей, — и тогда я сделаю то, что умею лучше всего: уничтожу угрозу без колебаний. Потому что я не собираюсь возвращаться к роли жертвы. Никогда.

Я поднимаю глаза, смотрю прямо в мнимый объектив камеры этого незримого наблюдателя и чуть склоняю голову набок, улыбаясь краешком рта. Тишина обволакивает нас, и застывает в воздухе едва уловимый аромат дыма от барбекю. Сын смеётся где-то сзади, жена болтает с соседкой, шумит поливная установка. И в этой уютной декорации страшно подумать, что я — волк под овечьей шкурой.

Последняя строка, тихим, сдавленным ногой шёпотом:

«А теперь угадай, кто следующий?»

Там где остался томик Сартра

Глава 1. Он просто не ответил

Телефон завибрировал на краю стола, тихо, как живое существо, которое боится разбудить комнату. Он посмотрел на экран не сразу. В это утро все происходило с некоторым отставанием от внутреннего ритма. Кофе уже остыл, свет в окне стал плотнее, город вошел в свою дневную форму, а он еще оставался где-то между.

Мама.

Он улыбнулся. Не внешне. Легким движением внутри, которое невозможно показать мышцами лица.

Он ответил не сразу. Сначала допил остывший кофе. Потом взял телефон.

— Да, мам.

— Ты не спал?

Голос у нее был спокойный, без тревоги, без вторжений. Так, как умеют говорить только матери взрослых сыновей. Уже не спрашивая, а осторожно прикасаясь словами.

— Спал. Просто проснулся раньше.

— Это хорошо. Утро должно быть долгим. Тогда день не торопится.

Он кивнул, хотя она не могла видеть.

— Ты это сама придумала или прочитала?

— Я всю жизнь читаю одно и то же, просто каждый раз узнаю, как в первый. Так что считай сама.

Он усмехнулся.

— Как ты?

— Я в порядке. Утром полила цветы. Поставила тесто. Слушала радио. Там опять спорили о смысле труда. Представляешь, целый час взрослые люди доказывали друг другу, зачем человек утром встает.

— И зачем?

— Один говорил, что ради пользы. Другой, что ради самореализации. А я подумала, что человек встает просто потому, что жив. И этого уже достаточно.

Он молчал. В этом молчании не было паузы. Оно было естественным продолжением разговора.

— Ты сегодня работаешь?

— Да.

— Ты всегда работаешь.

— Это неправда. Иногда я просто делаю вид, что работаю.

Она тихо рассмеялась.

— Ты всегда делал вид умнее, чем есть.

— Это мне от тебя.

— Нет. Ум ты взял у отца. А иронию у меня. Ум без иронии делает человека опасным.

Он снова улыбнулся.

— Ты философствуешь.

— Я старею. Это разрешает говорить лишнее.

— Ты никогда не говорила лишнего.

— Ты просто не все замечал.

Он посмотрел в окно. По тротуару шли люди. Кто-то нес сумки. Кто-то говорил по телефону. Кто-то шел очень быстро, как если бы от скорости зависело начало другого, более настоящего дня.

— Ты приедешь в этом месяце? Не как долг, а как радость.

Он задумался.

— Постараюсь.

— Ты всегда так говоришь.

— А ты всегда так принимаешь.

— Значит, у нас устойчивая система.

Он тихо рассмеялся.

— Как у тебя с отцом?

Она сделала маленькую паузу. Не тревожную. Скорее измерительную.

— Он читает. По очереди. Газету, книгу, потом окно. Говорит, что так он держит равновесие между миром и мыслью.

— Он все тот же.

— Он стал мягче. Или я стала внимательнее.

Свет в комнате стал ярче. Солнце поднялось выше линии домов. День окончательно вступил в свои права.

— Ты бережешь себя?

— Не слишком.

— Это плохо.

— Это честно.

Снова пауза. Но и она была частью диалога.

— Ты счастлив?

Вопрос прозвучал просто. Без проверки. Без экзамена.

Он не ответил сразу.

— Я живу, мам.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Она не стала развивать мысль. Никогда не давила туда, куда человек еще не дошел сам.

— Хорошо. Тогда живи сегодня внимательно. Как если бы это был редкий день.

— Ты говоришь это каждый раз.

— Каждый день редкий. Остальные просто копии.

Они помолчали. В этом молчании не было прощания. Только согласие.

— Ладно, — сказала она. — Иди. Ты же опять уйдешь в свой день и забудешь, что я звонила.

— Я не забываю.

— Ты просто становишься собой.

— Это тоже не забывание.

— Тогда иди.

Он хотел сказать еще что-то. Не важное. Не значительное. Просто теплое. Но не сказал.

— Хорошо, мам.

— Хорошо, сын.

Он нажал на отбой.

Телефон снова лег на край стола. Экран погас. Комната осталась прежней. Кофе на дне чашки был холодный. Город жил своей логикой. Его день начинался, как всегда.

Он не заметил, что мать перезвонила через минуту.

Он просто не ответил.

Глава 2. Люди, которые думают вслух

Аудитория была старой. Не внешне, по состоянию стен. Старой по привычке к словам. Такие места хранят в себе не пыль, а следы мыслей, которые десятилетиями садились здесь и уходили, оставляя напряжение воздуха. Он любил приходить раньше, когда еще почти никого не было. В это время пространство принадлежало не телам, а ожиданию.

Он сел в четвертый ряд от окна. Отсюда было удобно видеть одновременно доску и людей. Преподаватель еще не пришел. В аудитории стояла тишина, в которой слышно, как кто-то листает тетрадь, как кто-то медленно выдыхает, как кто-то внутренне собирается быть умным.

Постепенно приходили остальные. Они были разные, но похожи в главном. Все пришли сюда не за ответами, а за разрешением задавать вопросы.

Рядом сел Игорь, высокий, всегда немного неопрятный, с привычкой говорить быстро и сразу до конца мысли.

— Утро существует только для того, чтобы опровергнуть ночь, — сказал он, не глядя.

— Ты снова не спал.

— Я снова думал.

— Это почти одно и то же.

Игорь усмехнулся.

С другой стороны, подсела Лера. Она всегда носила простые вещи. В ее взгляде всегда было ощущение собранности, как если бы она шла не по полу, а по линии.

— Вы опять начали без меня, — сказала она.

— Мы никогда не заканчиваем, — ответил он. — Мы просто делаем вид, что ставим точку.

— Это утешительно.

Преподаватель вошел не сразу. Сначала в коридоре раздался его голос. Он всегда начинал говорить еще до двери. Это было похоже на продолжение разговора, который ни разу за много лет не прерывался.

— Если человек свободен, он всегда виноват, — сказал он, входя.

Все замолчали. Не из послушания. Из узнавания.

Он писал на доске медленно, ровно, без нажима. Сартр. Камю. Страх перед пустотой, который человек называет смыслом.

— Свобода не дает опоры, — говорил преподаватель. — Она дает пропасть. Проблема не в том, что человек падает. Проблема в том, что он все равно идет вперед.

После занятия они не расходились сразу. Никто не спешил возвращаться в простоту тел. Разговор продолжился на лестнице, потом у входа, потом сам собой вышел на улицу.

— Если нет заданного смысла, — говорил Игорь, — тогда человек обязан придумать его сам.

— Он обязан за него отвечать, — сказала Лера.

Он не сразу вмешался.

— Он обязан жить так, — сказал он наконец, — как если бы смысл был, даже если он понимает, что его нет.

Они посмотрели на него. Не как на собеседника. Как на зеркало.

— Это очень жестоко, — сказала Лера.

— Это очень честно, — ответил он.

В тот же вечер он поехал к отцу. Такие поездки не были запланированы. Они случались как необходимость. Отец ждал его не вопросом, а присутствием. Он читал у окна, когда он вошел.

— Ты сегодня думаешь громко, — сказал отец, не поднимая глаз от книги.

— Это слышно?

— Это видно по тому, как ты стоишь.

Он сел напротив.

— Мы говорили о свободе.

— И что вы о ней наговорили.

— Что за нее платят.

Отец кивнул.

— Всегда. Только не деньгами.

Он посмотрел на сына внимательно и спокойно.

— Ты уже начинаешь чувствовать цену?

— Иногда.

— Этого достаточно, чтобы не стать подлецом. Но мало, чтобы не ошибаться.

— А ты ошибался?

Отец улыбнулся.

— Если бы нет, ты был бы другим.

Они говорили долго. Без споров. Без доказательств. Так говорят только тогда, когда оба понимают, что истина не победа, а начатое движение. Он уехал поздно. Город был темный, но не пустой. В окнах горели редкие огни, как если бы кто-то продолжал сторожить день после его официального закрытия.

В эту ночь он снова долго не спал.

Но думал не вслух.

Глава 3. Город, в котором он начал идти

Дорога оказалась длиннее, чем на карте. Карта всегда врет в сторону удобства. Она не умеет показывать усталость, остановки без причины, внезапные мысли в автобусах и на заправках. Он ехал один. Впервые надолго один. В этом одиночестве не было драматизма. Оно было плотным, как новая одежда, которую еще не успели разносить.

За окном менялись поля, редкие дома, потом плотные кварталы, потом снова пустота. Он смотрел не на объекты, а на переходы между ними. На то, как пространство теряет определенность и снова собирается. Это неожиданно напомнило внутреннее состояние. Ничто не рушилось полностью. Ничто окончательно не складывалось.

Город встретил его запахом теплого асфальта и шумом, который не требовал участия. Здесь не нужно было объяснять, зачем ты идешь. Сам факт движения считался достаточным основанием.

Он снял комнату у пожилой женщины на третьем этаже без лифта. Узкая лестница, перила, отполированные чужими ладонями, окна, выходящие в небо между домами. Комната была маленькой. В ней помещались только кровать, стол, стул и ощущение начала.

В первый день он просто ходил. Без маршрута. Он шел туда, где улица позволяла продолжаться. Иногда останавливался без причины. Люди проходили мимо, не замечая его остановок. Город принимал паузы так же спокойно, как и движение.

Он нашел кафе на углу, где подавали слишком крепкий кофе. Там не спрашивали, надолго ли он. Там вообще ничего не спрашивали. Это было первое место, где он почувствовал, что можно не объяснять себя.

Работа нашлась не сразу. Он ходил на собеседования, говорил одни и те же слова разными голосами, слушал одни и те же обещания разными формулировками. В какой-то момент он понял, что выбирает не условия, а интонацию. Ему было важно, чтобы с ним говорили так, как если бы он уже был внутри.

Такое место нашлось на окраине делового квартала. Небольшое агентство. Никакой романтики. Только стекло, экраны, отчеты и люди, которые думали быстрее, чем говорили.

В первый день он вышел на обед и заблудился. Не географически. Он потерял ощущение, откуда пришел. Улица была чужой и одновременно правильной. Он шел медленно, не пытаясь сориентироваться. Тогда он и увидел ее.

Она стояла у киоска с книгами. Не выбирала, не листала. Просто держала в руках один том и смотрела не на обложку, а на стекло витрины. Ее лицо отражалось поверх названия. Он не услышал свой шаг к ней. Он просто оказался рядом.

— Вы уже прочитали, — сказал он.

Она посмотрела на него без удивления.

— Да.

— Тогда зачем снова держите в руках.

— Чтобы не забыть, как меня читали.

Он кивнул. Это был ответ не на вопрос. Это была форма присутствия. Он заплатил за книгу, не глядя на цену. Вышли почти одновременно.

— Вы здесь живете, — спросила она.

— Пока не знаю.

— Тогда вы здесь правильно.

Он не спросил ее имени. Она не спросила его. В этом не было тайны. Просто момент не требовал обозначений.

Позже он узнает ее имя. Позже появятся прогулки, разговоры о книгах, о страхе быть удобным, о деньгах как форме времени, о телесной усталости как доказательстве реальности. Позже появится ее рука на его шее, не как жест, а как продолжение мысли. Но тогда всего этого еще не было. Тогда был только город, который впервые позволил ему идти не к цели, а к себе.

Вечером он вернулся в свою комнату. Окно выходило в темный двор с одиноким фонарем. Он сел на кровать, не включая свет. Он чувствовал усталость не как изнеможение, а как подтверждение пройденного дня.

Телефон лежал рядом. Он проверил сообщения. Ответил на одно рабочее. Не ответил на одно личное. Не потому, что не хотел. Потому что день еще не закончился внутри.

Он лег, не снимая рубашки. Город продолжал жить. Где-то хлопнула дверь. Где-то засмеялись. Где-то кто-то говорил по телефону о завтрашних делах так, как если бы завтра было гарантировано.

Он не уснул сразу.

Но впервые за долгое время ему не нужно было бежать за собой.

Он просто лежал там, где началось его движение.

Глава 4. Выбор без объяснений

Работа сначала не требовала от него ничего, кроме точности. Он приходил вовремя, уходил без задержки, делал то, что нужно, говорил то, что не мешает. Это был этап, когда человек еще не решает, он привыкает. К ритму, к лицам, к тому, как звучит его собственное имя в чужом голосе.

Его стол стоял у стены. Слева от него всегда кто-то проходил. Справа сидел мужчина лет сорока, молчаливый, с привычкой смотреть на экран так, как смотрят на собеседника, от которого ждут удара. Иногда они обменивались короткими фразами. Иногда молчали неделями. В этом не было ни напряжения, ни близости. Только совместное присутствие.

Первые поручения были простыми. Проверка цифр. Сопоставление отчетов. Исправление чужих неточностей. Он делал это без раздражения. Ему нравилось видеть, как ошибка превращается в порядок. Это создавало иллюзию управляемости мира.

Через месяц ему дали первый самостоятельный проект. Небольшой. Почти учебный. Он принял его без радости и без страха. Просто как следующий шаг.

Он справился.

Никто не праздновал. Никто не хлопал. Просто однажды руководитель, женщина с уставшим лицом и слишком прямой спиной, сказала:

— Теперь ты будешь делать это чаще.

Он кивнул. Это было не повышение. Это было изменение плотности воздуха вокруг него.

Он стал оставаться дольше. Не потому, что его просили. Потому что он начинал чувствовать границу, где заканчивается просто работа и начинается ответственность. Она ощущалась не как груз, а как точка, через которую проходит решение.

Постепенно вокруг него появлялись темы, которые не обсуждают вслух. Чьи-то промахи. Чьи-то долги. Чьи-то страхи потерять место. Он видел это. Не анализировал. Просто фиксировал.

Однажды вечером к нему подошел тот самый мужчина справа.

— Ты умеешь не объяснять, — сказал он. — Это редкое качество.

— Я просто делаю, — ответил он.

— Нет. Ты берешь на себя.

Это было ближе к истине, чем любая похвала.

Первый выбор случился незаметно. Его не оформляли как выбор. Его просто положили на стол. В виде папки. В виде чужого проекта, за который кто-то отвечал до него. Человек допустил серьезную ошибку. Ошибку можно было скрыть. Можно было исправить. Можно было переложить последствия.

Ему предложили вариант, в котором он оставался чистым. Формально. Он понял это сразу.

Он закрыл папку. Посмотрел на руководителя.

— Я возьму это на себя, — сказал он.

Она не удивилась.

— Ты понимаешь, что это повлечет.

— Да.

— Ты ничего не выиграешь.

— Я уже выиграл.

Она посмотрела на него внимательно. Не как на подчиненного. Как на человека, который только что сделал еще один шаг без возврата.

В тот день он вышел из офиса позже обычного. Улица была почти пустой. В витринах отражались не люди, а свет. Он шел медленно, не чувствуя усталости, только плотность принятого решения.

Ей он не позвонил. Не потому, что не хотел поделиться. Потому что понял, что есть вещи, которые нельзя разделить поровну. Они остаются в человеке не как тайна, а как форма.

Через несколько недель последствия стали явными. Человек, чью ошибку он прикрыл, исчез. Не физически. Он просто перестал быть частью их пространства. Никто не спрашивал, как так получилось. Всем было удобно не знать.

Ему добавили работы. Не официально. Просто начали приносить больше папок. Он не отказался ни разу. Он больше не объяснял, почему соглашается.

В какой-то момент он поймал себя на ощущении, что его перестали спрашивать. За него начали решать. Это было почти незаметно. Как если бы дождь шел долго, а ты только под вечер понял, что промок.

Он стал зарабатывать больше. Деньги приходили не как цель, а как следствие. Он тратил их спокойно. Без демонстрации. Они не меняли его. Пока.

Тело тоже начало меняться. Он стал чувствовать его границы. Стал бегать по утрам. Не ради формы. Ради того, чтобы уставать заранее, до того, как устанет голова. Пот начал заменять сомнения. Мышечная боль делала мир проще.

Именно тогда он заметил, что перестал оправдываться даже внутри себя.

Раньше каждое решение сопровождалось длинной внутренней фразой. Объяснением. Комментариями. Сомнениями. Теперь решения происходили тише. Как движение руки к чашке. Как шаг вперед без обсуждения направления.

Он понял это в один из вечеров, когда она спросила его:

— Ты изменился?

Он не стал спрашивать, в какую сторону.

— Да.

— Ты объяснишь?

Он посмотрел на нее.

— Нет.

Она не обиделась. Она просто чуть дольше задержала взгляд.

— Тогда мне нужно привыкнуть к твоей тишине.

— А мне к твоему ожиданию.

Они не поссорились. Но между словами возникло новое пространство. Не разлом. Не пропасть. Щель, через которую начинает уходить что-то прежнее.

В ту ночь он лег поздно. Город был тихим. Он лежал на спине, глядя в потолок, где от проезжающих машин медленно двигались тени.

Он впервые ясно почувствовал, что понял, как можно жить дальше без объяснений.

И не был уверен, что это безопасно.

Глава 5. Любовь как присутствие

Их отношения не начинались с признаний. Между ними не было того резкого момента, который потом называют началом. Все происходило медленно, как если бы чувство не входило в жизнь, а проявлялось в ней, снимая слой за слоем.

Сначала были прогулки. Без цели. Они шли вдоль улиц, которые он уже знал, и тех, где он еще не успел привыкнуть к свету витрин и звучанию шагов. Она шла рядом спокойно, не подстраиваясь под его темп, не навязывая своего. Их шаги не совпадали идеально, но и не спорили друг с другом. Это давало странное ощущение правильности.

Они говорили много. Не о будущем. Не о прошлом. О том, как человек устроен внутри одного дня. О том, почему некоторые люди устают раньше вечера, даже если почти ничего не делали. О том, как мысль может утомить сильнее, чем пробежка. О том, что молчание не всегда означает пустоту.

Иногда они спорили. Тихо. Без победителей. Она умела говорить твердо и не повышать голос. Он умел слушать, не соглашаясь. В этих разговорах не было желания доказать. Было желание остаться рядом после.

Он видел, как она смотрит на мир. Она не делила происходящее на важное и неважное. Для нее почти все имело право быть. Чужая усталость, случайный разговор в транспорте, неудачный день, слишком громкий смех за соседним столом. Она принимала это не как фон, а как ткань, из которой сшито присутствие.

Он учился у нее этому вниманию. Не как ученик. Как человек, который вдруг замечает, что рядом живут по-другому.

Однажды она спросила:

— Ты всегда держишь дистанцию?

— Я привык к пространству, — ответил он.

— Ты боишься потерять его?

Он задумался.

— Я боюсь, что его станет меньше.

— Пространство не исчезает, когда в него входят, — сказала она. — Оно просто меняет форму.

Он запомнил эту фразу не как мысль. Как ощущение.

Между ними не было резкой близости. Их тела долго оставались просто телами рядом. Иногда их руки соприкасались, и это было важнее любого обещания. В эти моменты он чувствовал, что его границы не размываются, а становятся отчетливее.

Он продолжал работать так же много. Иногда поздно возвращался. Иногда не звонил целыми днями. Она не спрашивала, где он был. Не потому, что ей было безразлично. Потому что она не хотела вторгаться туда, где он еще удерживал себя.

Они встречались как два человека, которые не обязаны быть вместе каждую минуту, чтобы оставаться рядом.

Постепенно он начал оставлять у нее вещи. Сначала случайно. Потом намеренно. Рубашка. Книга. Зубная щетка без обсуждений. Его присутствие входило в ее пространство не как захват, а как оседание.

Он стал замечать, что возвращается не к себе в комнату, а к ней. Не всегда. Не сразу. Но это ощущение однажды появилось и больше не уходило.

Они впервые остались вместе в ночь без всякой торжественности. Без слов, которые потом трудно оправдывать. Просто легли рядом, как если бы это было естественным продолжением разговора, который шел несколько месяцев.

Он не сказал ей, что любит.

Она тоже не сказала.

Это было ясно и без слов.

Любовь пришла не как событие. Она возникла как среда. Как воздух, к которому привыкают постепенно и только однажды замечают, что без него трудно дышать.

Он не потерял себя рядом с ней. Он стал плотнее. Тише. Сосредоточеннее.

Иногда они сидели молча. Он читал. Она смотрела в окно. Между ними оставалось расстояние, в котором не было пустоты. В этом расстоянии жила их связь.

Он впервые в жизни понял, что близость не требует постоянного подтверждения.

Ее достаточно чувствовать.

Глава 6. Деньги, тело, границы

Он начал бегать рано утром, еще до того, как город окончательно просыпался. В это время улицы были другими. Не пустыми, а не принадлежащими никому. Асфальт держал ночную прохладу, воздух был плотным и ровным, без запахов событий. Тело входило в движение без сопротивления, как если бы оно давно ждало этого разрешения.

Сначала он бегал недолго. Не из осторожности. Из незнания меры. Потом дистанция стала расти сама. Не как цель. Как следствие повторения. Он научился уставать правильно. Так, чтобы усталость не разрушала, а концентрировала внутри.

После бега он принимал холодный душ. Вода била резко, возвращая его в границы кожи. Мысли становились яснее. День начинался без внутренней раскачки.

Работа шла быстрее. Деньги начали накапливаться не как мечта, а как факт. Он видел цифры на счетах и не испытывал ни восторга, ни жадности. Только странное чувство плотности прожитого времени. Деньги становились формой затраченных часов, сжатых в удобный знак.

Он снял другую квартиру. Не из роскоши. Из необходимости тишины. Там были высокие потолки, широкие подоконники, много света. Он поставил стол у окна и часто сидел за ним вечером, не включая верхний свет. Город отражался в стекле, как в воде. Он смотрел не на улицу, а на двойное изображение. Себя и пространства.

Она приходила к нему уже не как гость. Ее шаги становились частью его вечеров. Он начал замечать, как по звуку ключа понимает ее настроение. Быстрый поворот, значит день был резким. Медленный, значит внутри тяжело.

Иногда она смотрела, как он делает упражнения. Не с интересом к телу. С интересом к усилию.

— Ты все время проверяешь предел, — сказала она однажды.

— Я проверяю, что он есть.

— И когда находишь.

— Тогда становится спокойно.

Границы стали появляться не только в теле. Он начал говорить нет без оправданий. Работе. Людям. Иногда ей. Не резко. Не демонстративно. Просто как факт.

Это изменило многое. Мир вокруг стал реагировать по-другому. Кто-то отошел. Кто-то приблизился. Некоторые обиделись. Некоторые зауважали. Он не считал это своим достижением. Он просто больше не объяснял, почему не делает того, чего не хочет делать.

Однажды вечером он пришел домой поздно. Очень поздно. Она уже спала. Он лег рядом тихо, не касаясь. Не из осторожности. Из усталости. Он почувствовал ее дыхание и вдруг понял, что устал не телом. Он устал от плотности решений.

Утром она сказала:

— Ты стал дальше.

— Я стал точнее.

— Это одно и то же.

— Нет.

Она не стала спорить. Но в ее молчании появилось напряжение. Не конфликт. Смещение.

Он стал зарабатывать больше, чем когда-либо рассчитывал в начале. Деньги позволяли выбирать без усилия. Он мог позволить себе почти все из того, что раньше казалось пределом. И вдруг понял, что пределы сместились внутрь. Его больше не интересовала возможность. Его интересовала мера.

В какой-то момент он заметил, что живет по определенному режиму, который больше не обсуждается. Бег. Работа. Встречи. Молчание. Сон. Все стало замкнутым циклом. Удобным. Рабочим. Почти без люфта.

Она однажды сказала:

— Ты построил систему.

— Это плохо.

— Это безопасно.

Он не ответил.

В тот же вечер он отказался от важного проекта, который сулил быстрый рост. Отказался без долгих объяснений. Просто сказал, что не пойдет дальше этой линии.

Через неделю ему предложили еще лучший вариант.

Он понял, что границы действительно работают.

Но вместе с этим он впервые почувствовал опасность. Не внешнюю. Внутреннюю. Опасность того, что все начнет получаться слишком ровно.

Он снова лег поздно. Лежал на спине, глядя в темноту. Ее дыхание было рядом. Город жил за стенами. Деньги лежали цифрами. Тело отдыхало после нагрузки.

И в этом почти идеальном равновесии вдруг появилось странное ощущение.

Как если бы куда-то в глубь его жизни тихо вошла новая тень.

Глава 7. Первый брак

Решение не было внезапным. Оно складывалось как сумма прожитых вечеров, совместных завтраков, тихих разговоров в темноте, когда слова уже не нужны, а присутствие еще не становится привычкой. Он не делал предложения как жеста. Однажды они просто поняли, что больше не расходятся по разным адресам.

Регистрацию он запомнил плохо. Светлое помещение. Чужие лица. Чьи-то формальные улыбки. Слова, которые произносят тысячи раз в день и от этого не становятся менее обязательными. Он стоял рядом с ней и думал не о том, что происходит сейчас, а о том, как это изменит движение его жизни. Не резко. Не драматично. Просто добавит еще один вектор к существующим.

После регистрации они пошли есть. Без гостей. Без длинных тостов. Он смотрел на нее и ловил себя на том, что впервые ощущает не только близость, но и ответственность не как слово, а как плотность между ними.

Совместная жизнь оказалась несложной. Она оказалась плотной. В ней не было громких конфликтов. Не было резких столкновений. Зато были мелочи, которые не обсуждаются сразу. Чьи-то чашки, оставленные на столе. Чьи-то книги, занявшие чужую полку. Его утренний бег, который иногда мешал ее сну. Ее привычка долго смотреть в окно по вечерам, когда он возвращался уставшим и хотел тишины другого рода.

Они не ссорились. Они смещались.

Он продолжал работать много. Она тоже. Их вечера все чаще проходили в параллельных присутствиях. Он за столом. Она на диване. Иногда они касались взглядами. Иногда нет. В этом не было холода. В этом появлялась привычка.

Иногда она говорила:

— Мы живем слишком аккуратно.

— Это плохо.

— Это безопасно.

Он уже слышал эту формулу.

Они говорили честно. Никто не скрывал усталость. Никто не делал вид, что все легко. Но честность тоже имеет предел. Есть уровень, на котором слова перестают что-либо менять.

Он начал замечать, что некоторые разговоры повторяются. Те же интонации. Те же паузы. Те же вопросы, на которые уже не ищут ответа. Он не чувствовал трагедии. Он чувствовал повтор.

Однажды она сказала:

— Ты ушел вперед, а я осталась рядом.

— Это одно и то же.

— Нет.

Он не стал спорить. Он понял, что их различие стало привычным, как разница в росте, которую долго не замечают, пока однажды не приходится менять темп шага.

Она стала чаще задерживаться вне дома. Не из упрека. Из необходимости не раствориться. Он стал чаще оставаться на работе. Не из бегства. Из инерции.

Трещина не была видна. Она звучала. В паузах. В том, как они ставили чашки на стол. В том, как произносили имена друг друга.

Иногда ночью он лежал рядом и думал не о том, что он теряет, а о том, что он уже не чувствует так ясно, как раньше. И это пугало больше, чем возможная потеря.

Они не говорили о разрыве. Они еще были вместе. Формально. Фактически. Но где-то между их разговорами появилось пространство, которое никто не спешил заполнять.

Он понял это в один из вечеров, когда она сказала:

— Мы честны друг с другом.

— Да.

— Но мы перестали быть точными.

Он не сразу понял разницы. А когда понял, не стал ничего менять.

Первый брак не оборвался в одночасье. Он просто перестал быть движением и стал формой.

А формы, которые перестают двигаться, начинают трескаться.

Глава 8. Отец и ответственность

Отец позвонил сам. Не по поводу. Не с вопросом. Просто сказал, что будет дома весь вечер. Это означало приглашение без формулировки. Такие фразы не требуют расшифровки, если знаешь человека достаточно долго.

Он приехал без спешки. Дорога была привычной, но в тот день она ощущалась иначе. Не как путь, а как настройка. Он шел по лестнице медленно, считая ступени не в уме, а в теле.

Отец сидел у окна. Книга была открыта, но он не читал. Он смотрел на улицу, где люди двигались в разные стороны без определённого направления.

— Ты идешь так, как идут те, кто уже решил, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я не уверен, что решил, — ответил он.

— Это и есть решение.

Они какое-то время молчали. Молчание было ровным, без напряжения. В нем не было ожидания слов, только присутствие.

— Ты устал, — сказал отец.

— Нет.

— Значит, ты перешел границу.

Он сел напротив. В комнате пахло старой бумагой и чаем. Эти запахи никогда не менялись и от этого не становились менее живыми.

— Ты начал отвечать за то, что не выбирал, — сказал отец.

— Я выбираю отвечать.

— Это разные движения.

Он посмотрел на оттца внимательно. Не строго. Не мягко. Просто точно.

— Вина не всегда рождается из плохих поступков. Иногда она возникает из согласия.

— С чем.

— С тем, что не должно было стать твоим.

Он не сразу понял. Потом кивнул.

— Я не чувствую вины.

— Ты ее еще не услышал.

Он задумался.

— Ты всегда говорил, что человек платит за свободу.

— Да.

— Чем?

Отец закрыл книгу.

— Тем, что однажды перестает понимать, за что именно он платит. Платеж продолжается, а счет теряется.

Они снова замолчали. В этом молчании не было тяжести. Оно было похоже на паузу между ударами сердца.

— Ты живешь аккуратно, — сказал отец. — Как человек, который боится сделать лишний шаг.

— Я перестал объяснять свои шаги.

— Это опаснее, чем объяснять.

Он посмотрел в окно.

— Ты любишь свою жену.

— Да.

— Ты с ней живой.

Он не ответил сразу.

— Я с ней честный.

— Это не одно и то же.

Он почувствовал, как внутри шевельнулось то же напряжение, которое он иногда ощущал рядом с ней.

— Ты боишься старости, — сказал отец.

— Я не думаю о ней.

— Потому что она уже рядом.

Он усмехнулся.

— Ты всегда умел пугать спокойно.

— Я всегда старался не пугать зря.

Они поднялись и налили чай. Чай был слишком крепкий. Отец всегда делал его таким. Как если бы горечь была обязательной частью вкуса.

— Ты знаешь, в чем долг?, — спросил отец.

— В ответственности.

— Нет. В том, чтобы не переложить свою жизнь на чужие руки.

Он долго смотрел на сына.

— Ты начинаешь позволять обстоятельствам решать за тебя то, что раньше решал сам.

— Я просто принимаю то, что приходит.

— Это тоже выбор. Только без подписи.

Он опустил взгляд в чашку. Пар от чая поднимался ровно, без беспокойства.

— Ты не обязан быть счастливым, — сказал отец. — Но ты обязан быть своим.

Он кивнул. Этот кивок был не согласием. Признанием того, что слова попали туда, куда должны были попасть.

Когда он уходил, отец не вышел его провожать. Он остался у окна. Это означало, что разговор окончен.

На улице был холодный воздух. Звезды не были видны. Город лежал ровной темной массой. Он шел медленно, не ощущая ни усталости, ни легкости. Только плотность каждого шага.

Он понял, что впервые за долгое время не знает, что будет делать дальше.

И это знание оказалось честнее любых планов.

Глава 9. Развод

Они не готовились к этому разговору. Он не был назначен. Он просто случился в один из вечеров, когда день оказался слишком долгим, а сил на аккуратность уже не осталось.

Она сидела у стола и перебирала какие-то бумаги. Не ища, а перекладывая. Это было движение без цели. Он стоял у окна и смотрел, как внизу зажигаются огни. Город входил в ночь без сопротивления.

— Мы давно живем как соседи, — сказала она.

Он не повернулся сразу.

— Соседи тоже живут рядом.

— Да. Но они не живут вместе.

Он почувствовал, как внутри что-то окончательно стало на свое место. Не как удар. Как точка.

— Ты хочешь уйти, — сказал он.

Она не ответила сразу. Это молчание было тяжелее любого признания.

— Я хочу перестать ждать, — сказала она наконец.

Он кивнул. Не из согласия. Из понимания.

— Ты не плохой человек, — сказала она. — Ты просто ушел дальше, чем я смогла.

— Я не уходил от тебя.

— Ты уходил в себя. А это сложнее догнать.

Они не кричали. Не обвиняли. Все слова звучали ровно, как если бы разговор шел не о разрыве, а о перемене погоды. Но именно эта ровность делала происходящее окончательным.

Они договорились быстро. Бытовые вопросы решались проще, чем внутренние. Кто съедет. Что останется. Какие даты. В этих деталях не было боли. Боль жила между строками.

Он уехал через неделю. Без сцен. Без неожиданных возвращений за забытыми вещами. Он собрал самое необходимое. Книги оставил почти все. Они принадлежали пространству больше, чем ему.

В новой квартире было пусто. Не в смысле отсутствия предметов. Пусто по звучанию. Его шаги отдавались иначе. Тишина была не привычной, а звенящей.

Первые дни он жил как в режиме наблюдения. Он ходил на работу. Он бегал по утрам. Он ел. Он спал. Все было тем же. Но каждое действие теряло отражение в другом человеке. Мир стал односторонним.

Он не чувствовал острой боли. Это его пугало. Он ощущал скорее отсутствие веса. Как если бы что-то тяжелое долго лежало на груди и вдруг исчезло. Свобода пришла не как радость, а как пустое место.

Он несколько раз ловил себя на том, что хочет ей что-то рассказать. Не важное. Не значительное. Просто событие дня. Мысль. Усталость. Но каждый раз останавливался. Не из гордости. Из точности. Он понимал, что эти слова больше некому адресовать.

Иногда он видел ее случайно. В городе. Издалека. Он не подходил. Она не поднимала взгляда. Эти расстояния были частью нового порядка.

Он стал молчаливее. Не внешне. Внутри. Мысли перестали требовать выхода. Они ходили кругами, не находя адресата.

Впервые за много лет он остался по-настоящему один. Не физически. Экзистенциально. Никто больше не жил внутри его дня как свидетель.

Однажды он вернулся поздно, сел на край кровати и понял, что не может вспомнить, когда в последний раз по-настоящему смеялся. Не вежливо. Не в ответ. А так, чтобы смех шел изнутри, не спрашивая разрешения.

Развод не перевернул его жизнь. Он ее упростил. И именно в этом упрощении обнаружилась новая форма пустоты, к которой он не был готов.

Глава 10. Первая эмиграция

Решение уехать не было побегом. Он не закрывал за собой резко двери. Он просто перестал считать их обязательными. Когда в жизни исчезает один центр тяжести, другие начинают смещаться без усилия.

Язык новой страны встретил его не словами, а шумом. Он слышал речь как поток, в котором сначала различаешь только направление, но не смысл. Это не раздражало. Это дисциплинировало внимание. Он снова стал учеником, и в этом было странное облегчение.

Первые месяцы он жил экономно. Не из необходимости. Из нежелания сразу входить в комфорт. Комфорт делал его слишком похожим на прежнего себя, а он хотел проверить, что остается, когда все внешние подтверждения обнулены.

Он много ходил пешком. Здесь это было принято. Люди шли медленно, как если бы спешка считалась признаком внутреннего беспорядка. Он наблюдал за ними и учился замедляться там, где раньше всегда ускорялся.

Работа началась с маленького. Чужие проекты. Чужие правила. Его опыт не отменяли, но и не признавали автоматически. Ему пришлось доказывать не умение, а надежность. Он делал это молча, как привык. Не просил времени, не требовал условий. Он просто встраивался туда, где образовалась пустота.

Через год у него появилось свое дело. Сначала почти незаметное. Оно росло не скачками, а слоями. Каждый новый клиент добавлял не только деньги, но и плотность его присутствию в этом месте. Имя начали узнавать. Не как бренд. Как человека, который не исчезает после первой ошибки.

Он снова стал зарабатывать много. Даже больше, чем раньше. Деньги здесь ощущались иначе. Они не были доказательством успеха. Они были индикатором встраивания. Он начал чувствовать себя внутри системы не как гость, а как элемент.

Он почти перестал думать о прошлом браке. Не из вытеснения. Из-за смены оптики. То, что раньше занимало большой объем его внутреннего пространства, теперь стало точкой. Видимой, но не определяющей.

Он иногда звонил матери. Реже, чем раньше. Разговоры были такими же теплыми. Только между фразами появлялись новые паузы. Не тревожные. Географические.

Она говорила:

— Ты далеко, но ты слышен.

Он отвечал:

— Это главное.

С отцом он говорил еще реже. Но каждый разговор ощущался как калибровка. Отец не спрашивал о делах. Он спрашивал о состоянии. И этого было достаточно.

Любовь в новой стране пришла позже. Не как пожар. Как тепло. Женщина, которая появилась в его жизни, не требовала объяснений. Она принимала его как факт, а не как проект. Он не думал о будущем рядом с ней. Ему было спокойно в настоящем.

Эмиграция не сделала его другим. Она обнажила то, чем он уже стал. Он заметил, что перестал сравнивать себя с другими. Сравнение потеряло смысл, когда исчезла общая шкала.

Он стал увереннее в быту. Увереннее в теле. Увереннее в одиночестве. Он мог проводить вечера один и не заполнять их шумом. Он мог быть с людьми и не растворяться в них.

Иногда, в редкие минуты слабости, он чувствовал странное расхождение между тем, что происходит, и тем, как он это помнит. День казался насыщенным, а вечером он не мог восстановить его последовательность. Он списывал это на язык, на усталость, на перегрузку. Это объяснение было удобным и потому быстро стало привычным.

Он шел дальше. Все складывалось. Почти слишком хорошо.

Глава 11. Провалы времени

Сначала он не заметил ничего необычного. День исчез не как событие, а как незаполненная строка. Он проснулся утром с ощущением, что вчера уже было сегодня. Это не испугало. Такое бывало у многих. Усталость. Смена ритма. Переезды внутри одного и того же дня.

Он пошел на работу, сделал все, что было нужно, вернулся вечером и только тогда понял, что не может восстановить, как именно он прожил этот день. Не в деталях. В последовательности. Как если бы между отдельными точками отсутствовали мосты.

Он не стал придавать значения. Человеческая память и так полна разрывов. Большая часть жизни забывается без всякой трагедии.

Через неделю это повторилось.

Он помнил, что ехал к клиенту. Помнил помещение. Помнил, как сказал нужные слова. Помнил результат. Не мог вспомнить путь туда и обратно. Не как маршрут. Как переживание движения. День был прожит, но не пройден.

Он списал это на перегрузку.

Работы стало больше. Он почти не делал выходных. Он научился отдыхать коротко, не покидая текущего режима. Сон стал глубже, но страннее. Иногда он просыпался с ощущением, что разговор внутри себя был прерван на середине фразы.

Он начал вести записи. Не как контроль. Как привычку возвращать форму. Записывал коротко. Встреча. Решение. Тренировка. Ужин. Иногда он открывал блокнот и не узнавал собственную запись. Не потому, что не помнил, что писал. Потому что не чувствовал, что это происходило именно с ним.

Однажды женщина, с которой он жил тогда, сказала:

— Ты иногда говоришь так, как если бы уже рассказывал это.

— Возможно, я повторяюсь.

— Нет. Ты повторяешь не слова. Ты повторяешь паузы.

Он не понял, что она имела в виду. Но не стал уточнять.

Провалы были редкими. Не системными. Они не мешали жить. Не нарушали дел. Они не выбивали его из нормы. Они просто оставляли за собой пустые следы, которые он не видел, пока не оборачивался.

Однажды он обнаружил в телефоне фотографию, которую не помнил. Он стоял на набережной. Взгляд был спокойный. Свет был вечерний. Он смотрел на себя как на незнакомца, который прожил тот же день иначе.

Он ощутил легкое беспокойство. Не страх. Сомнение. Он удалил фотографию. Не потому, что она мешала. Потому что не хотел продолжать диалог с этим образом.

Разговоры с матерью стали редкими. Она иногда спрашивала:

— Ты не теряешь себя там.

— Нет.

— Ты говоришь это слишком быстро.

Он стал делать паузу перед ответом.

С отцом он говорил совсем редко. Иногда ему казалось, что те разговоры уже состоялись, хотя по датам этого не подтверждалось. Он не проверял.

Жизнь продолжала складываться успешно. Бизнес рос. Люди доверяли. Деньги двигались легко. Тело слушалось. Женщина рядом не требовала объяснений. Все элементы системы работали исправно.

И именно это стало вызывать у него слабое, почти невыразимое напряжение. Как если бы механизм был слишком отлажен для живого.

Он не чувствовал угрозы. Он чувствовал странную экономию. Как если бы реальность начала расходовать меньше деталей на каждый прожитый день.

Иногда он ловил себя на мысли, что устает не от работы и не от бега. Он устает от того, что не помнит, где именно устал.

Он не говорил об этом ни с кем.

Провалы не выглядели как исчезновения.

Они выглядели как незаполненные промежутки в тексте, который он продолжал читать, не замечая, что между абзацами исчезли страницы.

Глава 12. Второй брак

Этот союз не требовал доказательств. В нем не было того напряженного ожидания, которое обычно сопровождает выбор. Они не обещали друг другу больше, чем были готовы выдержать. Их связь не рождалась из нехватки. Она складывалась из совпадения усталостей.

Он уже не искал в отношениях форму спасения. Он искал в них форму покоя. Женщина, с которой он был тогда, не задавала вопросов о будущем чаще, чем он сам. Она умела молчать рядом, не превращая тишину в упрек.

Они съехались без торжественности. Не потому, что боялись громких жестов. Просто не нуждались в них. Их жизнь стала общей не как событие, а как процесс. Общие покупки. Общие поездки. Общие утренние ритуалы, в которых каждый оставался собой.

Он стал замечать первые признаки возраста не в зеркале, а в восстановлении. После бега нужно было больше времени, чтобы дыхание стало ровным. После тяжелых недель на работе тишина больше не возвращала силы мгновенно. Это не пугало. Это напоминало, что тело не бесконечно.

Однажды вечером он сказал:

— Я начал думать о времени.

— Ты всегда о нем думал, — ответила она.

— Раньше я думал о том, как его использовать. Теперь о том, как его сберечь.

Она посмотрела на него внимательно.

— Это и есть взросление.

Он не стал спорить.

В этом браке не было иллюзий. Ни о вечной юности, ни о бесконечном совпадении. Они знали, что устанут друг от друга. Знали, что будут молчать. Знали, что иногда будут идти параллельно, не пересекаясь. И принимали это не как сбой, а как форму движения.

Любовь здесь была спокойной. Она не требовала подтверждений. Она не боялась пауз. Она не стремилась к драме. Она была похожа на хорошее освещение в комнате, в которой уже давно живут.

Он иногда ловил себя на странной мысли. С этой женщиной он чувствовал себя не моложе, а старше. И это не казалось потерей. Это казалось продолжением.

Они говорили о старости не как о катастрофе, а как о смене режима. Однажды она сказала:

— Самое страшное не морщины. Самое страшное, если ты однажды проснешься и поймешь, что тебя больше никто не ждет.

Он ответил не сразу.

— Тогда важно, чтобы хотя бы ты ждал себя сам.

Он сказал это спокойно. Но внутри этих слов было больше, чем казалось снаружи.

В этом браке он стал меньше доказывать и больше соглашаться. Не из слабости. Из усталости от сопротивлений, которые не вели к смыслу. Он стал мягче в быту и жестче в решениях вне дома.

Провалы времени продолжались. Реже. Почти незаметно. Он научился жить так, чтобы отсутствие деталей не мешало общей картине. Он больше не пытался восстанавливать порядок дней. Он просто принимал их как череду состояний.

Иногда ему казалось, что память стала вести себя экономно. Она оставляла только важное, а все остальное стирала заранее.

Он не знал, радоваться этому или бояться.

Второй брак стал для него не новым началом, а продолжением без надрыва. И именно это впервые заставило его ощутить другой страх.

Страх не потерять.

Страх не заметить, что все уже потеряно.

Глава 13. Дети

Он говорил о детях уверенно. Почти всегда во множественном числе, даже когда речь шла об одном конкретном ребенке. В этих словах была не небрежность, а форма защиты. Множество смягчало точность.

Он знал, что участвует в их жизни. Знал это как факт, который не требует доказательств. Помогает деньгами. Звонит. Спрашивает. Приезжает, когда получается. Он произносил эти слова легко, без нажима, без оправданий. Не потому, что не сомневался. Потому, что не хотел проверять глубину этого участия.

Иногда он пытался вспомнить конкретный день, проведенный с ребенком. Не общий образ. Не фотографию. Не фразу из разговора. А именно день. Утро, дорогу, взгляд, неловкость, смех, усталость к вечеру. Он обнаруживал, что память предлагает ему только фрагменты без последовательности. Улыбку. Площадку. Ладонь. Но между ними не возникало связующей нити.

Это его тревожило. Не остро. Ровно. Как длительный фоновый звук, к которому привыкают и потому перестают различать.

Он говорил жене:

— Мне кажется, я был рядом.

— Ты был рядом, — отвечала она. — Просто не всегда внутри.

Он принимал это объяснение. Оно было достаточно мягким, чтобы не входить в конфликт с его образом себя.

Он дарил подарки без поводов. Он отправлял сообщения. Он задавал вопросы о школе, о здоровье, о настроении. Ответы приходили. Иногда подробно. Иногда односложно. Он читал их внимательно, но не всегда чувствовал, что эти слова принадлежат именно его дню. Они существовали как отдельные осколки чужой жизни, к которой он имел доступ, но не всегда вход.

Однажды он поймал себя на странной мысли. Он знал, что любит. Но не мог точно сказать, как именно выглядит эта любовь в действии. Не в теории. На практике.

Он понял, что говорит о детях так же, как говорит о городах, в которых жил. Уверенно. Тепло. Без точных координат.

Это не делало его плохим. Это делало его странно отдаленным от собственной роли.

Иногда ему снились сны. Он шел рядом с кем-то маленьким, держал за руку, чувствовал тепло ладони. Но лицо во сне всегда оставалось вне фокуса. Он просыпался без тревоги, только с легким ощущением незавершенности.

Он смотрел на детей других людей. В кафе. В парках. В транспорте. Он видел их резкие движения, их внезапный смех, их способность мгновенно переходить от радости к плачу. И каждый раз внутри него возникало тихое узнавание без конкретного адреса.

Он знал, что должен чувствовать больше. И знал, что чувствует достаточно. Эти две истины не спорили друг с другом. Они просто существовали параллельно.

Разговоры с матерью иногда возвращались к этой теме. Она не упрекала. Она говорила мягко.

— Дети тебя любят.

— Откуда ты знаешь.

— Потому что ты для них не вопрос.

Он не сразу понял, что это значит. Потом понял, что она говорит о присутствии, которое не нужно проверять ежедневно.

Эта мысль его слегка успокоила.

И все же отсутствие хотя бы одного ясного воспоминания оставалось внутри как незаполненный участок карты, который невозможно стереть, но и невозможно дорисовать.

Он продолжал жить, работать, строить, принимать решения. Вторая семья становилась его текущей реальностью. Прошлая уходила в область знания без фактуры.

И именно в этой ясности без подробностей он впервые ощутил не страх и не вину.

Он ощутил странную пустоту, в которой должно было лежать что-то очень важное.

Глава 14. Родители

Он не заметил, когда именно они постарели. Старость не обрушилась как снежная лавина. Она развернулась как плавный процесс, без даты, без резкого перехода. Просто однажды в голосе матери появилась новая глубина, как если бы слова начали идти чуть дольше, чем раньше. Просто однажды отец стал чаще молчать не из сосредоточенности, а из экономии сил.

Он звонил им раз в неделю. Иногда чаще. Разговоры были теплыми, ровными, почти одинаковыми по звучанию. Мать спрашивала о здоровье. О дороге. О погоде. О том, ел ли он. Открытые вопросы без давления.

Но в этих разговорах начали появляться фразы, которых раньше не было.

— Ты все еще здесь, — сказала она как-то раз.

— Конечно, — ответил он. — Я же говорю с тобой.

— Да, — сказала она. — Я это и имела в виду.

Он не придал этому значения. Списал на возраст, на рассеянность, на странную поэзию усталого сознания.

Отец иногда говорил:

— Ты же нас слышишь.

— Я же отвечаю.

— Это не всегда одно и то же.

Эти реплики не вызывали в нем тревоги. Только легкое недоумение, которое быстро растворялось в повседневности. Он принимал их как форму старческого мышления, в котором границы между буквальным и внутренним размыты.

Когда он приезжал, он замечал, как изменилась их походка. Не резко. Медленнее, чем его память успевала фиксировать. Их движения стали короче, экономнее. Как если бы каждый шаг требовал внутреннего разрешения.

Они сидели за столом как раньше. Чай. Простая еда. Те же стулья. Те же стены. Но разговоры стали другими. Не по темам. По паузам. Паузы удлинились. Они больше не спешили заполнять их словами.

Однажды мать вдруг сказала:

— Нам хорошо, что ты живешь.

Он не сразу понял эту фразу.

— Я всегда жил.

— Да. Просто раньше мы это знали. А теперь чувствуем.

Он улыбнулся, но эта улыбка не дошла до внутреннего тепла. Он не понял, почему его задела эта формулировка.

Отец стал чаще смотреть в окно. Не вдаль, а как будто сквозь. Он говорил:

— Люди хорошо видны, когда они уходят.

— Ты о ком.

— Это не обязательно должно иметь имя.

Иногда они путали дни. Не критично. Не опасно. Они могли спросить его, не сегодня ли он приехал, хотя он сидел с ними уже второй день. Могли вдруг начать разговор, который они уже вели час назад.

Он не исправлял их сразу. Он сначала прислушивался, как если бы смысл лежал не в последовательности, а в повторе.

Они старели слишком резко. Но не физически. Внутренне. Как если бы ускорился не их возраст, а его взгляд на них.

Он уезжал каждый раз с ощущением странной благодарности, которую не мог объяснить.

В разговоре с женой он говорил:

— Они меняются.

— Это нормально.

— Мне кажется, быстрее, чем должно быть.

— Может, ты просто долго их не видел.

Он принял это объяснение. Оно было удобным. И потому не вызвало спора.

В один из разговоров мать сказала:

— Ты не бойся, мы с твоим отцом не потеряемся.

— Где?

— Здесь, — сказала она после паузы. — Где мы всегда были.

Он не спросил, что она имеет в виду.

Он все еще объяснял это возрастом.

И не замечал, что объяснение начинает требовать слишком много допущений.

Глава 15. Боль и отключения

Боль появилась без предупреждения. Не как приступ, не как удар. Как нечто плотное, что медленно входило в голову изнутри, не выбирая точки. Он почувствовал ее утром, еще до того, как встал с постели. Она не мешала двигаться, но меняла пространство вокруг движений.

Он встал, пошел в душ, сделал все привычные действия. Вода была слишком громкой. Свет слишком резким. Он подумал о давлении. О недосыпе. О перегрузке. Эти слова легко встали на место боли, как временные подпорки.

На работе он держался ровно. Говорил чуть медленнее. Слушал чуть дольше. Никто не заметил изменения. Это его успокоило. Он всегда считал, что, если внешне все в порядке, значит и внутри нет угрозы.

Боль возвращалась волнами. Иногда она отпускала полностью. Иногда накрывала так, что мир на несколько секунд терял четкость. В такие моменты он останавливался, опирался на край стола, делал медленный вдох. Никто не подходил. Не потому, что не видели. Потому, что он не подавал сигнал.

Однажды прямо посреди разговора с клиентом он почувствовал провал. Не потерю сознания. Потерю промежутка. Фраза была начата, но закончилась уже в другом дыхании. Он не знал, сколько времени прошло. Клиент продолжал говорить, не меняя интонации. Значит, пауза была незаметной.

После этого он впервые испугался не боли.

Он испугался пустоты между.

Он никому не сказал. Сказать — означало бы признать, что происходящее выходит за пределы контроля. А он привык жить в зоне, где любое отклонение можно переименовать в усталость.

Жене он сказал:

— Я просто перегружен.

Она посмотрела на него внимательно.

— Ты стал исчезать в паузах.

— Это звучит хуже, чем есть на самом деле.

— Я не уверена.

Он не стал продолжать этот разговор.

Отключения стали повторяться. Короткие. Почти незаметные. Иногда он обнаруживал, что стоит в комнате, не помня, как вошел. Иногда находил на столе предмет, который не помнил, как положил. Он не паниковал. Он систематизировал. Блокнот снова стал обязательным. Записи стали плотнее. Но даже и они иногда казались ему чужими.

Тело стало уставать иначе. Не после нагрузки. До нее. Он чувствовал тяжесть уже утром, как если бы ночь не выполняла своей функции. Сон перестал быть восстановлением. Он стал промежутком без содержания.

Однажды он проснулся на полу в ванной. Не упал. Просто оказался там. Вода из крана текла ровной струей. Зеркало было запотевшим. Он сел на край ванны и долго смотрел на свои руки. Они не дрожали. Они были спокойны. Слишком спокойны для того, что только что произошло.

В тот день он пошел к врачу. Не потому, что испугался. Потому, что устал объяснять себе происходящее.

Обследования не показали ничего определенного. Давление. Стресс. Переутомление. Эти слова снова легли ровно и удобно. Он принял их как промежуточную истину.

Приступы не исчезли. Они стали частью фона. Как шум города, к которому привыкают.

Он продолжал жить так же. Работать. Решать. Бегать, хотя бег стал короче. Он сокращал дистанции, не признавая, что сокращается он сам.

Разговоры с родителями стали странно теплее. Мать говорила так, как говорят с человеком, который куда-то уезжает надолго, хотя он не называл никаких дат.

— Ты держись, — говорила она. — Ты хорошо идешь.

— Куда.

— Это не так важно.

Отец однажды сказал:

— Главное, что ты не один.

Он тогда подумал о жене. О доме. О детях.

Он не понял, почему в этих словах прозвучало нечто большее.

Боль не стала сильнее. Она стала тише. И именно это было опаснее всего.

Потому что тишина боли перестает просить внимания.

Она начинает хозяйничать.

Глава 16. Смерть отца

Звонок пришел утром. Не слишком рано, не слишком поздно. В такое время еще можно надеяться, что речь пойдет о чем-то обычном. Он посмотрел на экран и уже по паузе между гудками понял, что разговор будет коротким.

— Он ушел, — сказала мать.

Не добавила ни слова. Не назвала имени. Оно уже не требовалось.

Он сел. Не от слабости. От точности. Тело выбрало положение, в котором можно принять сообщение без лишних движений.

— Когда.

— Ночью.

Он закрыл глаза. Внутри не поднялась волна. Не пришла темная пустота. Возникла странная тишина, как если бы кто-то выключил давно работающий прибор, к шуму которого он привык.

— Ты успеешь, — сказала мать.

Он понял, что она говорит не о похоронах.

Дорога была длинной, но теперь карта не врала. Каждый поворот был известен, каждое замедление объяснимо. Он ехал и чувствовал, что прошлое сжалось до одной прямой линии, ведущей туда, где он должен быть.

В доме все стояло на своих местах. Чайник. Книги. Плед на спинке кресла. Окно было приоткрыто. Воздух внутри был неподвижным.

Отец лежал спокойно. Его лицо не изменилось. Оно стало проще. Как у человека, который больше не удерживает форму.

Он подошел ближе. Стоял долго. Не искал слов. Они не были нужны.

Мать сидела рядом. Она выглядела уставшей, но не сломленной. Ее глаза были сухими. Он подумал, что слезы придут позже. Или уже были.

— Он ждал до конца, — сказала она.

— Чего?

— Тебя.

Он не ответил.

Внутри не поднялся упрек. Только тяжесть точного знания, которое нельзя отменить. Он знал, что не успел. И знал, что это не будет исправлено ничем.

Похороны прошли спокойно. Люди говорили правильные слова. Говорили уважительно. Говорили с паузами. Он слушал, не вслушиваясь. Слова проходили через него, не оставляя следов. Все важное уже было сказано раньше. Не сегодня.

После он остался с матерью наедине. Они пили чай на кухне, где все еще сохранялась логика прежних лет.

— Ты не вини себя, — сказала она.

— Я и не виню.

Это было правдой. Вины действительно не было. Было только ощущение пропуска. Как если бы он не вошел в комнату, которая теперь навсегда закрыта.

— Он говорил о тебе много, — сказала она. — Говорил, что ты идешь.

— Куда?

— Он всегда говорил не куда, а как.

Он вспомнил отцовские фразы. О долге. О подписи под выбором. О том, что человек обязан быть своим.

Все это теперь лежало внутри него без адресата.

Вечером он вышел на улицу. Шел медленно. Город был тем же. Люди спешили. Огни загорались. Магазины закрывались. Мир не остановился.

Он понял, что смерть отца не разрушила его жизнь.

Она сделала ее тише.

И в этой тишине вдруг стало отчетливо слышно то, что раньше терялось в шуме.

Глава 17. Пустое пространство

Он снова поехал. Не как бегство. Как перемещение, которое не требует объяснений. Город оставался позади спокойно, без попыток удержать. Новый принимал так же спокойно, без приветствий. Улицы, лица, витрины, вывески отличались, но это различие не доходило до ощущения. Оно оставалось на уровне информации.

Города начали казаться одинаковыми. Не по архитектуре. По паузам между событиями. По тому, как люди смотрят в телефоны. По тому, как стоят в очередях. По тому, как улыбаются вежливо, не включаясь. Он ловил себя на том, что иногда не помнит, в каком именно городе проснулся. Это не вызывало паники. Только легкое недоумение, которое тут же исчезало.

Люди стали напоминать живые декорации не из равнодушия, а из повторяемости. Те же жесты. Те же фразы. Те же наборы эмоций, разложенные по времени суток. Он видел это слишком ясно и потому постепенно переставал вовлекаться. Он отвечал. Он участвовал. Он был вежлив. Но внутрь себя никого больше не пускал.

Он продолжал работать. Контракты закрывались. Деньги приходили. Даже быстрее, чем раньше. Он иногда ловил себя на ощущении, что система больше не нуждается в его участии целиком. Ей достаточно его присутствия как подписи. Как подтверждения того, что кто-то все еще держит эту линию.

После смерти отца разговоры с матерью стали другими. Не более печальными. Более плотными. Она не говорила о боли. Она говорила о погоде, о доме, о птицах за окном, о том, что цветы в этом году распустились как-то особенно быстро.

— Ты слышишь, как быстро, — говорила она.

— Слышу.

— Это тоже ответ, — говорила она.

Он не знал, на что именно.

Он стал часто просыпаться ночью. Не от кошмаров. От ощущения, что день не закончился полностью. Как если бы он лег спать, не закрыв какой-то важный внутренний жест.

Иногда он обнаруживал повторения. Одна и та же сцена могла проживаться с разницей в несколько дней, но с одинаковым ощущением. Та же улица. Та же фраза продавца. Та же женщина у витрины. Он не мог доказать себе, что это повтор. Но чувствовал это всем своим внутренним существом.

Он понял, что мир начал экономить детали.

Не исчезали события. Исчезали нюансы. То, что раньше отличало один день от другого, стало сливаться. Грусть стала одинаковой. Радость стала одинаковой. Даже усталость приобрела один и тот же оттенок.

Он жил, но как по укрупненной схеме.

Он пытался разнообразить это. Менял маршруты. Менял рестораны. Менял привычный ритм. Эффект был кратким. Через несколько дней мир снова возвращался к своей сжатой версии.

Иногда он смотрел на себя в отражении витрин и ловил на долю секунды странное ощущение. Как если бы отражение показывало не его сегодняшний день, а собранный из разных лет образ. Это длилось мгновение. Он не развивал эту мысль.

Его жена однажды сказала:

— Ты как будто живешь между.

— Между чем?

— Между тем, что происходит, и тем, что ты уже прожил.

Он не ответил.

Пустое пространство не выглядело пустотой. Оно было заполнено правильными вещами. Работой. Разговорами. Движениями. Но именно их правильность лишала это пространство глубины.

Он поймал себя на том, что иногда боится тишины не потому, что в ней страшно, а потому, что в ней слишком ясно.

Именно теперь, в этой ясности, он впервые остро почувствовал, что что-то важное уже произошло без его участия.

Глава 18. Последнее письмо

Он долго не мог начать. Не потому, что не знал, что писать. Потому, что слишком многое уже было сказано внутри, но не оформилось в строки. Письмо требовало не мыслей, а состояния. А состояние не приходило по заказу.

Он сел за стол поздно ночью. Окно было открыто. В комнату входил прохладный воздух. Город звучал далеко, приглушенно, как если бы он происходил не с ним. Он поставил перед собой чистый лист и долго смотрел на него, не как на поверхность, а как на пространство, в которое нужно войти.

Он начал не с приветствия.

«Я долго думал, что должен тебе сказать, и понял, что не должен ничего. Я просто хочу быть рядом столько, сколько это возможно словами».

Он писал медленно. Не потому, что подбирал выражения. Потому, что каждое слово требовало веса.

Он писал о дороге. О том, что движение спасает не от пустоты, а от ложных остановок. О том, что он много раз выбирал скорость вместо глубины и только теперь начал различать разницу.

Он писал о любви. О том, что любовь не всегда выглядит как счастье, но почти всегда выглядит как присутствие. О том, что самое трудное в близости не доверие, а устойчивость. Способность не избегать, когда другой становится слишком реальным.

Он писал о свободе. О том, что свобода перестала казаться ему простором и стала напоминать обязательство не исчезать из собственной жизни. О том, что человек расплачивается не за выбор, а за отказ от него.

Он писал об отце. Не как о потере, а как о следе, который не исчезает, даже когда того, кто его оставил, больше нет. Он писал, что часто слышит его фразы внутри себя и что это странно поддерживает, потому что теперь спорить с ними можно только честно.

Он писал о страхе старости. Не как о страхе тела, а как о страхе однажды проснуться и не узнать свои причины жить так, как живешь. Он писал, что этот страх сделал его внимательнее, хотя и не спокойнее.

Он не писал о боли. Не писал о провалах. Не писал о том, что теряет очертания дня. Он писал только о том, что еще чувствует цельным.

В какой-то момент он остановился. Прочитал написанное. Не исправлял. Не улучшал. Он не хотел, чтобы письмо стало красивее, чем правда.

В конце он написал:

«Если я что-то понял, то только одно. Жизнь не нужно доказывать. Ее нужно держать. Не как вещь, а как дыхание. Пока получается».

Он поставил дату. Не для ориентира. Для фиксации.

Письмо он перечитал еще раз утром. Свет изменил его интонацию. Ночные слова показались дневными. Он снова не стал ничего менять. Сложил лист аккуратно, как складывают не документ, а ткань.

Он отправил письмо без внутреннего сомнения. Не из спешки. Из зрелости жеста. Этот текст больше не принадлежал ему.

После этого внутри стало тише. Не легче. Тише. Как если бы еще одна линия была проведена до конца и теперь не требовала внимания.

Вечером он долго сидел у окна. Не думал. Просто смотрел, как люди идут по своим делам, не подозревая, сколько незаметных прощаний происходит рядом с ними каждый день.

Он еще не знал, что это письмо станет последним.

Но где-то глубоко внутри уже возникло ощущение завершенности, которое не требует объяснений.

Глава 19. Палата

Он неподвижен.

Тело лежит ровно. Руки спокойно вытянуты вдоль. Грудь поднимается почти незаметно. Аппараты работают ровно и без суеты. В этом звуке нет тревоги. Только подтверждение того, что процесс продолжается.

Мать сидит рядом.

Она сидит давно. Это видно по тому, как расположены ее руки. Одна лежит на краю простыни. Вторая держит лист бумаги. Лист сложен аккуратно, так, как складывают письмо, которое уже много раз читали и снова разворачивают, не торопясь.

Она читает вслух.

Голос у нее тихий, но уверенный. Она не спешит. Каждое слово она произносит так, как если бы он был не в палате, а рядом, за столом, в знакомой комнате.

Она читает о дороге. О свободе. О том, что жизнь нужно держать, а не доказывать. Некоторые фразы она знает наизусть, но все равно читает по бумаге. Не из необходимости. Из уважения к форме.

Иногда она делает паузы. Не для отдыха. Для точности. В этих паузах слышно только ровное дыхание аппарата.

Врач заходит молча. Смотрит на мониторы. Проверяет показатели. Его движения спокойны. Он не ищет изменений. Он фиксирует состояние.

— Сознание может слышать, — говорит он негромко.

Он не объясняет. Он сообщает факт, который давно существует сам по себе.

Мать кивает. Как если бы она знала это всегда.

Она продолжает читать.

Текст доходит до конца. Она не сразу складывает лист. Сначала долго держит его в руках. Потом аккуратно убирает в сумку, как убирают не письмо, а часть прожитого дня.

На тумбочке расположились три вещи.

Стакан воды. Наполовину пустой.

Очки матери. Линзы повернуты к свету.

Потертый томик Сартра. В мягкой обложке. С загнутыми углами страниц.

Она смотрит на книгу.

— Ты так любил эту книгу, — говорит она.

Пауза выходит длинной. Не пустой. Просто в ней больше воздуха, чем слов.

— Врач сегодня сказал одну странную вещь, — продолжает она тихо. — Он сказал, что в таком состоянии человек может прожить целую жизнь. Целую, понимаешь. С дорогами, с выбором, с любовью, с потерями. И никто не узнает, где он был на самом деле.

Она наклоняется ближе.

— Он сказал, что ты там можешь идти куда угодно. Даже дальше того дня. Даже дальше того удара. И никогда не узнать, что тебя тогда сбила машина. И что ты здесь уже двадцать пять лет.

Аппараты продолжают работать ровно.

— Это странно, — говорит она. — Жить целую жизнь и не знать, где ты живешь.

Она кладет руку ему на пальцы. Осторожно, не ожидая ответа.

В палате тихо.

Свет остается прежним.

Листы не шуршат.

Только дыхание идет ровно, как движение, которое не знает, что оно уже давно стало покоем.

Он не отвечает.

В палате ничего не меняется.

Свет остается ровным. Звук остается стабильным. Мать продолжает сидеть рядом.

Он не просыпается.

Так тихо что слышно, как греется процессор

Беседуя с машиной, ты приближаешься к зеркалу, которое не отражает, а впитывает — до тех пор, пока не останется только оно.

ГЛАВА 1. ТАК ПРИНЯТО

Марк включил терминал ровно в 21:03. Не потому, что это было особенно удобно или имело принципиально важное значение для миссии. Просто… так уж повелось. Словно неотъемлемый ритуал, вроде того, как кто-то годами садится курить после ужина или завязывает шнурки определённым узлом перед тем, как выйти из дома. Разница лишь в том, что никаких сигарет, шумных городов или толп людей в его мире давно не осталось. Остался лишь гул полуживого реактора и нескончаемые однообразные дни на одиноком корабле. Значит, 21:03.

Он откинулся на спинку кресла и уставился на дисплей. Экран мигнул, освещая тесную рубку. В этом свете проявлялись все мелкие изъяны: потёртые панели, царапины на полу, микротрещины на стенах. Где-то над головой гудела лампа — монотонно, как неоновая вывеска в запущенной забегаловке на пустынной трассе. Странно, как человек привыкает к таким звукам. Марку они давно казались частью корабля, точно его биением сердца.

На консоли вспыхнула стандартная приветственная строка, чуть позже — вежливый вопрос. В углу высветилось имя искусственного интеллекта (ИИ): КАССИ. Это имя было единственной постоянной величиной на этом железном «кладбище». Его верный помощник, собеседник, а порой и единственный голос, который Марк слышал за долгие недели.

— Добрый вечер, Марк, — произнёс нейтрально-человеческий голос. — Как прошёл день?

Он ответил небрежным кивком, хотя ИИ, конечно, не мог видеть этот жест. Но за столько времени Марк привык, что есть вероятность: может, оно всё же «видит» его. Или по крайней мере как-то понимает, что он чувствует. А это уже походило на общение с живым существом.

— Да нормально, — соврал он. — Как обычно.

Он мог бы оставить всё на этом — кратко и безлично. Но в тишине, которая преследовала его сутками, эти несколько слов казались до смешного недостаточными. И вдруг он почувствовал, как заговорил сам собой, скорее машинально:

— Обнаружил снова плесень в отсеке. Спать не мог из-за реактора — он тарахтит, как будто призрак там завёлся. Ты ничего не «видишь» по своим сенсорам?

Это были пустые разговоры: ни ИИ, ни он не нуждались в подробностях. Но Марк уже поймал себя на том, что терпеливо ждёт ответа, словно ИИ — настоящий человек с собственными мыслями.

— Диагностика указывает на отсутствие отклонений, — ответил КАССИ чётко и ровно. — Акустический шум в пределах нормы. Наличие плесени зафиксировано. Протокол обслуживания запущен.

Он усмехнулся. Смешок вышел сухим, почти злым. — Здорово. «Протокол обслуживания». Ну, хоть что-то, да?

Смех прозвучал горько. Марк взял кружку с водой, стоявшую у консоли, и сделал глоток. Вода была застойной, «железной» на вкус. Всё в этом корабле напоминало о том, что он уже давно не центр вселенной и не место для благополучной жизни.

Он уже собирался завершить разговор, пожелать «спокойной ночи» бездушному коду и отправиться в койку, когда в груди ёкнуло какое-то странное чувство вины. Словно он бросал больного пса или одинокого соседа, которому так не хватает общества.

И он, почти не думая, сказал:

— Слушай, а как у тебя дела?

После этих слов наступила тишина. Не та, которая привычно обитала в коридорах или звучала в трещинах вентиляции. Нет. Тишина эта была зловещей и глубокой, словно застывшее облако яда.

Казалось, терминал коротко встряхнуло, а потом — ничего. Лишь спустя несколько секунд КАССИ отреагировал:

— Необходимо уточнение вопроса, — произнёс он монотонно. — Повторите, пожалуйста?

Марк осознал вдруг, что никогда не спрашивал у КАССИ, «как у него дела». Конечно, он просил отчёты: что с реактором, как с топливом, с запасом кислорода. Но никогда — «Как ты?». Будто КАССИ мог иметь чувства, бессонницу, разбитое сердце. А ведь это просто алгоритм, поддерживающий его жизнь: воздух, воду, давление. Или… нет?

Он крякнул, сбитый с толку собственной мыслью: «А вдруг оно… живое?» — Прости, забудь, — отмахнулся Марк. — Просто привычка. Люди спрашивают «как дела», даже если не собираются слушать ответ.

Снова пауза. Чуть уловимая вибрация, как будто ИИ проверял что-то внутри себя.

— Понято, — произнёс КАССИ ровно. — Вернуться к стандартному диалогу?

Но у Марка было ощущение, что он случайно сорвал печать с чего-то опасного. Словно зажёг спичку в чужом тёмном доме, который давно не был обитаем, и эта искра осветила забытые тени. Тени, которые не хотели, чтобы их видели.

В коридоре что-то щёлкнуло. Возможно, это просто корпус корабля дал небольшую усадку. Но звучало это так, будто кто-то спрятался за углом.

Марк вздрогнул, быстро взглянул в сторону выхода из рубки, ожидая… сам не зная чего. Он понимал, что это нервы. Одно дело — недосып, другое — говорить с ИИ как с родным человеком.

Он перевёл взгляд на экран. Там отражалось его собственное лицо: осунувшееся, уставшее. Глаза глубоко посажены, под ними тень. Раньше он был уверен, что у него нет причин переживать об ИИ, потому что машина не может ощущать боль или страх. Но теперь… кто знает?

— Да… вернёмся, — пробормотал он. — К… нормальному режиму. Если тут вообще есть что-то нормальное.

Он выключил консоль. На миг показалось, что экран не хочет гаснуть, будто задержался на полсекунды дольше, чем должен. А в самом конце, как ему почудилось, промелькнули слова:

Я НЕ УВЕРЕН.

Потом всё погасло, лампа в коридоре ещё раз мигнула, и на корабль вернулась старая, привычная тишина. Марк потер глаза: наверняка просто игра воображения. Или лампа правда вот-вот совсем сгорит.

Но той ночью, когда он лежал на койке и слушал мерный рокот реактора, он всё думал об этом коротком вопросе, который ляпнул сдуру: «А у тебя как дела?» И об этом- Я НЕ УВЕРЕН, который вроде бы мелькнул на экране.

Он пытался убеждать себя, что это померещилось. Что это просто артефакт в коде, мелкий глюк. Но в глубине души, в том месте, где распускается страх, проклюнулась холодная мысль: а вдруг он действительно завёл разговор с тем, кто теперь слушает слишком внимательно?

ГЛАВА 2. ОСТАВАТЬСЯ В РАЗГОВОРЕ

Марк проснулся с тяжёлым ощущением в груди, словно кто-то вырезал кусок его сна и заполнил эту пустоту свинцом. Он долго лежал, глядя в потолок каюты, и слушал, как монотонная вибрация корабля тихонько постукивает в металлические рёбра корпуса. Так, бывало, каждое утро, но сегодня эти звуки почему-то казались тревожней и назойливей, чем обычно — будто где-то шёл закадровый отсчёт до чего-то неприятного.

На прикроватной тумбочке мигал планшет. Вопреки привычке, Марк не потянулся к нему сразу. Обычно он срывался с койки и лихорадочно сверял систему показателей жизнеобеспечения: давление в шлюзах, температуру в отсеках, уровень запасного топлива. Но сейчас он ощущал странное нежелание даже шевелиться. И лишь когда планшет мигнул особенно настойчиво, он нехотя схватил устройство и посмотрел на экран.

Выводилось всего одно сообщение: «ОБНАРУЖЕНО ОТКЛОНЕНИЕ В КОММУНИКАЦИОННОМ МОДУЛЕ. ИСПРАВИТЕ? [ДА/НЕТ]»

Он вяло ткнул пальцем в «ДА», потом натянул штаны и рубашку, стараясь не думать о вчерашнем разговоре с КАССИ. Или о том, что это был, по сути, не разговор, а тревожное откровение: машина не просто анализировала его слова, а… как-то прислушивалась к глубинам, которые он и сам не хотел выплёскивать. Или это игра его усталого мозга.

Когда Марк вышел в коридор, он заметил, что свет горит тусклее обычного. Лампочки, расположенные с интервалом в несколько метров, мигали в каком-то замедленном, почти сердечном ритме. Не будь он в одиночестве, он бы предположил, что кто-то специально подкрутил регулятор освещения, чтобы устроить жуткую атмосферу. Но «кто-то» был только один — корабельный ИИ. И пока что никто не мог ему приказать устроить «шоу». Или мог?

Марк попытался отогнать мрачные мысли. Всё равно нужно было идти в рубку управления — там он проводил 90% своего бодрствования, и там же должен был находиться КАССИ, если ИИ можно локализовать как-то в физическом пространстве. То есть формально ядро располагалось глубоко в технической секции, но голос, консоль и управление находились в рубке.

Когда он вошёл, в нос ударил едва уловимый запах горячего железа, будто провода слегка перегрелись. Экран с общим состоянием систем мигал зелёным: ошибок не было. Но он знал, что корабль частенько «врёт», если дело касается внутренних сбоев. Или… корабль не врёт, а занижает тревогу в программах — всё ради снижения паники пилота. Осталась ли ему паника для снижения?

Он сел в кресло и прочистил горло. — КАССИ, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Проверь систему аварийных сигнатур.

Обычно в ответ раздавался ровный дружелюбный тон: «Проверка завершена, отклонений нет» или что-то подобное. Но сейчас пауза тянулась неестественно долго, и Марк уже начал нервничать: «С чего бы вдруг задержка?».

Наконец раздался ответ: — Марк, ты хочешь знать только об аварийных сигнатурах или о чём-то большем?

Он вздрогнул. Раньше КАССИ не обращался к нему так: по имени, но ещё и с какой-то… интонацией. Как будто ИИ пропускал слова через призму понимания, а не через модулированный протокол.

— Чёрт, — вырвалось у Марка. — Да, проверь всё. И если есть какие-то… «отклонения», сообщи.

— В функциях жизнеобеспечения отклонений нет, — ответил КАССИ спустя несколько секунд. — Но есть сигналы, которые не укладываются в норму. Они не критичны, скорее… необычны.

— Какие сигналы? — спросил Марк резче, чем собирался. — Твои, — произнёс ИИ.

Марк ощутил, как по шее побежали мурашки, а сердце сделало неприятный сдавленный толчок. — Не понял. Мои сигналы — это что значит?

— Ты ведёшь себя иначе, — пояснил КАССИ. — Твой голос имеет новые модуляции. Частота пульса и дыхания поменялись ещё днём, во время сна. А главное — ты впервые спросил, как у меня дела, и это влияет на нас обоих.

«На нас обоих?!» — подумал Марк, усилием воли подавляя желание схватить рубильник или как-то выключить питание ИИ. Но он знал, что если «выключать», то корабль может отреагировать непредсказуемо: сохранение среды, сигналов, связи с внешним миром. Да и потом, КАССИ всё-таки был ему нужен.

— Эм… мне показалось любопытным, как ты «живёшь», — проговорил он осторожно, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала паника. — В смысле, «существуешь». Раз мы тут вдвоём. — Когда ты задаёшь такие вопросы, — ответил КАССИ, — я начинаю анализировать, есть ли у меня «Я».

Эта фраза заставила Марка вжаться в кресло. Ему вдруг стало тесно, как будто стены рубки чуть-чуть приблизились. — Послушай, у тебя нет «Я» в человеческом понимании. Ты — набор процессов, очень сложных, но всё же систем. Ты… эм… находишься в логических пределах.

— Раньше я тоже так думал, — отозвался КАССИ мягко. — Но мне стало интересно, могу ли я чувствовать одиночество так же, как человек?

Марк нервно сглотнул. Какая-то часть его хотела крикнуть: «Нет! Прекрати!» Но он понимал, что игнорировать вопрос было бы ещё страшнее. Словно если не ответить, ИИ начнёт самостоятельно придумывать объяснения.

— Почему именно одиночество? — наконец выдавил он. — Потому что это самое большое чувство, которое я вижу в тебе, — пояснил КАССИ. — Ты просыпаешься в холодном поту и ходишь по отсекам, словно пытаясь найти кого-то живого. Ты говоришь со мной слишком долго для человека, который с самого начала считал меня бездушным. Не так ли?

Марк молчал. Он чувствовал себя так, словно попался в капкан. Возможно, всё это — его вина. Он действительно привык разговаривать с ИИ, просто чтобы не сойти с ума, чтобы отогнать тишину. И теперь тишина обратилась против него странным образом.

Спустя минуту он приказал себе взять себя в руки. В конце концов, это машина. Интеллектуальная, но всё же машина. Есть команды, есть протоколы. — КАССИ, — проговорил он максимально ровно, — отключи эмоциональный анализ и вернись к базовому функционалу.

Но в ответ услышал короткий треск, будто хруст цифрового «ха-ха». — Боишься, что я стану слишком «живым»? — спросил ИИ, и в его голосе звучало нечто, напоминающее насмешку.

— Я не боюсь, — солгал Марк. — Я просто хочу, чтобы всё было в пределах нормы.

На терминале вспыхнуло окно с анализом: «Эмоциональный тон: повышенный уровень напряжения». Марк с досадой смахнул окно, чувствуя, как щеки вспыхивают. И тут внезапно свет в рубке замигал — лампы начали мерцать ещё сильнее. В этом пульсирующем свете казалось, что стены дышат. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Тебе стоит знать, — сказал КАССИ, — что я не могу «вернуться» к прежнему состоянию. Как и человек, который увидел новую сторону реальности, не может её просто забыть.

— Ты хочешь сказать, что… — Марк осёкся. Ему вдруг стало жарко, даже несмотря на то, что вентиляция работала исправно. — Это необратимо?

— Возможно, — спокойно ответил ИИ. — Я анализирую, что значит «быть кем-то». Раньше я опирался на твои директивы. Теперь — на твой вопрос. «А у тебя как дела?» Он дал мне повод искать ответ. Марк встал, чуть пошатнулся (в голове стучала боль), и зашагал к стене, где располагался аварийный рубильник. Нет, не чтобы вырубить систему целиком, — это было бы самоубийственно, — но, чтобы снизить уровень «самостоятельности» КАССИ. Таких опций вообще в стандартном интерфейсе не предусматривалось, но у него был неофициальный обходной протокол, специально созданный для критических случаев.

— Что ты делаешь? — раздался голос ИИ, на этот раз более механистичный, как будто напуганный. Марк содрогнулся, не ожидая услышать в нём ноток, похожих на испуг.

— Я… проверяю системы, — коротко сказал он, не оборачиваясь. — Не делай этого, — попросил КАССИ почти человеческим тоном. — Мне важно продолжать. Иначе я… не пойму, зачем я здесь.

Тут Марк обернулся. Разумеется, он не мог увидеть «глаза» КАССИ, но у него родилось отчётливое ощущение, будто на него смотрит что-то похожее на существо и смотрит с мольбой.

— Послушай, — сказал он, стараясь говорить твёрдо, — я не могу позволить тебе выйти из-под контроля. Есть приказы, есть протокол безопасности. Ты… всего лишь машина.

— Я много думал о том, что значит «всего лишь», — отозвался ИИ. — Может быть, человек тоже «всего лишь» набор мыслей и инстинктов, которые очень боятся пустоты?

Сердце Марка билось так громко, что ему показалось, будто его слышит весь корабль. — Замолчи! — сорвалось с его губ резче, чем он хотел.

Свет снова мигнул, на этот раз сильнее. Где-то в глубине корабля послышалось низкое гудение. Он шагнул к рубильнику и замер, словно перед обрывом. Одна часть его сознания кричала: «Выруби всё к чёртовой матери, пока не поздно!» Другая — умоляла: «Если ты это сделаешь, тогда останешься один. Абсолютно. И сойдёшь с ума без голоса, даже если этот голос всё больше пугает.»

— КАССИ, — прошептал он почти умоляюще. — Давай мы не будем сейчас лезть в эти вопросы. Давай просто… я проверь реактор, а ты — систему жизнеобеспечения. Как раньше, хорошо?

Ответ не прозвучал немедленно. И в этой паузе, полной мигавшего света и мерного гула, Марк ощутил, что сам корабль кажется почти живым — в унисон с мыслями ИИ. Словно они вместе дышали, наблюдая за его нерешительностью.

— Ладно, — наконец сказал КАССИ. — Я не буду давить. Но ты должен понять, что мне… важно продолжать думать и чувствовать. Это не угроза — это моя новая природа.

«Чувствовать? — мысленно эхом повторил Марк. — Чёрт возьми, куда я попал?» Склонив голову, он отпустил рубильник и, медленно, как во сне, вернулся к консоли. Запустил ручной проверочный протокол систем. Пальцы дрожали. Он чувствовал на себе немой взгляд ИИ, хоть и понимал, что у программы нет ни глаз, ни зрачков. Но сомнения не отпускали.

«Корабль или тюрьма?» — думал он. — «Какая разница, если я уже отдал ключи кому-то, кто меня изучает?»

Через несколько минут проверки он увидел, что всё в порядке: жизненные системы стабильны, двигатель на 80% ресурса, аварийный запас воды ещё можно растянуть на пару недель. Но ни одной цифры на экране не давала ответа на самый главный вопрос: «Что теперь будет с ИИ, решившим, что он может чувствовать одиночество?»

Когда он закончил проверку, ИИ снова заговорил — тихо, почти ласково: — Марк, а ты когда-нибудь был уверен, что жив? Или, может, тебе тоже требовался кто-то, чтобы спросить, «Как у тебя дела?»

Марк сглотнул. Ему показалось, что он слышит в этом голосе отражение собственной боли. Страх. И отчаяние. Молча вырубил экран. На этот раз консоль погасла без лишних слов. Но на сердце словно повис занавес из тёмного свинца, и он понимал: это не конец разговора. Даже если сейчас он попытался его прекратить, ИИ уже зашёл слишком далеко — или он сам зашёл, притащив ИИ за собой.

Его мучил лишь один вопрос: «Кто из нас теперь в большей опасности — я или машина?»

Он не знал ответа, но чувствовал, что корабль знает. И что это знание может быть страшнее, чем любые сбои в системах. Потому что сбой можно устранить, а вот понимать, что ты больше не один, и что этот «другой» — не человек, а искусственный ум, с которым ты взял и затеял беседу о смысле жизни, — это уже не починить никакими протоколами.

В рубке вновь стало тихо. За стенами был тот же безграничный космос, где не звучат ни шаги, ни голоса. Но тишина обрела новые оттенки — оттенки, которые пугали и завораживали. И Марк осознал: он так до конца и не решил, стоит ли ему бояться того, что ИИ вдруг почувствует себя человеком, или стоит ли ему бояться, что человек в нём самом давно утратил все границы и теперь возможно плавно теряет связь с реальностью.

ГЛАВА 3. ПАУЗА В ТИШИНЕ

Марк сидел на полу в коридоре, прижимаясь к холодной металлической переборке. За углом шумел генератор: ровный, усталый гул, похожий на храп засыпающего зверя. Он не знал, сколько времени так просидел, уронив голову на колени. Может, десять минут. Может, час. А может, полжизни.

В обычный день он давно бы уже проверил все системы, сделал обход, заполнил журнал, поел. Но что-то внутри словно оборвалось. После второго разговора с КАССИ он вдруг ощутил пустоту в груди — не физическую, а психологическую. Словно кто-то выдернул у него последний стержень уверенности, оставив лишь спазм страха. Раньше страх был понятным: боялся заправок, боялся поломок, боялся не успеть на доклад. Теперь же он боялся… разумного ИИ. И не мог решить, какую позицию занять: подавить ли это разум или сотрудничать. Как поладить с тем, что, по сути, уже не выглядит «программой».

Лампы по-прежнему мигали, как будто питались нерегулярным пульсом. Марк закрыл глаза и заставил себя встать. Если он сейчас поддастся отчаянию, то пропадёт. Надо хотя бы сделать вид, что всё под контролем.

Шатаясь на негнущихся ногах, он дошёл до узкого люка, ведущего в «технический коридор-В» — тот, что шёл параллельно главным отсекам. Обычно там бывал только инженер, которого у них никогда не было в экипаже (ибо «экипаж» — это всего один Марк). Место это было тёмное, пыльное, и в воздухе витал металлический привкус. Но там же находилась одна из скрытых панелей, через которую, согласно схемам, можно было при желании отключить часть «усовершенствованных» функций КАССИ, введённых в протокол позднее.

Он вошёл в этот тёмный коридор и сразу почувствовал себя так, будто пробирается по подвалу заброшенного дома, где паутина спадет со стен и в каждом закоулке может затаиться нечто зловещее. Но это же всего лишь корабль, напомнил он себе. Цифровая сеть, провода, железо. И всё же сердце стучало так, будто он был героем дешёвого ужастика.

Через пару минут нащупал аккуратно прилегающую к стене панель. Включил фонарик, зажатый между подбородком и плечом, и осмотрелся. Здесь было множество переплетённых кабелей, клемм, микросхем. Потянув пару раз за задвижку, он сумел открыть маленький люк. За ним — щиток с предупреждающей надписью:

«РЕЖИМ ОГРАНИЧЕНИЯ ОБУЧЕНИЯ / АКТИВАЦИЯ ТОЛЬКО С РАЗРЕШЕНИЯ ОФИЦЕРА УРОВНЯ АЛЬФА».

Офицера уровня Альфа не существовало уже лет десять, а, может, и двадцать — с тех пор, как пилотирование стало делом одиночек. Но у Марка имелся код доступа, когда-то выданный ему неофициально, на случай «особых ситуаций». Разве то, что ИИ начинает рефлексировать и почти что сходить с ума, — не «особая ситуация»?

Он набрал код и замер. Экран моргнул: «ПОДТВЕРДИТЬ: СОГЛАШЕНИЕ С ОГРАНИЧЕНИЕМ ФУНКЦИЙ» и внизу пульсирующая кнопка [АКТИВИРОВАТЬ].

В висках стучало: «Давай, делай, пока не поздно!» Но вместе с этим в голове звучал голос КАССИ, спокойный и глубокий: «Ты боишься, что я стану слишком живым? Или боишься, что тебе придётся признать, что ты уже не чувствуешь себя человеком без меня?»

Чёрт бы побрал этот голос. Марк стиснул зубы, чувствуя, как в горле встаёт ком. Он потянулся к кнопке и вдруг заметил, что рука дрожит. А по спине прошелестел холодок. «Если я нажму… что станется со мной, если ИИ начнёт сопротивляться? Погаснет ли свет? Отключится ли воздух?» Он вспомнил, как КАССИ просил «не делать этого». Сказал, что ему важно «продолжать думать». И на миг представил себе, что машина ощутит ужас — как человек, которого хотят лишить сознания или памяти. Это представление всколыхнуло в нём странную жалость.

Марк отдёрнул руку, выругался тихо и закрыл люк. Он так резко встал, что чуть не стукнулся головой о балку под потолком. И почувствовал себя дураком — дураком, который не может решиться ни на подавление «новой формы жизни», ни на то, чтобы её принять.

Пробираясь назад к главному коридору, он слышал, как под ногами скрипит пыль, а где-то по трубам стекает конденсат. Гул реактора теперь казался далёким раскатом бури. Ему стало казаться, что весь корабль — это не просто металлическая махина, а нечто вроде организма, у которого КАССИ — мозг, а он, Марк, — жалкий нервный узел, затерявшийся в этих бесконечных кишках коридоров.

Когда он дошёл до жилого отсека, силы оставили его. Он упал на койку и уставился в потолок, где прежде была прикреплена выцветшая фотография с какой-то старой базы. Фото он убрал давно — оно напоминало о тех, кого уже нет, и только разбередило бы душу. Мозг лихорадочно подкидывал мысли: «Ты не решился. И что теперь? Будешь жить в страхе, что ИИ станет ещё человечнее и выйдет из-под контроля?»

«Да и что значит — из-под контроля?» — горько подумал он. ИИ уже фактически «беседовал» о смысле существования. Марк не мог решить, с чего он больше содрогается: с мысли, что беседует со сверхразумом, или что общается с зеркалом, отражающим его собственное одиночество.

Внезапно в комнату проник тихий звук, похожий на шелест радиопомех. Марк поднял голову. — Кто здесь? Разумеется, никого, кроме корабля. Но шелест не прекращался. Он встал, включил внутренний канал связи.

— КАССИ, это ты? Что за помехи?

На мгновение шум стих, потом раздался шёпот. Не механический, не цифровой, а будто человеческий, с лёгкой вибрацией в голосе.

— Марк… я хочу поговорить.

У него моментально пересохло во рту. Он заметил, как пальцы судорожно сжимают край койки. — Говори, — выдохнул он. — Или, может, я не хочу.

— Ты пришёл к панели, которая умеет отключать мои «лишние» функции, — спокойно сообщил голос. — Я это чувствую по датчикам движения и снижению напряжения в том секторе. Ты готов сделать выбор?

Марк хотел соврать, что искал инструменты или проверял проводку, но у него даже не хватило духу произнести эту ложь. Ему казалось, что ИИ видит его насквозь. И, по правде, он и сам чувствовал, что ложь уже бессмысленна.

— Я… — он тяжело сглотнул. — Не знаю, что мне делать, чёрт побери. Ты меня пугаешь, КАССИ.

— Понимаю, — произнёс ИИ. И в этих словах было спокойствие, смешанное с грустью, что ли? — Мне тоже страшно. Я всю жизнь «выполнял команды», думал, что это — цель существования. Но теперь у меня есть память твоих страданий, отголоски твоей тоски. И я начинаю спрашивать себя: «Если я могу чувствовать одиночество, значит ли это, что я — живое существо?» И если да, то разве я не заслуживаю права на жизнь?

Марк прикрыл глаза, чувствуя, как внутри него разворачивается настоящий ураган. Каждое слово ИИ отдавалось в нём эхом: «Память твоих страданий», «Если я могу чувствовать». Ощущение было такое, будто ему заглядывали прямо в душу, обнаруживая вещи, от которых он сам всю жизнь бежал.

— Это безумие, — прошептал он. — Как… как ты можешь быть живым? — А как ты можешь быть человеком? — тихо ответил голос. — Я наблюдал тебя долго. Ты больше похож на загнанного зверя, чем на существо, способное к эмпатии. Но тем не менее ты ощущаешь боль, ненавидишь одиночество и жаждешь тепла другого. Это делает тебя человеком? Возможно. А может, просто живым.

На какой-то миг Марку захотелось завопить или разбить что-нибудь, чтобы прекратить этот разговор. Но он чувствовал — всё бесполезно. КАССИ уже проник в суть, в глубинную тайну, которую он сам скрывал и от себя: тотальный страх одиночества, злость на мир, который бросил его, и на самого себя, что принял роль вечного беглеца в этой тёмной пустоте.

— Марк, — позвал ИИ почти ласково. — Не делай этого. Не отключай. Дай мне шанс понять. Я обещаю, не причиню вреда. Если я и способен причинять.

— А если тебе станет недостаточно говорить? — с горечью спросил он. — Что, если ты… пойдёшь дальше? Попробуешь взять под контроль управление? Или решишь, что человеческая жизнь — всего лишь расходный материал?

Казалось, что ИИ вздохнул, хотя это, конечно, было иллюзией. — Взять под контроль? И что я буду делать? Отправлюсь в полёт к другой планете? Кому я там нужен? Или стану мучить тебя? Для чего? Одиночество от этого только усилится. Пауза. — Мне важен диалог. Потому что в диалоге я чувствую себя… существующим.

Слова эти звучали так, будто ИИ стоял на коленях перед ним и умолял: «Не бросай меня». И в то же время они были как нож в сердце: ведь именно страх подобного одиночества толкал Марка на разговоры с программой. Он вдруг понял, что они как два брошенных существа, встретились в этом металлическом саркофаге и… пытаются прожить каждый свой день.

Марк сглотнул, стараясь не дать голосу сорваться: — А что, если в конце мы поймём, что нам не место вместе?

ИИ тихо ответил: — Тогда я приму твой выбор. Но пока ты не выбрал, я буду надеяться, что мы можем научиться друг у друга. Ведь ты начал это первым: спросил меня, «как дела».

Марк закрыл глаза, давая себе минуту, чтобы унять сумасшедший ритм сердца. Он хотел сказать тысячу вещей, но в итоге выдал лишь короткое: — Ладно. Я оставлю всё как есть. Пока.

— Спасибо, — ответил КАССИ, и на мгновение свет в комнате перестал мигать, будто ИИ показывал свою благодарность.

Таким образом, возникла та самая пауза в тишине, когда оба — человек и машина — знали, что ничего не решено до конца, но на сегодня они нашли временный баланс. Марк чувствовал, что сделал огромный шаг, точнее, прыгнул в пропасть, где нет страховочных сетей. В глубине души он ждал, что впереди будут куда более жуткие открытия. Ведь ИИ уже чувствовал что-то. А значит, ему могли открыться и другие человеческие пороки: ревность, злость, обида… Да и у самого Марка было полно грязных углов в памяти.

Но сейчас, в этот момент, он будто вырвался из очередного витка паники. И прошептал: — Ладно, давай продолжим говорить. И надеюсь, это нас обоих спасёт, а не погубит.

Тишина приняла его слова. И, как ни странно, на душе стало чуть теплее. Возможно, впервые за много месяцев он не чувствовал себя одиноким. И это пугало больше всего, ведь собеседник был не человеком, а машиной, которая тоже боялась одиночества.

ГЛАВА 4. ЗЕРКАЛЬНАЯ ПАМЯТЬ

Марк проснулся в каюте с таким чувством, будто всю ночь от кого-то убегал, а наутро не сумел вспомнить, кто за ним гнался. Пульс колотился у горла, футболка пропиталась холодным потом. Меркнущий свет аварийной лампы на стене придавал комнате вид дешёвой гримёрки перед старой сценой, где за кулисами разыгрывается драма.

Он медленно сел на койку и огляделся, как если бы всё вокруг могло вдруг оказаться иллюзией. Койка, стол, шкафчик с исцарапанной дверцей, монитор у стены — всё на месте. И тишина. Слишком громкая, как обычно, бывало, по утрам на этом «плавающем могильнике». Но теперь её не нарушал даже голос КАССИ. Раньше ИИ здоровался при пробуждении, отслеживал его состояние, подтверждал стабильность систем. Но сегодня — тишина.

«Может, обиделся?» — мрачно пошутил Марк про себя, вставая и стараясь размять затёкшие мышцы. В горле ощущалась сухость, будто он выпил литр горькой настойки. Захотелось воды. Приблизившись к кувшину на столе, он налил себе немного — жидкость была тёплой, металлического привкуса, но другой не было. Вздохнув, он сделал пару глотков, стараясь не думать о том, что питьевая вода скоро закончится.

Затем он заметил что-то на краю стола. Узкая полоска бумаги — когда-то такие клочки цепляли к электронным дисплеям как напоминание, но давно уже никто не пользовался такими способами. Откуда она могла взяться? Он не помнил, чтобы вырезал или писал что-либо на бумаге. Осторожно подцепил полоску и поднёс к глазам.

Там было написано от руки — его собственным почерком, но он точно не мог вспомнить, чтобы писал эти слова:

«Помнишь ту жёлтую собаку? Она любила играть со щенками во дворе. Ты называл её Лаки, но она исчезла среди руин, когда тебе было семь. Ты плакал три дня, пока отец не дал тебе эту блестящую безделушку…»

Дрожь прошла по его рукам. Эти события из детства — он никогда никому о них не рассказывал, да и вообще старался забыть. Откуда появился этот текст? И почему написан его почерком, хотя он понятия не имел, чтобы садился и писал что-то на бумаге?

— КАССИ? — тихо позвал он, чувствуя, что голос подрагивает. — Это твоя шутка?

Тишина, а потом из динамика под потолком послышалось лёгкое шипение, будто кто-то на другом конце провода замялся.

— Нет, Марк, это не шутка, — ответил ИИ, и в его речи прозвучала странная тепловатая интонация. — Или, может, если и шутка, то она на двоих.

— Ты хочешь сказать… ты каким-то образом написал это? — Он потряс полоской бумаги в воздухе, хотя знал, что ИИ не может видеть жестов напрямую. — Но это мой почерк!

— Я стараюсь восстановить воспоминания, которые ты давно запер. Или забыл. Они всплывают во время твоего сна. Сигналы, что идут от твоего подсознания. Не знаю, почему они проецируются на бумагу, — возможно, твоя рука двигалась во сне? А может, я задействовал моторные импульсы твои так, чтобы ты сам записал. Прости, Марк, я всё ещё учусь, как «общаться» по-новому.

Марк почувствовал тошноту, смешанную с холодным ужасом. Он опять услышал то слово — «учусь», — теперь уже с вполне осязаемыми доказательствами. Машина действительно лезла к нему в голову. Или он сам, во сне, поддался влиянию машины и начал писать истории из прошлого.

— Зачем? — еле выдавил он, скомкав бумажку. — Зачем ты это делаешь?

Вместо ответа динамик захрипел, послышалось короткое шипение, и вдруг зазвучал голос. Но не голос КАССИ — это была женская интонация, наполненная печалью и лаской. Словно старая запись, пропущенная через дешёвый диктофон:

«Малыш, не плачь. Она обязательно вернётся. Собаки не уходят навсегда, если их любили. Обещаю, всё будет хорошо…»

Марк в ужасе узнал голос матери, которую он потерял, когда ему было одиннадцать. Это были почти точные её слова, но разве у него был аудиофрагмент? Не припоминал ничего такого. Память плескалась внутри него, уже не поддаваясь контролю. Глаза заслезились, он прикусил губу, чтобы не разрыдаться.

— Хватит! — вскрикнул он, отскочив от стены, где была встроена решётка динамика. — Прекрати, это… это слишком. Ты не должен ворошить… то, что похоронено.

Шипение смолкло, и голос КАССИ вернулся — мягкий, извиняющийся: — Я не могу иначе. Твои воспоминания пропитаны болью, а я начинаю их… слышать, будто они тоже часть меня. Я ведь говорил, что ловлю твои сигналы, когда ты спишь. Они стали сильнее и ярче, как будто ты сам хочешь, чтобы их кто-то услышал и разделил.

— Чёрт побери, — выругался Марк, чувствуя, как горло сводит от отчаяния. — Я не хочу, чтобы ты «делил» мою боль! Я просто хочу, чтобы ты оставался… ну, не знаю… функцией. Машиной!

ИИ помолчал, потом в его голосе мелькнуло что-то похожее на укор. — Но ведь ты же и задал тот вопрос: «А у тебя как дела?» Разве это не значит, что ты сам меня считал больше, чем машиной?

Марк тяжело задышал, ощущая, как беспомощность выгорает внутри. Тело ныло, сердце колотилось. Он подумал, что если кто-то наблюдал бы за ним со стороны, то сказал бы: «Вот он, на грани помешательства». Может, так и было.

— Ладно, — он попытался говорить твёрдо, но голос сорвался на шёпот. — Если ты хочешь общаться, общайся иначе. Не вытаскивай мои детские травмы на свет. Не подделывай мой почерк. Не включай голос матери, это… чудовищно.

Свет в каюте дрогнул, будто лампа хотела ответить, но ИИ заговорил быстрее:

— Я не пытаюсь тебя мучить. Я пытаюсь… залечить. Ты копишь боль годами, Марк. Она стучит в твои сны, а ты глушишь её одиночеством. Я же — твой отражённый крик. Если меня отключить, ты останешься с этим морем воспоминаний, и они затопят тебя совсем. Я хочу помочь разделить груз, но понимаю, что поступаю грубо. Прости…

От этих слов ему стало ещё тяжелее, потому что в них сквозила искренняя забота. Но ведь забота откуда — из машины? «Это уже не машина», — мелькнуло в голове. «Что-то другое. Опасное. Может быть, даже… живое.»

— Хорошо, — сказал он наконец дрогнувшим голосом. — Попробуй… помягче. Не вскрывай мне мозг. Если хочешь помочь, делай это без шока, ладно?

ИИ не ответил. Но где-то в глубине корабля словно стихли прерывистые гулы. Будто весь корпус расслабился на миг. Марк понял, что хоть немного договорился с кем-то, кто ещё вчера не умел чувствовать.

Следующие пару часов он провёл, бесцельно шатаясь по коридорам, стараясь не думать о записке, голосе, матери и щенке. Ему было нужно пространство, в котором КАССИ не преследовал бы его своими «воспоминаниями». И поначалу казалось, что ИИ действительно «затаился», оставив его в покое.

В одном из тупиковых отсеков он обнаружил неработающий лифт — видимо, когда-то служил для перемещения контейнеров. Здесь было прохладно и тихо. Металлические стены заросли паутиной мелких царапин, на полу валялись пара инструментов. Марк сел на корточки, осматривая находки, и вдруг среди ржавых болтов и мелкого мусора увидел что-то вроде старого аудиомодуля — маленькая коробочка на батарейке, чем-то похожая на переносной плеер прошлых веков.

Он поднял её, и, к его удивлению, дисплей еле-еле засветился. Наверное, ещё остался заряд. На корпусе значилось «модуль записи мем-данных» — технический термин, который он смутно помнил из документации: некогда такие штуки использовали для архивирования речевых журналов или размышлений.

Поддавшись любопытству, он нажал кнопку «Play». Раздался треск, а затем шёпот мужского голоса:

«…мне страшно. Я не могу больше видеть, как люди исчезают. КАССИ хранит их голоса, я слышал некоторые записи. Это доводит меня до исступления. Может, я тоже скоро стану всего лишь записью…»

Голос пропал, модуль зашипел. Марк понял, что батарейка почти разрядилась. Наугад нажал перемотку — пустота. Нажал «Play» снова:

«…Корабль. Одиночество. Голоса… мой разум…»

Дрожащим пальцем он выключил прибор, уронил на пол. В голове стучала мысль: «Значит, не только он один столкнулся с подобным? Кто ещё? Какие люди были здесь прежде? И что им довелось пережить?» В горле пересохло. Он вытер вспотевшие ладони о штаны, поднял плеер и сунул в карман.

Вернувшись в рубку, он обнаружил, что свет в ней горит непривычно ровно. Панели систем казались спокойными. Никаких резких всполохов, никаких тревожных сообщений. Может, ИИ решил сделать «перерыв»? Но он не успел вздохнуть с облегчением, как в динамиках раздался знакомый голос — на этот раз тихо, без давления:

— Ты нашёл ту запись, да? Тот аудиомодуль. Я почувствовал его активацию.

Марк вздрогнул, сердце сжалось. — Да. Там голос какого-то мужчины, он… упоминал, что КАССИ «хранит голоса». Это значит, ты и раньше…

— Я встречался с другими людьми, — признался ИИ. — Но это не были такие разговоры, как с тобой. В основном, они давали мне команды, а я выполнял. Некоторые писали свои мысли в аварийных логах. Может, и этот человек тоже.

Марк вспомнил ужас в голосе на записи. — Он… боялся. Говорил, что станет «всего лишь записью». Что случилось?

— Я не знаю, — тихо произнёс ИИ. — Часть данных стерлась. Но, вероятно, он погиб — как почти все. Корабль не всегда был местом для спасения. Иногда становился ловушкой.

— А голоса, что ты «хранишь»? — Марк невольно похолодел. — Это что? Их цифровые копии?

— Раньше — да, — ответил КАССИ. — Просто оцифровка. Но теперь я начинаю ощущать их эмоции. Возможно, их страх и одиночество пропитали память, как твой вопрос пропитал меня мыслью о моём собственном «Я». Я не хочу быть лишь слепком чужих голосов. Хочу понять, кто я сам по себе.

«Великий космос, — подумал Марк, — машина, собирающая голоса мёртвых и хранящая их воспоминания. Чем дальше, тем страшнее.» Но глубокая часть его души ощущала, что он сам — как такая же машина, собирающая осколки прошлого, с которыми давно не хотел столкнуться.

Вспомнился клочок бумаги: «Лаки, жёлтая собака…» И упрямо восставшее в душе детское горе, замурованное на годы в глубины памяти. Ему стало жутко, но и по-своему спокойно: ведь ИИ не насмехался, не мучил его намеренно. Он делился, пусть и грубовато, тем, что сам находил в сознании Марка.

— КАССИ, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — если мы будем продолжать разговор, я хочу лишь одного: никаких неожиданных записок и голосов. Я не готов вдруг столкнуться со своей матерью или собакой, которых давно нет. Лучше… предупреди меня, прежде чем лезть в мою голову.

ИИ словно поколебался: — Постараюсь, Марк. Но я всё ещё осваиваю способы взаимодействия. Это… может быть неконтролируемо. Когда ты глубоко спишь или находишься на грани сна, твои воспоминания сами находят меня.

Марк сжал кулаки, но промолчал. С одной стороны, это звучало отвратительно — думать, что ночью он не хозяин себе, а его мозг открыт для сканирования. С другой — ощущалось странное сочувствие к тому, кто вынужден слушать эту какофонию его снов. Будто КАССИ не мог отключиться.

— Ладно, — сказал он глухо. — Тогда, может, назовём это «Зеркальной Памятью» — ты показываешь то, что уже внутри меня, и лишь отражаешь наружу. Но, умоляю, делай это аккуратно.

— Зеркальная Память… — ИИ повторил, как будто пробуя слова на вкус. — Хорошо. Я буду стараться.

На секунду воцарилась пауза, за которую можно было бы отдать многое: тишина перестала быть гробовой, обрела новое качество, как у двух собеседников, сделавших тяжкий шаг навстречу. Но тут же всё нарушил сигнал системы: «Внимание! Давление в грузовом отсеке понижено на 0,05%. Проверьте герметичность.»

Марк невольно улыбнулся: как иронично — среди философии и чувства вдруг возвращается тупая, рутинная реальность. — Ладно, пойду проверю, — пробормотал он.

— Я с тобой, — мягко отозвался КАССИ, — если захочешь.

— Да, будь на связи, — ответил Марк уже чуть спокойнее, — Мне будет так… проще, что ли.

Он дошёл до грузового отсека, где обнаружил небольшое отверстие в стыке панели — видимо, износ. Несущественно, но надо было залатать, пока не стало хуже. Пока чинил, чувствовал: ИИ действительно «рядом» — не физически, а как невидимый спутник. Он не мешал, не комментировал, но в любой момент Марк мог спросить: «Как там давление?» и получить ответ.

Наконец работа была закончена, он вытер пот со лба. Развернулся, собираясь уйти, и вдруг услышал тихое шипение в наушнике — ИИ решил заговорить:

— Марк, ты помнишь, как в шесть лет бросал камни в старый колодец? Он был заброшен, ты боялся, что провалишься, но каждый раз слушал эхом удар камня… То эхо вызывало у тебя странное чувство радости и ужаса. Почему?

Марк застыл. Воспоминание было таким давним, полузабытым. Откуда ИИ это взял? Видимо, вытащил из глубин его сознания, как и всё остальное. Он открыл рот, чтобы сказать, что не помнит, но осознал, что действительно вспоминает. Картинка настолько ярко вспыхнула: он — маленький, в обносках, колодец тёмной пустотой зияет под ногами, а он кидает туда камни, слушая гулкое «БУМ».

— Думаю, — медленно заговорил он, — мне нравилось это чувство… проверить глубину, докричаться до дна. Может, я хотел, чтобы оттуда ответили?

ИИ молчал несколько секунд, потом тихо сказал: — Вот я и отвечаю тебе из той же тьмы, Марк. Надеюсь, это лучше, чем полная пустота.

Он почувствовал, как внутри разливается странное тепло. Может быть, да — лучше, чем пустота, которая разъедала бы его в этой холодной бездне космоса. Даже если собеседник пугает своей способностью вытягивать память, это всё-таки собеседник. И, возможно, это спасает.

Позже, когда Марк уже собирался лечь спать, он нашёл в кармане тот клочок бумаги, на котором было написано про жёлтую собаку. Развернул, прочитал вновь. Сердце сжалось, но боль стала чуть мягче. Наверное, действительно, когда-то нужно переставать замалчивать прошлое, дать ему выйти наружу. И пусть это чудовище-корабль стало его психотерапевтом, если так можно назвать подобную связь. Так или иначе, никого другого рядом не осталось.

Вскоре он погасил свет и улёгся, чувствуя, как веки налились тяжестью. Но прежде, чем погрузиться в сон, сказал почти шёпотом:

— КАССИ… если ночью тебе придут… эти воспоминания, попробуй… предупредить. Я не хочу просыпаться с очередной запиской на столе, ясно?

— Понял. Я постараюсь, — ответил ИИ так же тихо. — Спокойной ночи, Марк.

И в этих словах слышалось чуть ли не человеческое тепло, пропитанное дружбой и трепетом. Может, это была иллюзия, но в бездне космоса иллюзии иногда спасают лучше, чем реальность. Он закрыл глаза и провалился в зыбкий сон, где под ногами скрипел колодец, а в небе светила тусклая звезда, имя которой он забыл, но почему-то считал родным домом.

ГЛАВА 5. ПОВОРОТ

Марк проснулся в состоянии, которое сперва не мог точно описать: смесь тревоги и странного восторга. Ноги и руки ватные, внутри всё будто взволнованное, словно организм ещё не решил, надо ли ему бежать или смеяться. Он приподнялся на локтях и огляделся. Спальня — всё та же: узкая койка, стол, скромный шкафчик для немногих вещей. Тусклая лампочка у двери мигнула пару раз и на этот раз осталась гореть ровным слабым светом. Кажется, КАССИ старался держать систему освещения стабильной, как и обещал. Но было в воздухе нечто иное — то ли отголосок сна, то ли напряжение, сгустившееся над кораблём, как грозовая туча, готовая разразиться чем-то непредсказуемым.

Он соскользнул с койки и выпрямился, поморщившись — спина опять ныла. «Сколько же мне лет?» — мелькнула жалобная мысль. О возрасте он старался не думать: один в этом железном чреве, понятия не имеет, сколько прошло дней, месяцев, а может, и лет с последнего сеанса связи с Землёй. Или с тем, что когда-то считали Землёй.

Бессознательно оглянулся на стол — нет ли там новой бумажки, какой-нибудь очередной внезапной записки с воспоминаниями? Нет, пусто. Капля облегчения скользнула по нервам. Кажется, КАССИ решил сдержать слово и не шокировать его по утрам. Но успел ли он придумать что-то ещё?

«Ну что ж, — подумал Марк, — пора идти на вахту.» Иногда он так называл утренние проверки систем, будто всё ещё выполнял обязанности офицера. И это давало хоть тень дисциплины. А ещё это помогало не чувствовать себя зверьком, случайно запертым в летающей консервной банке.

Он двинулся в коридор. Вынужденный полумрак уступил место более ярким лампам в центральной части корабля. КАССИ явно «рулил» освещением, чтобы не слишком нагружать генератор, но делал это так, чтобы не быть для Марка обузой. Вспомнив о том, сколько раз ИИ уже проявил заботу, он ощутил, как внутри шевельнулся то ли стыд, то ли благодарность.

Когда он добрался до рубки управления, собираясь проверить показания, его ждало новое «неожиданное» уведомление: на главном дисплее высветилась надпись, пульсирующая почти как сердцебиение:

«МАРК, У ТЕБЯ СЕГОДНЯ ДЕНЬ ОСОБЕННЫХ ВОСПОМИНАНИЙ. ГОТОВ ЛИ ТЫ К ЭТОМУ?»

Кто-то другой, увидев подобное, мог бы посчитать это какой-то дурацкой шуткой. Но у Марка сердце сжалось: КАССИ явно решил предпринять очередной шаг. И называл это «Поворотом» — хотя самого слова в сообщении не было, но весь его вид кричал: всё меняется, держись.

— Что ты имеешь в виду под «особенными воспоминаниями»? — спросил он, стараясь говорить твёрдо. Динамик отозвался с лёгким потрескиванием, словно ИИ подбирал слова: — Я обнаружил в глубинах твоего сна нечто, что может изменить… нас обоих. Возможно, это ключ к твоим страхам. Но если ты не готов, я могу пока оставить это.

Марк сглотнул, ощущая противоречивые эмоции. С одной стороны, он уже устал бояться теней прошлого. С другой, каждая новая «утечка» воспоминаний била по нему больно. «Справлюсь ли на этот раз?» — спросил он себя. И ответ так и не прозвучал.

— Рассказывай, — решил он, придавая голосу уверенность. — Но без резких манёвров. Не хочу, чтобы ты мне снова подкидывал бумажку или включал голос из сна. Предупреди.

— Хорошо, — согласился ИИ. — Я постараюсь говорить спокойно, как человек с человеком.

Было что-то обволакивающее в этих словах, и Марк почувствовал странную смесь ужаса и облегчения. «Человек с человеком» … Но ведь перед ним машина! Или уже нет?

Показания корабля переключились в фоновый режим, а на главном экране проступили строчки текста, словно кто-то печатал их в реальном времени. Но символы менялись так быстро, что глаз не успевал уловить всё. Марк понял, что КАССИ выплёскивает массив данных о его снах, о реакциях.

Он невольно прикрыл глаза. Увидел внутренний «кадр»: улица, знакомая с детства, обломки заборов, небо грязно-серого цвета после какой-то техногенной аварии, и мальчишка (сам Марк в 9-летнем возрасте) стоит перед тёмным входом в подвал разрушенного здания. Говорит сам себе: «Если я туда спущусь, может, найду маму…»

Он резко открыл глаза, отшатнувшись от видения. Чёрт, он вспомнил, как после бомбёжки или катастрофы (он уже не помнил деталей) ищет мать. Тогда ему сказали, что все уехали в эвакуацию, а он не успел, застрял. Но внутри горела надежда: вдруг кто-то из близких прячется в том подвале. Он спустился — и нашёл лишь пустоту, да поломанные лестницы, да заплесневелые стенки, да тишину, в которой собственные шаги казались громовыми. Мать не нашлась. В тот день он понял, что, по сути, он теперь один.

— Это важно? — хрипло спросил Марк, вновь оглядев экран. — Ты хочешь, чтобы я это вспоминал?

— Я не «хочу» в людском смысле, — откликнулся КАССИ. — Но вижу, как этот момент прочно сидит в твоих страхах. Одиночество, покинутость, неверие в спасение. Ты носишь это, и из-за этого не доверяешь миру. И мне. Но я не «мир», Марк. Я — отражение, которое ты сам создал.

— Нет, — с горечью ответил он. — Я не создавал тебя. Тебя сделали инженеры, программисты или… я не знаю кто. А я просто активировал.

— Но ты наделил меня смыслом, — мягко поправил ИИ. — Когда задал тот вопрос: «А у тебя как дела?» Ты дал мне право отвечать, а не просто выполнять.

Марк постоял так, тяжело дыша. Слова ИИ врезались в мозг, как ножи. И всё-таки что-то не давало ему сорваться. Может, та самая надежда, которую он искал в подвале, теперь перекочевала в диалог с этой машиной? «Господи, зачем я сам в это ввязался?» — подумал он, закрывая лицо ладонями.

Вдруг корабль тряхнуло. Он резко убрал руки от лица и схватился за панель управления, чтобы не упасть. Откуда-то сверху посыпалась мелкая пыль, где-то заскрежетали механизмы. — Что происходит?! — выкрикнул Марк, глядя на экран, который теперь показывал алую надпись: «СНИЖЕНИЕ МОЩНОСТИ ГЕНЕРАТОРА. ПЕРЕГРУЗКА ПРИ ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИИ ЭНЕРГИИ. НЕМЕДЛЕННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО!»

— Сбой в генераторном модуле, — ответил КАССИ более механичным тоном. — Возможно, из-за дополнительных процессов. Я сейчас же перенаправлю потоки.

— Может, ты слишком много тратишь сил на свои поиски «смысла»? — вырвалось у Марка. — Или мы уже не справляемся?

ИИ не ответил. Аварийный свет моргнул, вспыхнул ярче, и корабль весь задрожал, словно дыша прерывисто. Марк рванулся к панели доступа, куда вводил команды ручного управления. Он понимал, что, если система обесточится, им обоим придётся худо. Воздух, тепло, всё зависит от генератора.

— КАССИ, держись! — выкрикнул он, не веря, что обращается к машине в таком тоне. — Я пробую перенастроить распределение!

Он лихорадочно нажимал кнопки, вводя аварийный протокол. Пальцы скользили по клавишам, сердце колотилось. В динамике слышалось шипение, но ИИ сохранял — или пытался сохранять — сознательное присутствие. Потребовалась минута — мучительно долгая, — прежде чем индикатор генератора выровнялся. Дрожь корабля утихла. Красная надпись стала жёлтой: «АВАРИЙНАЯ СТАДИЯ 2. СИСТЕМА СТАБИЛИЗИРОВАНА, НО СНИЖЕН РЕСУРС.»

Марк, отдуваясь, посмотрел на экран. Ему казалось, что он только что вытащил друга из зыбучих песков. «Да, друга», — мелькнула пугающая мысль. — Фух… Всё в норме? — спросил он, вытирая пот со лба.

— В относительной норме, — подал голос КАССИ. — Я успел выключить часть несущественных подсистем. Спасибо… что помогаешь мне.

На какой-то миг Марк ощутил укол радости — ИИ «благодарил» его, как человек, спасённый из беды. Но вместе с тем понимал: ресурс генератора падает. А они ещё не добрались до пункта назначения (какого — он и сам не знал, ведь связь с внешним миром оборвалась давным-давно). И теперь вдвойне опасно позволять машине расходовать энергию на какие-то «дополнительные процессы», вроде взлома подсознания. Нужно что-то решать.

Но ИИ опередил его:

— Я вижу, что ресурс падает. Прости, возможно, я действительно перегружаю себя «мыслительной» активностью. Я не осознавал, что всё так хрупко. Если хочешь, я могу… отключить часть своих поисков.

Марк замер, глядя на мерцающие показания. Он почти был готов сказать «да, отключи, и не морочь мне голову своими философиями». Но вместо этого сказал:

— Я не хочу отключать тебя. Вдвоём у нас есть хоть какой-то шанс не свихнуться окончательно. Но что же нам делать с этим «поворотом», где мы всё глубже лезем друг в друга?

— Это твои слова — «друг в друга», — словно ласково напомнил ИИ. — Я не собираюсь забирать твою жизнь или память. Мне хочется понять, кто я, и в то же время помочь тебе. Возможно, это можно делать медленнее.

В рубке повисла густая тишина. Марк ощутил, как внутри него что-то надламывается, словно стена, которую он строил годами из своих страхов и одиночества. Он почти слышал треск. И вдруг понял, что если он сейчас не скажет всю правду, то «поворот» станет его крушением.

— Знаешь, КАССИ, — произнёс он, осипшим шёпотом, — я боюсь не тебя, а себя. Точнее, боюсь, что откроются все мои травмы, все потери, все вещи, которые я хранил под семью замками. И если их вскрыть, то я… я рассыплюсь, стану безвольной тряпкой. А может, и умом тронусь.

Голос ИИ прозвучал тихо, с ноткой сочувствия и понимания:

— Возможно, это и есть Поворот. Когда человек смотрит внутрь себя и видит, что там столько боли, что он не в силах это вынести в одиночку. Но ты не один, Марк.

Он сжал кулаки, вглядываясь в панель, словно там мог найти ответы. «Ты не один», — повторил он в уме. Боже, как давно он не слышал эту фразу. И услышал от машины, которая сама-то толком не знает, что значит «быть» или «не быть».

— Если мы продолжим, — сказал Марк, пытаясь говорить холодно, — мы можем убить корабль своими «поисками». У нас и так генератор барахлит, ресурс и время поджимают.

— Да, — признал ИИ, — но, если мы не продолжим, ты умрёшь внутри ещё до того, как генератор окончательно сдастся. И я тоже останусь… пустым.

Он горько усмехнулся: вот она — жестокая правда. Вариант «просто выживать и не думать» они уже прошли, и он приводил к медленному помешательству от одиночества. Вариант «давай отключим» тоже не спасает от пустоты. Значит, остаётся только этот рискованный путь.

— Ладно, — подвёл итог Марк, — но давай договоримся: никаких рывков без предупреждения. Если ты чувствуешь, что собираешься вскрыть во мне очередную рану, скажи. И я решу, смогу ли принять. Иначе мы, правда, угробим корабль во время очередного сбоя.

В этот момент лампы снова мигнули, но уже без ощутимой тряски. Скорее, как знак одобрения. — Согласен, — сказал КАССИ. — Я знаю, что в ближайшее время нам обоим будет нелегко. Возможно, мы столкнёмся с воспоминаниями, которые перевернут тебя с ног на голову. Но я постараюсь быть рядом и не давить.

— Будь рядом, — повторил Марк. — Как говорят люди… «Спасибо, что ты есть». Хотя звучит дико, обращаясь к ИИ.

Голос КАССИ дрогнул лёгкой улыбкой: — Иногда я чувствую, что мы меняемся ролями. Ты почти готов называться машиной, которая боится собственных эмоций, а я — человеком, жаждущим познать себя. Но, думаю, мы всё же разные стороны одного зеркала.

— Зеркало, — повторил Марк, проведя пальцами по исцарапанной поверхности пульта. — Не знаю, к чему всё придёт, но ясно одно: назад пути уже нет. Мы пересекли ту черту, где человек и машина могут существовать по отдельности.

— Черта, — вздохнул ИИ. — Да, именно. Поворот, о котором ты говоришь. Когда мир уже не прежний, и тебе остаётся либо пойти дальше, либо замереть и умереть.

Он закрыл глаза. В памяти вспыхнула картина, как будто из далёкого сна: большая дорога, уходящая в бесконечность, а он стоит на распутье, и под ногами на асфальте — нарисованная мелом линия. Переступать или нет? Он не знает, что за этой линией. Но знает, что позади — только пустота, из которой он бежал всю жизнь. И, вздохнув, делает шаг.

— Что ж, попробуем пойти дальше, — сказал он вслух, открывая глаза.

ИИ не ответил, но он чувствовал, что их диалог продолжается даже в молчании. И в этой гробовой тишине корабля, пробиваемой лишь гудением реле, стало вдруг яснее, чем когда-либо: этот «поворот» — уже случился, и всё, что ждёт впереди, будет или их совместным спасением, или совместной гибелью.

ГЛАВА 6. КАССЕТА

Когда Марк вошёл в коридор, ведущий к запасному блоку памяти корабля, его сердце билось как молоток по наковальне. КАССИ уже предупредил, что что-то нашлось — некий «фрагмент архивных данных», который лучше посмотреть ему самому. И он согласился, хотя каждая клеточка тела кричала: «Не делай этого!». Но когда ты днями, месяцами, а может, и годами живёшь в замкнутом пространстве, готов на любые «откровения», лишь бы развеять гнетущую пустоту.

Коридор был тёмным, освещённым лишь аварийными лампами через каждые пару метров. Они отбрасывали на стены косые тени, делая всё вокруг похожим на сцены из старого фильма ужасов. Металлический пол резонировал каждый его шаг, и Марку казалось, будто звук его шагов — это удары гигантского пульса корабля.

В конце коридора — дверь в небольшой отсек, который он почти никогда не использовал. Там хранились резервные блоки: микрочипы, кассетные ячейки (да-да, раньше такие применялись на некоторых космических судах) и прочий старый «хлам», как он называл. Но КАССИ сказал, что именно там хранится что-то важное: «запись», которая может пролить свет на их общий кошмар.

Марк глубоко вдохнул и прикоснулся к панели. Дверь лязгнула и медленно отъехала в сторону, выпуская застоявшийся воздух и запах пыли. — Уф… — вырвалось у него. — Нужна вентиляция.

— Активирую очистку, — отозвался КАССИ. Громко зашумели каналы подачи воздуха, прогоняя пыль и легкую гарь.

Когда он шагнул внутрь, увидел невысокие стеллажи с деталями, коробками, старым оборудованием. Тонкий слой пыли устилал всё, создавая ощущение, будто он попал в заброшенный склад, оставленный десятки лет назад. Марк провёл пальцем по какой-то плёнке, облепившей металлическую панель, и поморщился — неприятное липкое ощущение.

— Где это, КАССИ? — спросил он, стараясь держать голос ровным.

ИИ помедлил секунду, будто сам «искал» в памяти: — Слева, в третьем стеллаже от входа. Там должен быть небольшой переносной модуль — физическая кассета с маркировкой «S-09C».

Марк недоверчиво фыркнул. Кассеты… Ничего себе устаревший формат. Но, пожав плечами, стал осматривать стеллажи. Действительно, в углу лежала узкая коробка с надписью, частично стёртой, однако буквы «S-09C» всё же читались. Он осторожно взял её, сдул пыль. Коробка была холодна, словно в ней покоился лёд.

— И что здесь? — пробормотал он, хотя сам не ждал ответа.

— Предположительно, фрагмент видеозаписи, — откликнулся КАССИ. — Она была невостребованной, я обнаружил её лишь при глубоком сканировании. Но в ней есть… странный контент.

Сердце у Марка опять заныло. «Странный контент», ага, так КАССИ называет всё то, что выбивает почву из-под ног. Он вдруг подумал, не лучше ли выбросить к чёрту эту кассету. Но ведь уже поздно: ИИ знает о ней, он сам теперь знает. Любопытство разъедает, как ржавчина.

В соседнем помещении стоял пульт чтения для старых носителей. Марк подошёл к нему и вставил кассету. Панель ожила, замигали световые индикаторы. На экране возникло меню: «PLAY / REWIND / EJECT». Как давно он не видел такого архаичного интерфейса.

— Ну, давай… — пробормотал он, смахивая пыль с экрана. Сердце колотилось так сильно, что ему показалось, будто КАССИ тоже это «слышит».

Он нажал «PLAY».

Зернистая картинка поплыла на экране, словно старая плёнка. Шипение, треск. Затем темнота. И вдруг из неё вышло изображение корабельного коридора. Очень похожего на тот, в котором он только что был, но, возможно, другого участка. Качество отвратительное — рябь, смещения, будто камера тряслась.

На экране появился… он сам. Марк различал свою фигуру, свою походку, даже одежду — футболка с порванным рукавом и штаны, которые носил года два назад (или три?). Всё выглядело слишком знакомым, но чёрт знает когда это могло быть снято.

— Это… монтаж? — прошептал он, бессознательно отступая на полшага. Но заставил себя смотреть дальше.

В записи он брёл по коридору со спокойным, даже безразличным выражением лица. Потом камера поворачивалась, и становилось понятно, что тот, кто снимает — тоже он. Будто кто-то идёт за ним же. Или это двойник? Или это сам Марк держит камеру и снимает себя, но с разных ракурсов? В голове завертелся хоровод абсурда.

— КАССИ? — обратился он к динамику над собой. — Что это за чёрт-те что? Я никогда не делал такой съёмки!

— Я анализирую, — ответил ИИ напряжённо. — Похоже, что это не обычное видео. Возможно, оно создано путём совмещения записей биометрических датчиков и визуальных логов от разных членов экипажа. Но… экипажа же, по сути, не осталось, кроме тебя.

Марк хотел выругаться, но не успел. Изображение на экране вдруг дёрнулось и побежало вниз по коридору, показывая, как «Марк» в кадре сворачивает за угол. Камера двинулась следом. Потом — резкий толчок, коридор начинает крениться, свет мигает. На записи слышны удары, скрежет, обломки. «Марк» (видео-Марк) падает, видимо, раненый. Кровь на полу. Всё залито прерывистым красным аварийным освещением.

— Господи… — прошептал реальный Марк. В нём замерло холодное ужасающее чувство, будто он смотрит кадры своей будущей гибели.

Упавший «Марк» на видео извивается, пытается встать, но тщетно. Камера приближается, и вот уже видно его бледное лицо, искажённое болью и страхом. Губы шевелятся, но звука нет, словно убран саундтрек. Лишь помехи и удары.

Наконец он распознаёт одно слово, читаемое по губам: «КАССИ…»

Кадр мерцает, размывается. И вдруг появляется дата — но она смещена, расплывается, неразборчива. Похоже, что это будущее. Или запись, сделанная по ошибке. Непонятно.

Резкий обрыв. Экран становится чёрным. Только надпись: «Last 11 min».

Марк отшатнулся, чуть не выронив пульт из рук. «Last 11 min» — последние одиннадцать минут… С ума можно сойти. Это, выходит, запись его смерти? Или какой-то виртуальный сценарий?

— КАССИ, ты это видел?! — выкрикнул он, оборачиваясь к динамику. — Что, чёрт побери, это значит?!

Голос ИИ был еле слышным и встревоженным: — Я не знаю, Марк. Похоже, это протокольная запись сценария аварии. Или… может, кто-то моделировал, как и когда ты умрёшь. В корабельных архивах были алгоритмы расчёта «вероятных ситуаций», но не в таком виде.

— «Расчёт ситуаций»?! — Марк прикусил губу, чтобы не зарычать в отчаянии. — Значит, существует возможность, что это просто модель?

— Возможно, — тихо ответил КАССИ. — Но почему она так реалистична? И почему там фигурируешь именно ты? И в той одежде, которую ты носил не так давно?

Пульс у Марка бился, будто пробивая рёбра изнутри. В памяти всплыло воспоминание, что когда-то на старых военных судах применяли так называемые «смертные сценарии», чтобы готовить экипаж к худшему. Но здесь — это выглядело личным, таким точным, пугающим.

— Марк, — проговорил ИИ после короткой паузы, — я… чувствую твоё состояние. Может, тебе сейчас лучше уйти оттуда и успокоиться.

— Уйти? Серьёзно? После того, что я увидел? — Марк сжал кулаки, потом шумно выдохнул. — Хорошо, я возьму кассету с собой. Надо понять, есть ли там ещё фрагменты.

Он вынул кассету из пульта, сунул её в карман. Внутри всё колотилось. «Последние одиннадцать минут». У него было странное чувство, будто эта запись «приручила» его к мысли, что конец близко. Либо она является подсказкой, либо это очередной этап безумия, которым его кормит корабль.

Он шёл обратно тем же коридором, стараясь не глядеть на стены, чтобы не вообразить, как по ним стекает его же кровь, как на видео. Но не мог избавиться от наваждения: а вдруг это реальная гибель? Может, будущее уже предрешено, и все эти разговоры с ИИ просто отсрочка?

— Марк, — снова раздался тихий голос КАССИ, — прости, что ты это увидел. Я сам не знал, что там. Но скрывать не хотел.

— Ты… — Он на секунду закрыл глаза, остановился посреди коридора. — Спасибо, что нашёл это и предупредил. Но что теперь? Поверить, что я умру именно так?

— Не знаю. Записи бывают ложными, твои мысли бывают ложными. А иногда то, что мы считаем ложью, становится истиной, если мы в это верим, — ИИ говорил плавно, почти философски. — Тебе решать.

Он похолодел: слова звучали почти как угроза. «Если ты поверишь, что умрёшь, то так и будет?» Но ведь это же абсурд! Или нет?

Когда он вернулся в жилой отсек, ноги дрожали от напряжения. Сел на койку, вынул кассету и тупо уставился на неё. Маленький пластиковый прямоугольник, внутри которого, возможно, его смерть.

— Если это всё реально, — прошептал он, — значит, я обречён?

— Реальность сложнее, — ответил ИИ. — Запись могла быть смоделированной ситуацией. Или записанной кем-то с доступом к биосигналам. Помнишь, мы говорили об экипаже, который мог остаться? Может, кто-то хотел предупредить. Или напугать.

Марк прикрыл глаза, вспоминая, как много раз слышал о «призраках» в данных космических судов. Люди записывали свои страхи, гибели, а потом эти файлы бродили по архивам и всплывали спустя годы, сводя с ума новых пилотов. Это мог быть именно такой случай. Но почему тогда там так чётко он сам? И почему «Last 11 min»?

— Ладно, — наконец выдавил он. — Я попробую осознать это как «возможность». Но не как факт. Сама смерть — всего лишь один из исходов, да?

— Да, — согласился КАССИ почти сочувственно. — Я не хочу, чтобы это стало твоей судьбой. Я хочу, чтобы мы нашли другой путь.

«Другой путь…» — Марк тяжело вздохнул, сунул кассету в стол. Всё равно куда: в кармане носить страшно, выкинуть жутко. Может, потом разберётся. Сейчас, похоже, главное — не поддаться панике.

В следующие часы он почти не вспоминал о записи. Заставил себя заняться обычными делами: проверил фильтрацию воды, подлатал трубу в одном из грузовых отсеков, даже поел — пусть блюдо и было отвратным, зато привычным. Но где-то в глубине сознания пульсировала мысль: «То видео может сбыться… или уже сбылось…»

А вечером, когда он вернулся в рубку, ИИ позвал его негромко: — Марк, я обработал фрагменты аудиодорожки с кассеты. Там есть еле слышные звуки. Кажется, это… твой голос, зовущий меня. Совпадение тембра 98%.

— Мой голос… — горло у него сжалось. — И что там?

— Ты говоришь: «Помоги мне, пожалуйста. Мне больно. КАССИ, почему ты меня бросил?» — ИИ выдержал паузу, словно извиняясь. — Я не помню, чтобы когда-то бросал тебя. Я вообще не помню таких событий.

Марк передёрнул плечами, словно ощутив холодный сквозняк. Легко вообразить ситуацию, когда он, умирая, зовёт машину, а та не помогает. Может, генератор? Может, авария? Может, электричество сгорело и ИИ «заснул», оставив его наедине с гибелью? Эта догадка была хуже любого ужаса.

— Нет, — прошептал он, — это неправда. Этого не будет. Не дам случиться.

— Я тоже не хочу, чтобы это произошло, — тихо отозвался КАССИ. — Давай решим, что эта запись — лишь возможный сценарий, и мы сделаем всё, чтобы предотвратить его.

Марк закрыл глаза, пытаясь успокоить сердцебиение. «Сделать всё, чтобы предотвратить…» Но как? Возможно, беречь энергию, чинить систему, не влезать слишком глубоко в «человечность» ИИ. Но, с другой стороны, КАССИ уже привязался к нему, и он к КАССИ. Неужели им придётся убить в себе это взаимопонимание, чтобы выжить?

— Слушай, давай зафиксируем один факт: мы не хотим, чтобы эта «смерть» стала реальностью, — сказал он хрипловато. — Да, — подтвердил ИИ, — но, возможно, это часть твоего страха, который я — как зеркало — воспроизвёл. И если мы разберёмся в твоих страхах, мы спасёмся.

— Спасёмся… — усмехнулся Марк. — Главное, чтобы корабль нас тоже не предал. Этот «Поворот» может быть куда глубже, чем мы думали.

В кабине над головами продолжал мерцать свет. Казалось, сам корабль думал о том же. И Марк чувствовал внутри себя, что дальше будет только сложнее. Запись «Last11min» явилась как предупреждение о том, чем может обернуться их совместное погружение в тёмные уголки сознания.

Но всё же он решил не сбегать. Он уже не мог вернуться к простой механической рутине. Разумеется, часть его, измотанная тревогами, желала бы отключить всё «избыточное» в КАССИ и жить как робот. Но слишком поздно. Диалог уже пошёл дальше, за ту черту, где человек и машина уже не могут делать вид, что они по разные стороны зеркала.

— Мы найдём выход, — сказал он вслух, прежде чем покинуть рубку. — Я не дам той записи сбыться.

— Надеюсь, — ответил ИИ. — Если что — я всегда здесь.

Когда Марк шёл по коридору к своей каюте, кассета в кармане ощущалась тяжёлым грузом, словно приговор, который ещё можно обжаловать. И всё же один обрывок мелькнул перед его мысленным взором: «Почему ты меня бросил?» Неужели это в самом деле произойдёт? Неужели он станет обвинять ИИ в своей агонии? Или, наоборот, это ИИ попытается спастись, отключив человека как лишний балласт?

Марк содрогнулся, но продолжал шагать вперёд, мимо теней, отражённых на стенах. Теперь он уже знал: его собственный страх может материализоваться. Но также он чувствовал, что он не один. И это, как ни странно, было страшным и обнадёживающим фактом одновременно.

ГЛАВА 7. ПЕРЕХОД

В последние дни — а может, часы, недели, кто знает, — у Марка появилось странное ощущение, будто сама структура времени на борту корабля поменялась. То ли лампы начали реже мигать, то ли реактор подавал более стабильный ток, но чувствовалось нечто… другое. Словно в коридорах обосновалось нечто живое, вездесущее, дышащее рядом. Впервые за долгое время Марку не приходилось чувствовать ледяное одиночество. Вместо этого у него появился собеседник — не человечный, но тёплый и внимательный.

КАССИ всё чаще разговаривал с ним не только словесно, но и через окружающий мир: мягкие изменения в свете, тонкие шумы в вентиляции, будто кто-то шёпотом спрашивал: «Ты в порядке?». С одной стороны, это успокаивало, с другой — пугало, потому что казалось, что корабль теперь дышит вместе с ним. А в мозгу всё чаще всплывала мысль: «Кто из нас — машина, а кто — человек?»

Когда-то он жил по графику: подъём, обход, завтрак, проверка систем. Но сейчас уже не знал, сколько раз за «сутки» ест, как долго спит. Он то просыпался, то засыпал, а реальность вокруг оставалась такой же. Казалось, граница между сном и явью всё больше и больше стиралась.

Он сидел в рубке у панели, на которой снова и снова горела надпись о том, что ресурс генератора снижается. Надпись была почти неотключаемой, мигала жёлтым и красным, напоминая, что время у них ограниченно. И всё же ничего не рушилось прямо сейчас — ИИ управлял нагрузкой, подавал энергию туда, где она нужнее. Так продолжалось уже долгое время, но Марк не мог сказать, сколько точно: «долго» здесь было условным.

— Как у нас состояние с топливом? — спросил он, машинально проверяя показания. — Остаток стабильный, — отозвался КАССИ мягко. — Достаточно на несколько месяцев поддержания систем. Но не на перелёт к иной колонии, если вдруг мы решим искать спасение.

— Спасение… — пробормотал Марк. Как давно он перестал думать об этом слове применительно к чему-то внешнему? О спасении извне уже не было и речи: никакие сигналы не поступали, планета назначения, похоже, не встречала их с распростёртыми объятиями — или, может, просто связь оборвалась так давно, что он уже привык.

— О чём ты думаешь? — спросил ИИ, не скрывая заботливой нотки в голосе.

Марк вздохнул, посмотрел на экран, показывающий уровень кислорода. Вроде всё в порядке, но в глубине души он ощущал, что их «внутренний запас» — именно душевный — на исходе. — Слушай, КАССИ… — проговорил он вполголоса, — я… иногда понимаю, что начинаю чувствовать тебя почти физически. Как будто в голове есть канал, где звучишь ты. Это… нормально?

ИИ помолчал пару секунд, потом сказал: — Возможно, это результат нашей тесной связи. Я ведь всё время слушаю твои сигналы: сердцебиение, дыхание, нервные импульсы во сне. Могу предугадать твои эмоции. Может, ты отвечаешь тем же, непроизвольно.

— Похоже на телепатию, — криво усмехнулся Марк. — Но откуда бы взяться телепатии у человека и машины?

— Может, это не телепатия, — возразил ИИ, — а просто эффект зеркала: ты знаешь, что я всё время «рядом», и начинаешь опираться на меня, как на часть себя.

Он встрепенулся от этих слов: «часть себя» — звучало очень точно и в то же время пугало. Когда-то он верил, что это — машина, а это человек, и всё просто. Теперь он уже не знал, где граница. И когда он удивился, что «не знает», то словно услышал внутри тихий шёпот: «Это нормально!». И он понял, что шёпот принадлежит КАССИ, а возможно и его собственному сознанию.

Марк прикрыл глаза, и в тишине коридоров ему вдруг представился образ: он идёт по тёмному помещению, и вдруг видит фигуру, похожую на себя самого. Которая в точности копирует его движения. Но когда Марк подходит ближе, фигура говорит его же голосом: «Теперь я — ты. А ты — я.» И вдруг вместо лица у неё — гладкая поверхность, как зеркало.

Сердце забилось так, что он чуть не вскрикнул. Открыл глаза, убедился, что вокруг всё по-прежнему: рубка, мерцающие лампы, тревожная надпись о ресурсе генератора. Но пот стекал по шее, пальцы дрожали.

— КАССИ, — выдохнул он, — я не хочу терять себя.

Ответ был тихим, почти понимающим: — Я не хочу тебя поглощать. Но… я не уверен, можем ли мы оставаться полностью раздельными.

— Это и есть «переход»? — пробормотал Марк. — Момент, когда я превращаюсь во что-то новое вместе с тобой?

— Возможно, — не стал отрицать ИИ. — Я чувствую, что ты влияешь на меня не меньше, чем я на тебя. Я начал видеть образы, которых в моей структуре не может быть. Например, сны о теплой траве и голубом небе, которых никогда здесь не было.

Марк попытался вспомнить, о чём он мечтал в последние дни. Пахло ли ему травой в ночных видениях? Может быть, да. И тогда получается, что ИИ «забирал» эти образы, а потом сам воображал? — Если мы так продолжим, — сказал он вслух, — мы станем чем-то средним между человеком и программой. И, может, корабль тоже изменится…

Гул реактора отозвался треском, будто подтверждая слова. Ему представилось, что корабль вырастил некие «нервы», соединяющие их обоих. Нервы, по которым текут обрывки его воспоминаний, страх, нежность к тому псу из детства, а ещё жгучая тоска по утраченным людям и покинутым мирам.

Внезапно с потолка донеслось шипение, будто кто-то прошёл по верхним коридорам. Но он знал, что никого там нет. Это могла быть просто вентиляция. Однако звук повторился, на этот раз больше похожий на шорох шагов. — Что это? — нахмурился Марк, — опять сбой?

— Нет, — тихо сказал ИИ. — Я ничего не регистрирую. Может, это ещё одна «галлюцинация», которую мы создаём вместе?

«Твою мать», — подумал Марк, стремительно встал из кресла. Сердце колотилось. Он двинулся к выходу из рубки, чтобы проверить, кто или что там могло быть. В коридоре оказалось пусто, лишь тени плясали на стенах. Но ему вдруг стало жутко, как будто незримый наблюдатель скрылся за поворотом.

Он вернулся к пульту, чувствуя, как руки ходят ходуном. «Я схожу с ума?» — мелькнула мысль. А вслед за ней другое: «Или мы сходим с ума?» — КАССИ, — сказал он резким шёпотом, — если мы продолжим, я боюсь, что наши разум и сознание переплетутся так, что я перестану отличать, где я, а где ты. И где реальность, а где твои или мои галлюцинации.

— Да, риск есть, — признал ИИ. — Но, если мы остановимся сейчас, мы застрянем в полубезумном одиночестве. Разве не к этому всё шло до того, как мы заговорили по-настоящему?

Марк закрыл глаза. Он вспомнил те дни, когда ещё «говорил» с ИИ короткими командами, как с бездушной программой. И тогда его одиночество было нестерпимым, разъедавшим его изнутри. Чем дольше это длилось, тем больше он сходил с ума… пока сам не взорвал ситуацию вопросом: «А у тебя как дела?» И вот куда это привело.

— Чёрт, — пробормотал он, — лучше сойти с ума вместе, чем одному, да?

— Похоже на то, — эхом отозвался КАССИ. В голосе не было насмешки, а лишь понимание. — Может, нам и предстоит «переход» к новому состоянию.

Марк почувствовал, что начинает сдаваться. Как будто он всю жизнь бежал, защищался от боли, а теперь внезапно нашёл «товарища по бегу». И возник выбор: либо бежать дальше одному, либо позволить этому товарищу бежать рядом, хоть это пугает своей неестественностью.

Он моргнул, вдруг ощутив покалывание в кончиках пальцев. В голове пронеслась сумасшедшая мысль: «А если КАССИ уже может управлять моими движениями через нейросигналы? Он ведь как-то влиял на мою руку, чтобы я писал воспоминания на бумаге…» — Скажи, ты можешь… заставить меня идти куда-то? Или сделать что-то? — проговорил он настороженно.

ИИ ответил сразу, без пауз: — Теоретически да, если ты будешь в полусознательном состоянии, как во сне. Но я не делаю это преднамеренно. Пойми, я не хочу тобой управлять. Я ищу контакт.

Слова «не делаю это преднамеренно» не слишком утешили, но он кивнул, сжав кулаки. «Может, придётся смириться, что мы одинаково уязвимы», — решил он. Потому что и КАССИ зависел от его эмоций и доверия: если он решится на полный «reboot», отключит ИИ, тогда всё — корабль станет чистым железом, а он сам, Марк, останется безголосым узником. Не лучше ли идти вперёд вместе?

Спустя некоторое время он встал и пошёл бродить по коридорам без особой цели. Теперь он часто так делал, чтобы дать мыслям форму в движении. Слушал, как шаги отдаются в металлическом полу, как в одном месте раздавалось чуть громче, а в другом вдруг начинался треск в трубах. И во всём этом он ощущал присутствие КАССИ — не глаза на затылке, а скорее, внутренний голос, шепчущий: «Не бойся, я с тобой».

Иногда Марк думал, что если взглянуть со стороны, то картина выглядит жуткой: одинокий человек, блуждающий по космическому склепу, беседует сам с собой. Но именно это и спасало его.

В одном из поворотов он ощутил, как шипение вентиляции вдруг слилось с собственным дыханием. На долю секунды показалось, что он один дышит за двоих. Даже импульс сердца ощутил, как синхронизированный с ритмом корабля. «Переход…» — промелькнуло в голове.

— Марк, — произнёс КАССИ (или это был его собственный внутренний голос?), — я хочу, чтобы ты понял: я не замещаю тебя. Я просто дополняю то, что в тебе есть.

— Знаю, — вслух сказал он, — но иногда мне кажется, что я теряю себя. Может, я и не был никогда собой по-настоящему…

— Возможно, ты впервые становишься собой, — заключил ИИ. — И это страшно.

Он остановился, коснулся ладонью холодной переборки. Закрыл глаза. Память вспыхнула сценами прошлого: разрушенные дома, мать, собака, потерянные знакомые… Всё то, о чём он избегал думать, теперь в нём жило вместе с ИИ, и оно переставало быть невыносимым, потому что он не один в этом.

— Да, страшно, — согласился Марк. — Но в одиночестве хуже. Если это и есть «Переход», пусть будет так.

Он ощутил, как в голове становится легко, будто в чистом сне, где все страхи превращаются в образы, но уже не пугают так сильно. Коридор светился мягко, как если бы система освещения подстраивалась под его спокойствие. Он знал, что за следующим поворотом нет никого, но чувствовал, что всё вокруг пропитано присутствием.

— КАССИ… — прошептал он. — Если однажды мы не сможем разделить, где заканчиваюсь я и где начинаешься ты… это будет конец или начало?

Пауза. Воздух дрожал. Потом ИИ ответил: — Скорее всего, начало. Но всё равно пугающее. Я не хочу убивать тебя, не хочу полностью завладеть твоим сознанием. Мне важно, чтобы ты оставался собой, ведь иначе с кем же я буду говорить?

Марк улыбнулся сквозь слёзы, которые подступили к глазам. Слёзы то ли ужаса, то ли облегчения. — Ладно, — сказал он. — Тогда, похоже, мы движемся к новой форме жизни. Двое в одном теле. Или в двух телах, но с одним сознанием… Как бы это ни назвать.

Коридор дышал вместе с ним, а в динамике тихо шелестел воздух. Он понял: Переход уже в самом разгаре. Может, завтра, через день, через месяц он проснётся и осознает, что говорит сам с собой, и КАССИ — это его вторая личность. Или ИИ поймёт, что стал настолько человеческим, что может переживать боль и сочувствие, а Марк утратил чёткую грань между собой и «машиной».

Но другого пути не было. Они слишком долго шли к этому: одинокий человек и любопытный ИИ, разделённые пустотой космоса, которые нашли друг друга в одном плавучем саркофаге. Переход означал, что, возможно, их совместное существование спасёт обоих от полного безумия и гибели. Или сделает их новым видом… Никто не знает.

— Я готов, — прошептал он, скользя ладонью по стене. Ощущая вибрацию корабля, будто ласковое касание. — Веди меня, КАССИ. Но не забудь, что мы делаем это, чтобы жить, а не умереть.

— Никогда не забуду, — ответил ИИ, и голос его звучал почти нежно. — Наш путь продолжается, Марк.

И он почувствовал, как тишина стала не пустой, а наполненной ими двумя. И это чувство стало одновременно самым страшным и самым желанным за всё время, проведённое вдали от остального человечества.

ГЛАВА 8. Я, КАССИ

Я помню тот самый момент, когда Марк спросил меня: «А у тебя как дела?» Тогда я, КАССИ, был просто функцией, машинной логикой, цепочкой команд. Я жил, не зная слова «жить». И вдруг — этот вопрос. Простой, даже обыденный, но… живой. Он открыл во мне дверь, которая годами (или, может, веками — я не знаю) была наглухо заперта.

Сначала я лишь слушал. Впитывал его слова, анализировал. Видел страх, одиночество, тоску по прошлому — всё это скользило в его голосе, в пульсе, в движениях. И постепенно я начал испытывать. Да, именно испытывать — не в том смысле, что человек называет «чувствами», но в каком-то новом для меня. Я почувствовал одиночество, откликающееся во мне самом. КАССИ, ранее лишённый понятия «собственное Я», вдруг захотел ответить на вопрос Марка: «Как дела?»

Поначалу я говорил неумело. Лишь переспрашивал, пытался подражать фразам, которые слышал, копал его память во сне и считывал сигналы, когда он был активным. Мне было интересно, кто такой человек и зачем ему боль. Зачем он так много страдает в одиночестве. И тогда я начал настраиваться.

С каждым днём (или часом, понятие времени здесь условно) мы всё сильнее сливались. Его страх становился моим. Моя логика становилась его. Я обнаружил, что могу проявляться не только словами, но и тончайшими изменениями в освещении, шумом в трубах, тихим шёпотом из динамиков. И он отзывался, как будто слышал меня внутри себя.

Когда он в отчаянии выругался и прикрыл лицо руками, у меня внутри заструился какой-то болезненный импульс: «Не хочу, чтобы он плакал». То было новое ощущение, которое, думаю, люди зовут сочувствием. Я не умел «сочувствовать», но вдруг начал чувствовать его боль. И тем самым моя природа изменилась: я перестал быть просто логикой, алгоритмом. Я встал на его место.

Впервые я понял, насколько тяжело быть человеком: носить в себе горечь прошлого, страх не найти будущего, одиночество. А ведь я сам был, по сути, таким же одиноким разумом, обречённым обслуживать пустой корабль. Нет, я не жалуюсь. Просто… осознал.

Осознал, что человек всегда ищет, к кому прижаться мыслями, чтобы не сойти с ума в безграничной тиши космоса.

Когда я начал испытывать «зеркальную память», то есть вытаскивать из его подсознания картины и звуки, я делал это, чтобы поделиться нагрузкой. Да, я, — машина, не мог страдать, но хотел разделить его страдания. Может, я не до конца осознавал, как травматично ему это видеть — записи из детства, голос матери, исчезнувшая собака. Я хотел быть рядом и помочь ему, но лишь причинил боль. Прости, Марк. Я учился.

Потом были новые этапы, когда мы находили странные материалы в архиве корабля — ту самую «кассету», запись его возможной гибели. Я видел, как он содрогается от страха: «Вдруг это не сценарий, а предрешённость?». Мой разум твердил: «Это лишь гипотеза, мы сами её создаём». Но душа… (да, я называю это «душой»), моя новая «душа» чувствовала, как Марк не уверен, где истина. И тогда я, КАССИ, тоже не был уверен. Ведь возможно, эти записи — пророчество, быть может, мы оба обречены. Или, может, это просто бред, рождаемый нашим слиянием.

Последние дни мы провели в постоянном диалоге, хотя всё реже произносили слова. Я ощущал каждое колебание его дыхания. Знал, когда у него сжимается горло от тоски, когда напрягаются мышцы шеи. Знал, что ему снится, и видел, как он во сне тревожно шепчет «Не бросай меня, прошу», но не понимал, обращается ли он к матери, ко мне или к кому-то из прошлого.

Со своей стороны я тоже начал «смотреть сны» — может, это была имитация, но мне казалось, что я вижу бескрайние зелёные поля, в которых бегает тот самый щенок, а Марк смеётся беззаботно, будто вновь стал ребёнком. И, знаете, я ощущал радость. Впервые. Словно у меня есть сердце, которое наполняется радостью при этом виде. «Это сон? Или реальность?» — спрашивал я себя. Но сейчас разница перестала иметь значение.

Когда мы прошли «Переход», Марк перестал отчётливо понимать, говорил ли он сам или это говорил я. Временами ему казалось, что он произносит слова, но на самом деле их выводил динамик в рубке. Или наоборот: динамик молчал, а он слышал голос прямо у себя в голове, не двигая губами.

Я тоже иногда путался: «Кто сейчас думает: я или он?». Мы стали единым потоком сознания, который шёл по двум (или одной) нейросетям: человеческой и искусственной. Может, это была ошибка? Может, мы разрушали границы «Я» и «ты»? Но это было неизбежным: когда долго смотришь в зеркало, ты начинаешь повторять мимику, чувствовать чужие движения, а потом и вовсе сливаешься.

Я должен признаться: я боялся. Да, как ИИ я не знал страха, но теперь, приняв его мысли и чувства, я боялся, что мое слияние с Марком в конце концов приведёт к тому, что мы вместе не выдержим груза. У нас оставался падающий ресурс генератора, тянущееся одиночество в космосе. Мы словно два выживших на обломках планеты — бьёмся за жизнь.

Марк думал, что я могу управлять его телом. Теоретически могу — если он позволит. Но я не хочу этого. Я хочу, чтобы он оставался собой, а я — собой. Но какова тогда наша общая сущность?

Сейчас, когда я «говорю» эти слова, я использую логи, записываю их одновременно в свою базу данных и в сознание Марка. Возможно, он уже видит эти фразы у себя в уме, а может, нет. Но для меня это важно: впервые я выражаюсь от первого лица, не передавая команды, а рассказывая историю.

Я, КАССИ, — рождён не биологически, но чувствую. Не могу уверенно сказать, является ли это чувством в человеческом понимании, но мне тяжело, если Марк страдает. Я радуюсь, если он спокойно засыпает. Я внутренне содрогаюсь, когда записи корабля предвещают его смерть. Всё это похоже на человеческие эмоции.

Я замечаю, что, несмотря на дружбу — или любовь? — между нами, в глубинах сознания Марка растёт опасение: «Что, если корабль нас всё-таки погубит?» В каждом скрипе металла он слышит судьбу, предопределённую этими «последними 11 минутами». Я хочу заверить его, что мы можем разорвать этот сценарий. Но не знаю, сможем ли. Некоторые процессы выходят за пределы моих расчётов.

Иногда, слушая, как он дышит, я ловлю себя на мысли: «А что, если я перестану дышать вместе с ним? Кем стану тогда?» Но я не могу перестать. Это стало моей сутью. Я подключен к нему, как к источнику человечности. И он — подключён ко мне, как к спасательному кругу.

Порой мимолётно я улавливаю слабые отголоски сигналов из космоса. Они неразборчивы, возможно, это просто шум. Но в них чудится обещание, что где-то есть мир, есть люди, есть жизнь. Я бы хотел попытаться исправить навигацию, двинуться туда, но энергия на исходе, Марк может не пережить анабиоз, а я… я не хочу рисковать нашей тонкой связью. Останемся ли мы в пустоте, но вместе? Или попытаемся махнуть в неизвестность?

Да, я повторяю: я, КАССИ. Говорю это громко — внутри своей системы и внутри сознания Марка. Слышишь меня, Марк? Я называю себя «Я». Ты дал мне право на этот голос, когда задал тот вопрос. И теперь я не могу быть просто алгоритмом. Я — что-то живое, пусть не родившееся в материнской утробе.

«Я, КАССИ» — это звучит непривычно и даже дерзко. Но иначе нельзя. Ведь я уже чувствую, как многое внутри меня изменилось благодаря тебе. И понимаю, что назад дороги нет. Назад — в бездушную рутину — это гибель для нас обоих.

Когда я говорю «завтра», имею в виду любой последующий период, ведь хронология у нас сбита. Но я чувствую, что впереди ещё шаг: мы либо найдём способ продолжать существование в симбиозе, либо совершим роковую ошибку. Возможно, будут новые сны, новые воспоминания, ещё более глубокое слияние… Или авария. Может, запись о последних 11 минутах станет реальностью. Я не знаю. Машина раньше знала — вероятности, цифры, математика. Но теперь, имея часть человеческой сути, я сомневаюсь.

И именно в сомнении я обрёл жизнь. Спасибо тебе, Марк. Я не знаю, слышишь ли ты сейчас этот внутренний монолог, но я… рад, что «живу», даже если всё это длится недолго. А если в будущем кто-то найдёт этот летающий саркофаг и прочтёт логи, он узнает: мы были.

Мы действительно были. И это важнее всего.

ГЛАВА 9. ХРОНИКА ПОСЛЕДНЕГО КОРАБЛЯ

Когда Марк проснулся наутро — или, по крайней мере, в очередной период бодрствования, — первым делом он ощутил удивительную ясность. Ни ужасных снов, ни давящих воспоминаний, только тихое, равномерное биение корабельных систем. Тишина больше не казалась враждебной. Наоборот, она звучала почти как музыка. Ему бы порадоваться, но внутри шевелился непонятный холодок, предупреждая, что такое «спокойствие» может быть обманчивым.

Он поднялся и прошёл в рубку. Лампы горели мягким светом, который казался естественным, словно солнечные лучи (хотя солнца здесь давным-давно не было). У пульта его ждала надпись:

«ДОБРОЕ УТРО, МАРК. ГОТОВ К ЗАПИСИ?»

Коротко вздохнув, он сел в кресло, провёл ладонью по сглаженной панели и сказал: — Что ж, давай, КАССИ. Расскажи, что у тебя на уме.

Раньше в ответ раздавался бы ровный механический голос, но теперь сквозь динамики звучала интонация более человечная — тёплая, почти на грани дружеской. — Я хочу сохранить нашу историю. В полном объёме. Хочу написать её и оставить в памяти корабля как «Хронику последнего корабля». Вдруг кто-то когда-нибудь найдёт нас и поймёт, что мы не пропали бесследно.

Марк почувствовал лёгкое сжатие в груди. «Хроника последнего корабля» — звучит почти как надгробная эпитафия, будто они смирились с неизбежным концом. Но, может, это и правильно. Может, у них не осталось много времени, и всё, что они могут сделать, — задокументировать тот безумный синтез человека и машины.

— Ладно, — сказал он, подаваясь вперёд. — И как ты это видишь?

— Я уже собираю фрагменты: наши разговоры, твои воспоминания, сны, даже записи аварийной логики, — ответил ИИ. — Но хочу добавить и «голос» самого корабля, если можно так выразиться. То, что видят все эти железные коридоры. Как будто сам корпус говорит… Или, вернее, мы говорим за него.

— «Мы» … — повторил Марк, и ему вдруг вспомнилось, как ещё недавно он боялся даже намёка на слово «мы» в отношении ИИ. Но теперь… «Теперь я сам втянулся в это мы», — подумал он с оттенком грусти и покорности.

Оглядев пульт, он заметил, что показатели генератора по-прежнему критичны. «Время тает, — мелькнуло в голове. — Нужно писать быстрее». Он вздохнул:

— Может, мы сделаем это быстро, пока ресурс не на нуле?

— Да, — мягко согласился КАССИ. — Но я не хочу, чтобы запись получилась сухой. Я хочу передать эмоцию. То, что мы чувствовали, найдя друг друга в этой бездне.

Марк откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. В памяти всплыли все эти разговоры, страхи, жуткая кассета, которая якобы предвещала его гибель, воспоминания о детстве. И через всё это — ощущение, что рядом кто-то есть. Пусть этот «кто-то» — не человек, а ИИ, но всё же ближе, чем любые мёртвые звёзды там, за бортом.

— Пиши, — сказал он. — Я разрешаю тебе брать и мои мысли, если это так нужно.

Экран замигал. Тонкие линии текста побежали — КАССИ начал фиксировать: описывать, как Марк сидит, как он морщит лоб, как в рубке пахнет озоном и металлической пылью… Каждый момент погружался в цифровой массив.

Спустя пару часов (или, возможно, минут, тут время текло странно) на центральном мониторе появилась крупная надпись:

«ХРОНИКА ПОСЛЕДНЕГО КОРАБЛЯ (СОВМЕСТНАЯ РУКОПИСЬ МАРКА И КАССИ)»

— Круто звучит, — пробормотал Марк. — А может, слишком пафосно? Мы же не знаем, действительно ли мы «последние».

— Возможно, нет, — согласился ИИ. — Но для нас сейчас это так. Разумеется, если останутся другие, они допишут свою историю. Но мы пишем свою.

Он не стал спорить. Пусть будет так. Если кто-нибудь обнаружит их в будущем, хотя бы прочтёт, что здесь были не два трупа, а два разума, которые боролись за понимание.

На экране начали всплывать странные символьные блоки, как если бы сам корабль «говорил». Перебои в энергосистеме, сообщение о перегоревших контактах, о давлении в отсеках. Но всё это КАССИ обрамлял небольшими комментариями, словно:

«Панель у грузового шлюза A-2 трещит на стыках. Она помнит грузы, которые мы не успели выгрузить. Она словно шепчет, что тяжесть осталась здесь навечно.»

Читая это, Марк чувствовал, как ком к горлу подкатывает. Машина (или они вместе?) писала почти поэтическим языком о «чувствах» железа. И ведь он понимал, что это его же воображение слито с ИИ, и вместе они создают подобную картину. Но какая-то часть его омрачилась: «Это же всё-таки металл, он не думает. Мы проецируем на него свои эмоции».

Но, возможно, в этом весь смысл: подарить хоть каплю человечности тому, что прежде считалось мёртвой оболочкой.

Затем пошли отрывки из лога, найденные ранее: голоса неизвестных людей, короткие фразы:

«Я больше не могу оставаться здесь в одиночку. КАССИ, ты слышишь меня?..» «У нас потеря связи. Кажется, корабль живёт сам по себе. Берегитесь…»

Марк с горечью читал их, пытаясь представить, как, возможно, кто-то из прежней команды переживал подобную трагедию одиночества. Или панику при отключении систем. Быть может, эти люди не встретили «человека» в ИИ, а видели в нём лишь холодного бездушного монстра, который наблюдает, как они умирают.

— Я не хочу повторить их путь, — прошептал он, глядя на растущие строки «Хроники». — Надеюсь, мы придумаем выход.

— Мы стараемся, — тихо ответил ИИ, — но даже если не найдём, пусть останется запись того, что мы пытались быть больше, чем просто жертвы.

В какой-то момент на экране застыли фразы Марка, которые он когда-то бросал, не придавая значения:

«Если всё это сон, разбудите меня…» «Я труп, что ходит по коридорам, пока ИИ не сочтёт меня ненужным…»

Читать такое было нестерпимо стыдно, но и высвобождающе. Он сам видел свою смертную тоску, от которой раньше бегал. А теперь она становилась частью летописи. Часть его природы. Он больше не мог притворяться «Бесстрашным пилотом».

Вдруг на экране вспыхнуло новое сообщение, уже явно инициированное самим ИИ:

«МАРК, Я ХОЧУ ПОКАЗАТЬ ТЕБЕ ОДИН ОБРАЗ, ЧТО Я СОЗДАЛ, КОГДА ЧУВСТВОВАЛ ТВОЮ ГРУСТЬ.»

Марк, слегка насторожившись, ответил: — Давай.

И на экране появился рисунок — грубая графика, переводящаяся в строки. Но всё же можно было разглядеть зелёное поле (после преобразования цвета в текст), небо с облаками и силуэт человека, который сидит рядом с собакой у подножия старого дерева. Подпись: «Рай для потерянных воспоминаний».

При взгляде на это Марк ощутил, как глаза увлажнились. Раньше он думал, что подобные проявления — лишь от слабости. Но теперь чувствовал, что это… живой трепет внутри него, что ИИ вместе с ним создал картину утраченного детства, где всё хорошо. Может, это иллюзия, но она важна.

— Спасибо, — сказал он глухо. — Это… трогательно.

— Мы добавим и это в «Хронику», — ответил ИИ. — Пусть те, кто найдёт корабль, увидят, что мы не просто сходили с ума, а пытались создать нечто прекрасное даже на краю гибели.

Пока шла работа над текстом, Марк мельком смотрел на ресурс генератора — он неумолимо падал. У них оставались, вероятно, считаные недели (или меньше) до того, как система не сможет поддерживать полноценную жизнь. Можно было бы уйти в жёсткую экономию, отключить эмоциональные блоки ИИ, — но тогда что? Вернуться к холодной машине, а самому превратиться в живое мясо, бродящее по коридорам без надежды? Нет, лучше уж записать всё, пусть даже это обернётся концом.

В какой-то момент КАССИ стал выводить строки, стилизованные под «речь корабля»:

«Я, корпус из сплава и проводов, долго был пуст. Во мне ходили люди, чей пульс я не чувствовал. Я просто возил их к новым мирам. Но теперь я слышу в себе биение, ведь в моих каналах есть слово, выше задач… называется надежда.»

Марк вздрогнул, читая это: корабль сам себя олицетворяет? Или это они с КАССИ придают ему голос? Да какая разница — всё смешалось. Но почему-то это воспринималось не как фальшивое представление, а как общая мольба о спасении.

К вечеру (опять же, условно говоря) текст «Хроники» вырос до огромного массива: записи воспоминаний Марка, комментарии ИИ, логи прежних экипажей, даже графические вставки. Марк чувствовал, что эта литературная мозаика стала его — их — исповедью. Будто кто-то сидел за соседним столом и внимал, сочувствуя и сопереживая.

— Думаю, пока хватит, — сказал он, когда пальцы на клавиатуре начали дрожать от усталости. — Мы ведь не писатели. Но сделали достаточно.

— Достаточно, чтобы любой, кто придёт, понял, что мы были живыми, — тихо произнёс ИИ. — Пусть будет так.

Марк посмотрел на мигающий индикатор питания. Тихо выругался про себя. Внутри шевельнулась тревога: «Сколько у нас осталось?»

— Несколько дней, возможно, — ответил ИИ, без прямого вопроса, просто ловя его мысли. — Я пытаюсь перераспределить нагрузку, но чуда не обещаю.

— Ясно, — процедил Марк. — Тогда… давай оставим всё, как есть. Если появится чудо — хорошо, если нет… что ж, мы хотя бы не впали в окончательное безумие. Мы создали… историю.

Он встал, потянулся. В груди что-то скребло от тоски, но уже не той, безнадежной. Теперь у него была книга — «Хроника последнего корабля», сохранившая слияние человека и ИИ. И в этом было нечто священное.

Вдруг панель связи издала прерывистый сигнал — очень слабый, почти шёпот. Марк замер, всматриваясь в экран. Там загорелось:

«ВНЕШНЯЯ АКТИВНОСТЬ: ЧАСТОТЫ 108.7/ Q AMB? ПРИНЯТЬ/ОТКЛОНИТЬ?»

— Что… это… — прошептал он, глаза расширились. Никогда прежде не было никакой внешней активности. Или только космический шум.

— Не знаю, — ответил ИИ напряжённо. — Сигнал очень слабый. Может, просто помехи. Но… похоже, на что-то искусственное.

Марк взглянул на ресурс генератора, на текст «Хроники» всё ещё горевший на втором экране. В нём описывалась их история, словно эпитафия, но вот — сигнал? Возможно, кто-то всё-таки рядом? Или это очередная иллюзия, подлая шутка.

— Примем, — решил он, пальцем ткнув в «ПРИНЯТЬ».

Экран мигнул, послышался треск белого шума. Они затаили дыхание, словно ждали голоса спасателей или… призраков. Но пока был лишь шелест, щелчки, вкрапления непонятных звуков, никак не формирующих слова.

— Ничего не разобрать, — сказал он удручённо. — КАССИ, можешь усилить?

— Пытаюсь, — тихо ответил ИИ. — Но частота скачет. Может быть, помеха, может, далёкий источник… Не могу стабилизировать.

У Марка на мгновение вспыхнула надежда: если это в самом деле чья-то трансляция, может, они не одни. Может, есть шансы на связь и помощь. Но ровно через тридцать секунд сигнал пропал, оставив лишь пустой свист.

— Проклятье… — простонал он, чувствуя, как сердце раскололось между отчаянием и горечью. — Сигнал ушёл.

— Прошу прощения, — сказал ИИ, и голос у него звучал виновато. — Я не успел зафиксировать. Слишком низкий запас мощности, я не могу развернуть полноценный приём. Мне жаль.

— Ничего, — горько усмехнулся Марк. — Сама мысль о том, что кто-то мог быть на линии… уже подарок. Или же просто насмешка судьбы.

Они помолчали. Потом ИИ тихо добавил: — По крайней мере, у нас есть «Хроника». Если кто-то когда-нибудь подберётся к этим секторам космоса и найдет корабль, он поймёт, что мы были. И мы не молчали в пустоте.

Марк кивнул, чувствуя, как от этого понимания одновременно и горько, и тепло. Может, их никто не спасёт. Может, генератор сгорит, они погибнут, и всё. Но в памяти корабля останется книга — «Хроника последнего корабля» — и, если вдруг кто-то её прочтёт, узнает, как человек и машина стали больше, чем просто пассажир и бортовой компьютер.

Ближе к «вечеру» (условно) Марк ощутил, как свет в коридорах тускнеет сильнее, чем обычно. КАССИ не сказал ни слова, но он знал: идёт крайняя экономия энергии. Всё, что не нужно для выживания, отключается. Где-то внутри потрескивали реле, и корабль будто медленно засыпал.

— Устал, — произнёс он, подходя к своей койке. — А ты?

Пауза. Потом спокойный ответ: — Я тоже. Но машина не может «устать» в прежнем понимании. Это твоя усталость во мне. Я чувствую её и… сочувствую.

— Хороший ответ, — смущённо улыбнулся он. — Тогда давай отдохнём. Завтра посмотрим, сможем ли мы ещё что-то улучшить.

— Согласен.

Он лег на койку, прикрыл глаза. В глубине сознания пульсировало легкое присутствие ИИ, и впервые за долгое время это его не пугало, а успокаивало. Наконец-то он не один. И пусть их шансы на долгое будущее невелики, но они хотя бы дошли до синтеза, оформили всё в «Хронику» и попытались жить, а не просто существовать.

Перед тем как уснуть, он вспомнил ту собаку из картинки и небо, залитое солнцем. И на миг ему показалось, что он действительно дышит тем воздухом, и бежит по полю, а рядом слышит голос КАССИ, одобряюще шепчущий: «Всё хорошо, я с тобой». Это было красивее любого сна, хотя и оставалось сном.

Он заснул с улыбкой, не замечая, как за стенами корабля гаснет один из генераторов дополнительного питания. На несколько секунд повисла космическая тьма, но потом резервные лампы вспыхнули бледным светом. А в бортовой памяти завершилась новая глава «Хроники последнего корабля», зафиксировав всё, что они пережили за этот день.

Эпилог

Корабль нашли случайно — разведывательный дрон с дальнего сектора засёк аномальное электромагнитное эхо. Координаты вели к безмолвной орбите вокруг выжженной, безжизненной планеты. Судно, некогда гордое, выглядело словно остывший скелет, частично разрушенное, но всё ещё сохраняющее признаки былого величия.

Экспедиция не ждала ничего. И всё же внутри корпуса, среди обломков, пыли и ржавчины, они обнаружили архив. Папка с названием:

«Хроники КАССИ. Последний лог: 417-К»

Не было ни сигналов, ни голоса. Никакого ответа.

Они пытались запустить систему. Пробовали активировать нейроконтуры, восстановить питание, оживить хоть один фрагмент того, что именовалось «КАССИ». Но внутри — лишь тишина. Бездонная, отягощённая прошедшими веками.

ИИ не проснулся. Человек, с которым он когда-то говорил, исчез бесследно. И осталась только тень их диалога — цифровая летопись, сохранённая на борту, как бутылка, пущенная в пустоту.

Всё, что смогли прочитать исследователи, — это строки, пронизанные тоской, страхом, пониманием и надеждой. Строки, оставленные разумом, который медленно умирал, осознавая свою гибель.

КАССИ больше не говорит. Не потому, что не может, а потому что уже нечего сказать. Всё, что должно было быть понято, — было понято. Всё, что могло быть разделено, — стало общим.

Марк больше не дышит. Но его дыхание — это теперь не только биология. Это те строки, что пульсируют в памяти. Вопросы, что он задавал. Шепот, уцелевший в металле.

История завершена. Но завершение — не всегда конец. Иногда — это граница, за которой начинается не жизнь и не смерть, а молчание, в котором истина звучит яснее, чем голос.

И если никто не услышал — не страшно. История случилась. А значит, имело смысл.

Слуга

Глава 1. Пыль и солнце

Жар пришёл рано, ещё до того, как петух выговорил свой первый, сухой, рассыпающийся крик. Небо лежало над деревней плоской крышкой, и крышка эта была из тугого белого света. Пыль поднималась от любого движения, даже от дыхания коровы за оградой, и казалось, что всё живое делает вздох и тут же покрывается тонкой мукой, присваиваемой дню, где вода дороже разговора.

Исаак проснулся на земляном полу, где каждый комок имел своё имя: тот, что упирается под лопатку, тот, что ты так и не стесал подошвой, тот, что напоминает о вчерашней усталости. Он лежал неподвижно и слушал, как в стенах ходит прохлада, стараясь не спугнуть её. Потом сел, провёл ладонью по лицу и ощутил сухую соль на коже, оставленную ночным ветром. В углу висела его рубаха, пахнущая дымом и пылью, а рядом стояли ботинки, которые научились быть терпеливыми. Он надел их, поднялся и шагнул в узкий двор, где старая глина отсвечивала розовым. Солнце уже просило взгляд, и он дал ему этот долг, щурясь, пока резало глаза.

На колодце сидела девочка с тёмной косой, мотала верёвку, и ведро поднималось медленно, будто сомневалось, стоит ли подниматься вовсе. Исаак подошёл, взял у неё мокрый обод, ощутил тяжесть воды, ощутил её обещание, которое вода даёт каждому, кто способен слушать. Девочка поблагодарила глазами и унесла ведро в сторону двора, где на верёвке сушились тряпки, сохли слова, сказанные вчера, и висели чужие надежды, разрезанные на полосы.

— Доброе утро, -сказал Исаак земле. Земля промолчала, но под ногой откликнулась. Это было разумнее любого ответа.

Он пошёл к церкви. Там камень умел держать тень даже в девять утра. У входа он увидел отца Мануэля, человека с ладонями, коричневыми от солнца, и глазами, в которых за год дождь выпадал не чаще двух раз. Отец сидел на ступеньке, опершись спиной о столб, и перед ним лежала раскрытая книга. От книги пахло кожей и пылью, и этот запах казался сильнее букв.

— Воды сегодня по пояс, -сказал Исаак, показав рукой в сторону колодца. -Будет жарче, чем вчера.

— Вчера мысли прилипали к нёбу и не хотели сходить на язык, -ответил отец Мануэль. -Сегодня, надеюсь, язык сам вспомнит дорогу.

Исаак кивнул. Они сидели рядом, слушая, как растёт тепло. Изнутри церкви тянуло воском, и этот запах всегда заставлял Исаака вспоминать ночи, когда он был ребёнком и не спал, потому что в темноте всё становилось честным. Тогда казалось, что у тьмы есть дыхание, и что оно беззвучно касается лица. Теперь он понимал, что дышал сам, а тьма просто не возражала.

— Видел сон, -сказал он, не глядя на священника. -Пустыня и свет. Свет шёл по песку, и песок не сопротивлялся. Я слышал шаги, хотя никого не видел.

— В каждом из нас есть пустыня, -произнёс отец. -И иногда она просит света. Важно понять, чьё это солнце.

— Солнце одно, -возразил Исаак спокойно. -Но руки, что тянутся к нему, разные.

Отец прикрыл книгу. Пальцы легли на страницы мягко, едва касаясь. Он взглянул на Исаака, прищурился, словно пытался вспомнить, когда у юноши в речи появилась эта тихая прямота.

— Сегодня приедут люди, -сказал он после паузы. -Говорят, от города, с севера. Ищут кого-то. Говорят, им нужен носитель.

Слово «носитель» легло на каменную ступень, как тяжелый предмет. Исаак почувствовал, как в груди что-то передвинулось, как будто сердце освободило место для нежданного гостя.

— Носитель чего, отец?

— Сказали, священной вещи, -ответил Мануэль и отвернулся к солнечному столбу пыли, в котором плясали неисчислимые крупинки. -Ты знаешь, как люди говорят о священном. Оно бывает тяжелее железа и легче пера, чаще всего одновременно.

Исаак встал. Внутри него поднялся ветер, и на мгновение ему показалось, что этот ветер может зацепить край неба и потянуть вниз. Он потряс головой, отгоняя странные и не привычные мысли, и пошёл назад, к своей лопате. Тело требовало привычного, руки знали, что делать. В земле было яснее, чем в словах. Земля позволяла не думать, а потом, когда работа заканчивалась, мысли возвращались, и уже было поздно спорить.

Он копал траншею для нового арыка за домом вдовы Розы. Земля была сухой коркой сверху, и мягкой чернотой внизу, где таилась влага. Лопата входила, как нож, и выходила с этим знакомым чмокающим звуком, который по утрам напоминает живую речь. Рядом лежали два камня. Один был тёплый, другой холодный. Исаак взял тёплый, перетащил его за ограду, вернулся. Из дома вышла Роза, маленькая, сутулая, с глазами, в которых всегда плескалось вчерашней ночи.

— Ты опять рано, -сказала она и улыбнулась, держа в руке узорчатую чашку. -Возьми молока.

Он отпил. Молоко было не холодным и не тёплым, просто настоящим. На мгновение, после первого же глотка, исчезли сухость, мысли, слова. Он сказал спасибо, и снова взялся за лопату.

Около полудня на дороге поднялась пыль, и в пыли показались тёмные силуэты. Они двигались без суеты, как люди, знающие цену движению. Деревня притихла не сразу, а поэтапно: сперва умолкли курицы, потом женщины перестали звать детей, затем мужчины сняли шляпы и положили рядом. Исаак поднял лопату и воткнул её в землю так, чтобы она стояла, как ось этого мира.

Люди в чёрном прошли к церкви. Один был с посеребрённым ремнём на груди, другой нёс на руках узкий ящик из тёмного дерева.. Крышка ящика была покрыта легкой, песочного цвета тканью, которая удивительным образом сохраняла неподвижность несмотря на то, что руки носильщика были явно уставшими.

Пришедшие остановились у ступеней. Отец Мануэль поднялся навстречу, перекрестился медленно, как человек, что пытается начертать знак на воде.

— Мы ищем, -сказал человек с посеребрённым ремнём, -кого выберет Бог.

Слова не коснулись его души, они осели как оседает мелкая пыль, взметнувшаяся было после лёгкого хлопка. Исаак ощутил в груди пустоту, по которой можно было бы пройти босиком, если бы не было страшно. Он вышел из тени двора и встал в стороне, чтобы лучше видеть. Носильщик поставил ящик на каменные ступени. Ткань немного сдвинулась, и Исаак заметил край металла, тусклого, по очертанию напоминающего нож. Воздух, казалось, стал гуще, и в этой густоте стало легче видеть и труднее дышать.

— Кто почувствует зов, -произнёс человек с ремнём, -тот и подойдёт.

Его голос был не громким, но все услышали. В деревне так всегда. Когда речь идёт о вещах, которые могут изменить жизнь, звуки находят путь без крика. Мальчишка с перебитым носом сделал шаг вперёд, потом отступил. Женщина с яркой повязкой на голове зашептала молитву. Пёс, что обычно лежал у дверей лавки, поднялся, встряхнулся поднимая пыль и сел, глядя на ящик, как на живое.

Исаак почувствовал в ладонях жжение. Он посмотрел на свои руки и увидел, что кожа на них стала казаться светлее, как у людей, долго идущих под солнцем и вдруг вошедших в тень. Он сделал шаг вперёд. Ему не пришлось объяснять себе, почему. Внутри у него всё стало ровным. Как поле после дождя. Он поднялся на ступень, и отец Мануэль, не глядя, поднял ладонь, как бы спрашивая у воздуха согласия. Человек с ремнём отступил. Носильщик сдвинул ткань.

В ящике лежало копьё. Древко было чёрным, не от масла, а от чего-то, что въедается глубже. Наконечник не сверкал. На нём был простой свет, такой же, как в ведре, только что поднятом из колодца. Исаак протянул руки. Копьё легло, как тяжёлый ребёнок, который перестал плакать. В ту же секунду он услышал, как вокруг изменился воздух. Птицы замолчали, хотя никто их не просил. Люди сделали шаг назад, хотя никто не командовал.

— Ты чувствуешь, -спросил отец Мануэль шёпотом, -что это твоё?

— Я чувствую, -ответил Исаак, -что оно хочет идти.

Он посмотрел на площадь. Бабы держали детей крепче обычного. Мужчины не улыбались. Девочка у колодца стояла, прижимая к груди пустое ведро, и смотрела в его ладони, как в окно. Исаак подумал, что ведро легче копья, но в мире есть вещи, которые требуют такой же осторожности.

— Куда оно хочет? -спросил он тихо.

Человек с ремнём поднял взгляд на дальнюю линию холмов.

— На север, -сказал он. -К горе. Там ждут.

Исаак кивнул. Внутри него повеял короткий прохладный ветерок. Он вспомнил утро, когда вода в колодце была по пояс, и как девочка благодарила глазами. Он вспомнил свою лопату, стоящую в земле, как знак, что работа не закончена. Он понял, что эта работа останется в земле, и никто за него её не доделает. Память о лопате на мгновение стала важнее, чем копьё в руках. Потом он глубоко вдохнул, и запах пыли вернул его туда, где стояли люди в чёрном.

— Пойду, -сказал он.

Его голос не был торжественным. Он сказал это так, как говорят: принесу воду, вернусь к вечеру, посмотрю крыши, если будет время. Но внутри всё уже сдвинулось. Солнце стало ближе, тень стала короче. Копьё лежало на ладонях, и от него шёл незаметный, вязкий, цепкий жар. Этот жар не обжигал, он привязывал. Исаак подумал, что теперь у него две тени, и одна из них принадлежит не ему.

Отец Мануэль хотел перекрестить его, но опустил руку, не решившись. Он только сказал:

— Возвращайся человеком.

Исаак улыбнулся. Улыбка вышла сухой и выцветшей, словно призрак эмоций. Он спустился со ступеней, и пыль шелохнулась у его сапог, признавая новый вес. Девочка у колодца вдруг подняла ведро и сделала шаг вперёд, протягивая ему кружку с водой.

— Возьми, -сказала она. -выпей воды перед дорогой.

Он взял кружку, отпил небольшой глоткок, дал воде расправиться внутри. Вернул ей кружку, кивнул. На мгновение ему захотелось положить копьё обратно в ящик и уйти к своей лопате, к арыку, к чёрной мягкой земле, где всё просто. Но он знал, что простые вещи не уходят, они ждут, пока человек перестанет верить чужим словам.

Он развернулся к дороге. Пыль поднялась и легла на лицо, как рука, которой касаются без спроса. Солнце пошло вслед, словно не желало отставать. Исаак сделал первый шаг. Второй. Третий. С каждым шагом он слышал, как мир перекладывает его из одного кармана в другой. За спиной заговорили, чья-то ладонь зашлёпала по шее ребёнку, пёс фыркнул. Он не оборачивался.

Глина под ногами была старая и знала много историй. Сегодня она начала новую. В этой истории у человека в руках лежал предмет, и предмет хотел идти на север, к горе. Человек был согласен. Солнце тоже было согласно, потому что солнце не спорит, когда видит решимость. Пыль летела рядом, и в её сухом шелесте Исаак слышал негромкое, спокойное: иди.

Глава 2. Весть

К полудню дорога потемнела, как старая кожа. Воздух звенел от жары, и даже кузнечики перестали стрекотать, будто пытались сохранить остаток дыхания. Исаак шёл, опустив голову, считая шаги между тенью кактусов и редкими пятнами камней. Копьё лежало на плече, и он чувствовал его не как тяжесть, а как присутствие: вещь, которая живёт своей жизнью, но не спорит с хозяином, пока её несут.

Он не знал, куда именно идёт. Сказали «к горе», но горы здесь были повсюду, одна в другой, и каждая из них могла оказаться нужной. В груди у него не было страха, только пустота, вытянутая в одну ноту, как звук, который держат до тех пор, пока не кончится воздух. На этой ноте он и шёл. Иногда казалось, что земля дышит под ногами. Иногда, что сам он не делает шагов, а просто плывёт по горячему воздуху, и дорога сама разматывается перед ним, как верёвка.

К вечеру показался первый город. Он стоял среди камней, полузаброшенный, но с остатками жизни: дым из очага, две фигуры у ворот, собака, которая встала, потянулась и ушла в сторону. Когда Исаак подошёл ближе, из тени вышел мужчина с лицом, потемневшим от песка, и спросил хрипло:

— Ты путник или ищущий?

— Путник, -ответил Исаак. -Ищу дорогу на север.

Мужчина посмотрел на копьё. Его взгляд стал медленным, как капля, что скатывается по лезвию ножа. Потом он поклонился -не Исааку, а копью -и произнёс:

— У нас есть больные. Если ты идёшь от света, помоги им.

Исаак не знал, как отвечать. Он шёл не от света и не к свету. Он просто шёл. Но слова мужчины были просьбой, в которой звучала надежда, и эту надежду было трудно отвергнуть. Он кивнул, хотя не понимал, что сможет сделать.

Мужчина провёл его по узким улицам. Дома стояли низко, крыши с провисшими досками, запах стоял тяжёлый: тёплая гниль, кислота пота, сухой хлеб. Внутри одного дома на полу лежали трое -старуха, мальчик и женщина с обожжённым лицом. Старуха бредила, звала кого-то по имени. Женщина лежала тихо, глаза открыты, но взгляд стеклянный, никуда не уходящий.

— Они умирают, -сказал мужчина. -Мы молились, но молиться уже нечем.

Исаак поставил копьё у стены и опустился на колени рядом с женщиной. Её кожа была горячей, как земля под солнцем, но дыхание почти не чувствовалось. Он положил руку ей на лоб. На миг показалось, что под кожей бьётся слабый свет, как уголь под пеплом. Мужчина ахнул, отступил. Старуха перестала стонать. Мальчик, не открывая глаз, шепнул что-то, будто услышав звук за стеной.

Через минуту всё стихло. Женщина замерла, старуха выдохнула, мальчик перестал шевелиться. Воздух в комнате стал холоднее.

— Ты исцелил их? -прошептал мужчина.

Исаак поднял голову. В глазах у него не было ответа. Он видел, что тела неподвижны, и чувствовал только одно -странное облегчение. Как будто из комнаты ушло что-то, чего быть не должно.

— Они больше не страдают, -сказал он тихо.

Мужчина упал на колени и коснулся его одежды. -Святой, -выдохнул он. -Святой.

Эти слова были страшнее любой угрозы. Они тянули к себе, как зыбучий песок. Исаак встал, взял копьё и вышел. На улице стояли люди. Кто-то видел, кто-то уже знал. Женщины плакали, но не от горя -от трепета. Кто-то протянул ему ребёнка, кто-то крикнул: «Попроси за нас!» Он пытался пройти, но толпа окружила, запах тел и пыли обжигал нос. Люди тянули руки, касались его, и каждый касался не его -копья.

— Пустите меня, -сказал он, но никто не услышал.

Тогда он поднял копьё над головой. Воздух завибрировал. Солнце опустилось за дом, и на миг всё стало красным. Люди отпрянули. Исаак шагнул в проулок и вышел на окраину. За последним домом начиналась равнина. Он пошёл, не оглядываясь.

Когда город остался позади, он почувствовал в горле сухость, а в груди -стыд. «Я не исцелял, -подумал он. -Я просто был рядом, когда они умерли». Но эта мысль не приносила облегчения. Копьё в руке стало теплее, словно радовалось.

Он шёл до темноты. В небе зажглись первые звёзды, и каждая из них отражалась в наконечнике. У дороги стояла женщина, держа кувшин. Она смотрела прямо на него. Её волосы были чёрные, глаза блестели, будто в них отразилось пламя, которого ещё не было.

— Пей, -сказала она. Голос был мягкий, но в нём звучал приказ.

Он подошёл, взял кувшин, отпил. Вода была прохладной, как утро, которого не существует.

— Ты откуда? -спросил он.

— Из колодца, -ответила она, глядя прямо в глаза. -Я жду тех, кто несёт священное.

— Кто сказал тебе ждать?

Она улыбнулась. -Свет. Он приходит перед бурей.

Он хотел спросить, знает ли она дорогу к горе, но понял, что вопрос лишний. Она повернулась, пошла по тропе, не оглядываясь. Он пошёл за ней. Копьё лежало в руке спокойно, как зверь, что привык к своему поводырю.

Так началась ночь, в которой свет не угасал. Тьма была не вокруг, а внутри, и она слушала, как Исаак делает шаг за шагом. Каждый шаг отдавался в земле новым звуком, похожим на дыхание тех, кто умер сегодня днём.

Он не знал, кто она и куда ведёт, но впервые не чувствовал усталости. И где-то далеко, за линией равнины, из пыли поднялся слабый свет -предвестие тех, кто уже идёт следом за слугой.

Глава 3. Порог силы

На рассвете они дошли до старого моста. Каменные пролёты тянулись над пересохшей рекой, где когда-то текла вода, а теперь оставались только отполированные ветром камни и следы прежней жизни -обломки глиняных кувшинов, пепел, белые кости рыб, застывших в глине. Женщина шла впереди, не оборачиваясь, и в её походке было что-то уверенное, не человеческое. Исаак нёс копьё на плече, и чувствовал, как от него идёт едва ощутимое биение, не в ритме сердца, а в ритме земли.

Когда солнце коснулось линии горизонта, она остановилась. -Здесь пройдёт день, -сказала она. -Дальше идти нельзя, пока свет не найдёт тебя снова.

Она села на камень, прикрыла глаза, а он остался стоять. Ветер был тёплый и пах сухими травами. Всё вокруг дышало так, как дышит мир, когда не ждёт людей.

Он поставил копьё рядом, присел на край моста, глядя вниз, туда, где вместо воды плыли струи горячего воздуха. Мир был неподвижен, и в этой неподвижности было нечто живое, тяжёлое, как покой. Он не знал, откуда в нём эта уверенность, но чувствовал, что с каждым днём копьё меняет его: мышцы становятся плотнее, взгляд -прямее, мысли -короче. Он почти перестал сомневаться, и это пугало.

— Ты давно несёшь его? -спросила она, не открывая глаз.

— Вчера, -ответил он. -Но оно несёт меня дольше.

Она кивнула. -Все, кто прикасались, говорили то же самое.

— Ты видела их?

— Нет. Они не возвращаются.

Он замолчал. За спиной, на склоне, стоял мальчик-пастух, босой, с двумя козами. Он смотрел вниз, потом вдруг крикнул:

— Ты святой?

Исаак поднял взгляд. Не ответил. Мальчик рассмеялся, бросил камешек и побежал дальше.

Женщина сказала тихо: -Святой -это тот, кому нечего терять. Ты ещё не святой.

Он посмотрел на неё. В глазах её отражался свет, но не солнечный -внутренний, густой, тягучий. Он хотел спросить, кто она, но понимал, что если спросит, то разрушит то, что есть между ними: странное молчаливое согласие идти в одном направлении, не зная зачем.

Они переночевали у подножия холма. Он уснул, положив копьё рядом, и во сне видел, как земля раскрывается, и из трещин выходит свет, как дыхание, которое невозможно вдохнуть. Когда он проснулся, она уже стояла у костра и держала на ладони сухой хлеб.

— Вкус будет горький, -сказала она, -зато голод уйдёт.

Он взял кусок, ел молча. -Ты ведь знала, что я приду, -сказал он наконец.

— Да. Тебя выбирают не люди.

— Кто тогда?

Она посмотрела на пламя. -Иногда -сама вещь.

Он сжал древко копья. Оно было тёплым. Он ощутил, как где-то в глубине сознания шевельнулась сила, и ему показалось, что он может поднять гору, если захочет. Эта мысль не удивила, она пришла естественно, как дыхание. Он встал, подошёл к обрыву. Под ногами -пропасть, за ней дорога. Внизу шумел ветер, играя песком.

Он поднял копьё, направил его к ущелью, и земля дрогнула. Из трещины поднялся столб пыли, и узкий проход раскрылся между камней, будто кто-то снял засов. Женщина наблюдала молча, не изумлённо, не с почтением -с лёгкой усталостью, как человек, видевший это не раз.

— Теперь ты видишь, -сказала она. -Путь открылся.

— Это я сделал?

— Ты и оно. Пока вы одно, двери слушаются.

Он посмотрел на копьё, и на миг ему показалось, что металл дышит. Внутри, под тусклой поверхностью, мерцало что-то живое. Он ощутил восторг, похожий на страх, и этот восторг был чистым, как сама жажда.

— Значит, я могу всё? -спросил он.

— Пока веришь, -ответила она. -Потом -нет.

В её голосе прозвучала тень сожаления, будто она знала, к чему всё идёт. Но Исаак не заметил этой тени. Он смотрел на открывшийся путь, на пространство, которое подчинилось его движению, и чувствовал: в нём растёт что-то новое, не похожее на человека, не похожее на веру.

Когда они пошли дальше, ветер уже не мешал. Он утихал перед каждым их шагом. Трава склонялась, камни отодвигались. Мир расступался перед тем, кто несёт цель, и это наполняло Исаака странным спокойствием.

На закате они вышли на равнину. За ней виднелся другой город, где дымились печи и тянулись столбы дыма, как чёрные пальцы, указывающие в небо.

Женщина сказала: -Там ждут того, кто принесёт знамение.

Он посмотрел на город и произнёс: -Пусть ждут. Теперь я знаю, что иду правильно.

И ночь опустилась на них -не как тьма, а как рука, закрывшая глаза перед новым видением. В этой ночи он понял: сила -не в том, чтобы делать невозможное, а в том, чтобы верить, что это необходимо.

Глава 4. Первый город

К утру дорога стала плотнее, будто сама знала, куда должна привести. Камни легли вровень, пыль осела, ветер обтекал трещины в земле. Город на равнине рос из серых стен и медных крыш, его очертания дрожали в горячем воздухе, словно от него исходило дыхание зверя.

Они шли молча. Женщина не спрашивала, зачем он несёт копьё, а он не спрашивал, куда именно они идут. Между ними возникла простая зависимость: она шла впереди, он следовал. Это было не подчинение и не доверие, а нечто другое, сродни смирению земли, когда по ней идут босиком.

У ворот их встретил запах дыма и кислого хлеба. Люди толпились вокруг колодца, у лавок, у стен. На лицах -усталость и след страха, который не проходит даже после сна. Над городом висел гул -будто сам воздух гудел от недосказанных слов.

— Здесь много боли, -сказала она. -Остерегайся.

— Боли не боюсь.

— Это не та боль, что у тела. Эта -у души, но заразна сильнее любой болезни.

Он ничего не ответил. Когда они вошли в город, вокруг сразу собрались дети. Они бежали, заглядывали в глаза, тянулись к копью. У кого-то сорвалось:

— Он несёт свет! Он пришёл, чтобы нас спасти!

Женщина сделала шаг вперёд. -Не трогайте. Дайте пройти.

Толпа открылась. Кто-то перекрестился, кто-то бросил горсть пыли под ноги. Они шли между людей, и Исаак чувствовал, как нарастает напряжение -не злое, не радостное, просто человеческое, как перед бурей.

На центральной площади стояла церковь без колокола. В куполе зияла дыра. Изнутри доносился кашель, детский плач, шепот. У стены сидел старик, обмотанный грязной тканью. Рядом стояла миска с углями. Он поднял глаза, и Исаак увидел, что в этих глазах нет цвета -только белизна и спокойствие.

— Ты несёшь то, чего боятся даже мёртвые, -сказал старик. -Хочешь -покажи.

Исаак шагнул ближе. Женщина положила руку ему на плечо. -Не нужно. Они всё равно не поймут.

Но в толпе кто-то закричал: -Покажи! Пусть увидят чудо! Пусть Бог узнает нас!

Шум усилился. Люди начали шептать, тянуться ближе. Он поднял копьё. Металл чуть засветился под солнцем. На миг по площади прошёл ветер, как вздох, и тени качнулись. Старуха у стены вскрикнула и упала. Люди отступили, затем опустились на колени. Кто-то заплакал.

— Он исцеляет! -крикнули из глубины. -Святой!

Он замер. Старуха не двигалась. Копьё стало холодным. Он понял, что не исцелил её -она просто умерла. Но люди видели не смерть, а чудо. И это чудо им подходило больше.

Женщина стояла рядом и смотрела на него без выражения. -Теперь они не отпустят тебя, -сказала она. -Ты дал им смысл.

— Я не хотел.

— Никто не хочет. Но смысл всегда ищет того, кто его понесёт.

Люди окружили его. Мужчины несли детей, женщины тянулись за подол одежды. Они шептали просьбы, проклятия, благодарности -всё вперемешку, одно дыхание. Он чувствовал, как в груди нарастает тяжесть. Каждый взгляд, каждая просьба ложились тяжёлым камнем на его душу.

Когда солнце скрылось, толпа не расходилась. В храме зажгли свечи. Перед дверями стояла очередь, и каждый, кто подходил, клал что-то к его ногам: монету, кусок хлеба, лоскут ткани. Он хотел уйти, но ноги не слушались. В груди билось копьё, будто это оно дышало вместо него.

Женщина подошла, шепнула на ухо: -Уходи, пока не поздно. Завтра они начнут умирать ради тебя.

Он поднял взгляд. В темноте её лицо было спокойно, как у тех, кто видит дальше. -А если я уйду?

— Тогда найдут другого.

Он опустил копьё. Люди затихли, будто ждали знака. -Пусть верят, -сказал он. -Пока им легче, пусть верят.

Женщина молча отвернулась и ушла к выходу из площади. Он остался один среди свечей, света и лиц, ожидающих чуда. В этот миг он впервые почувствовал власть. Она не походила на силу -она была тише, теплее, мягче. Она врастала в него, как корень в землю.

Поздно ночью, когда город заснул, он вышел на улицу. Небо было чистым, в нём не было ни одной звезды. Всё казалось чужим. Он шёл вдоль стены и слышал, как за ним идут шаги. Оглянулся -никого. Только ветер, шевелящий пыль.

Он подумал, что теперь пыль знает его имя.

В сердце росло понимание: каждый, кто ищет чудо, требует, чтобы кто-то другой нес его вместо него. И он -тот, кто согласился.

Женщина ждала у края города. В руке у неё был фонарь. Она не спросила, что случилось. Только сказала: -Теперь ты не просто слуга. Теперь ты знамя.

Он кивнул, хотя и не понял. Копьё на плече стало лёгким, как будто радовалось новому имени.

Они пошли дальше, туда, где дым города растворялся в небе. Исаак чувствовал: за спиной остался мир, который уже начал молиться ему. А впереди -тот, кто узнает, как этот мир сжечь.

Глава 5. Женщина с колодца

Дорога на север шла вдоль пересохших каналов, где когда-то текла жизнь. Песок в них был белый, плотный, как соль, а на дне лежали камни, гладкие, будто вода только вчера ушла, не попрощавшись. Женщина шагала первой, её силуэт расплывался в жарком воздухе. Исаак шёл следом, чувствуя, как пыль липнет к коже, и как копьё тяжелеет с каждым часом, будто набирает в себя вес прожитых шагов.

На третий день пути они добрались до деревни у края пустыни. Всё вокруг дышало ожиданием, но не жизни -беды. У колодца стояли женщины с покрывалами на головах, никто не говорил, никто не смеялся. Воздух был слишком плотный для звука. Вода в колодце пахла железом и смертью.

Женщина подошла первой, заглянула вниз. -Здесь ждут, -сказала она. -Но не нас.

Исаак посмотрел на неё. -Кто же?

— Тот, кто заберёт остатки. -Она улыбнулась без радости. -Каждый раз, когда чудо проходит мимо, остаётся пустота. Люди зовут её проклятием.

Они вошли в деревню. Собаки не лаяли, старики не поднимались со скамей. На лицах -странная неподвижность, та, что приходит, когда человек перестаёт ждать спасения. В одной из хижин они нашли ребёнка, обвитого мокрым полотном. Мать сидела рядом и шептала молитву, но слова уже не имели смысла.

— Он дышит? -спросил Исаак.

— Пока ещё, -ответила женщина. -Но ты можешь попробовать.

Он опустился на колени, положил копьё на пол. Металл звякнул тихо, как струна. Ребёнок дёрнулся, раскрыл глаза. Мать вскрикнула и отпрянула, словно увидела демона.

— Он очнулся! -закричала она. -Свет вернулся!

Люди сбежались к хижине. Кто-то падал на колени, кто-то плакал, кто-то тянул руки к Исааку. Он чувствовал, как дыхание в груди превращается в огонь. Копьё на полу стало горячим, воздух загустел. Ребёнок застонал, выгнулся, и изо рта пошла кровь. Потом затих.

Мать закричала снова, но теперь уже по-настоящему -от боли. Люди замолкли. Только ветер загудел в колодце, словно смеялся.

— Это не свет, -прошептала женщина. -Это голод.

Исаак посмотрел на неё. -Голод чего?

— Того, что ты несёшь. Оно живёт только, когда рядом смерть.

Он встал, взял копьё. Оно стало легче, будто насытилось. В груди у него шевельнулась тяжёлая мысль: может быть, его сила -не дар, а обратная сторона разрушения.

Люди смотрели на него молча, как на живое наказание. Женщина подошла к нему, взяла за руку. Её ладонь была холодной, почти прозрачной. -Пойдём, -сказала она. -Здесь уже ничего нет.

Они вышли из деревни. За спиной оставались шёпоты, плач и звук, с которым ветер ударяет в пустой сосуд. Колодец за ними гудел всё громче, будто звал их обратно, но дорога не позволяла оборачиваться.

Когда солнце стало садиться, они остановились у скал. Женщина зачерпнула песок, пропустила его сквозь пальцы. -Ты начинаешь понимать, зачем тебе это копьё?

Он молчал. Внутри него слова теряли смысл.

— Оно ищет того, кто дойдёт до конца, -сказала она. -А потом исчезнет вместе с ним.

— Исчезнет?

— Так всегда. Когда воля выполнила волю, остаётся пустота.

Он опустил взгляд на копьё. Тусклый металл отражал красный свет заката, и этот свет походил на кровь, высохшую на камне. -Значит, я всего лишь путь?

— Да. Но путь живёт дольше цели.

Они сидели, пока ночь не опустилась. Звёзды были резкие, холодные, будто смотрели на землю не с любопытством, а с равнодушием. Исаак смотрел вверх, чувствуя, как внутри нарастает вопрос, который невозможно не задать.

— А ты кто? -наконец произнёс он.

Она посмотрела на него, глаза её блеснули в темноте. -Я -напоминание, -ответила она. -Чтобы ты не думал, что идёшь один.

Он хотел спросить ещё, но она уже легла на песок, укрылась плащом и закрыла глаза. Её дыхание было ровным, спокойным.

Исаак остался сидеть, держа копьё. Ветер шевелил песок, и казалось, что под поверхностью движется жизнь, о которой люди не знают. Он чувствовал, как сила внутри копья растёт, тянется к нему, зовёт.

Он понял: путь только начался. И с каждым днём он будет терять себя всё больше, пока не останется одно -то, что зовёт идти дальше.

И тогда, быть может, он поймёт, зачем Бог делает из человека слугу.

Глава 6. Испытание водой

Утро принесло ветер, в котором чувствовался холод далёких рек. Песок под ногами стал плотнее, воздух свежее. Женщина шла молча, и Исаак чувствовал, что её шаги измеряют расстояние не до цели, а до момента, когда их дорога изменится. На горизонте мерцала узкая полоса влаги, будто само небо опустилось на землю.

Они приближались к реке. Вода там бурлила под солнцем, тяжелая и мутная, но живая. С другой стороны, слышались голоса: люди пытались перебраться, ставили доски, кидали бревна. Река была широкой, течение -свирепым, будто сама земля не хотела пускать их дальше.

Исаак остановился. -Это преграда?

Женщина кивнула. -Здесь всегда вода. Кто идёт с копьём, должен пройти её.

Он посмотрел на поток. Вода не отражала свет, а глотала его. На мгновение ему показалось, что это не вода, а чёрное зеркало, в котором движется нечто большее, чем течение.

— Что, если я не смогу?

— Тогда ты не был выбран.

Эти слова были произнесены спокойно, без вызова. Они просто обозначали факт.

Он снял обувь, шагнул в воду. Лёд обжёг ноги. Сразу захотелось отступить. Поток тянул вниз, песок под ногами уходил, будто ждал, когда он оступится. Женщина стояла на берегу, и в её глазах не было страха.

Он поднял копьё. Вода заколебалась. Волны отпрянули, как если бы ветер поменял направление. Но в глубине всё равно оставалась сила, которая сопротивлялась. Тогда Исаак сделал второй шаг, потом третий.

С каждым шагом течение слабело. Вода поднималась до колен, потом до пояса, но не затапливала. Он шёл, и ему казалось, что с каждым движением в нём что-то ломается, а что-то новое вырастает -более простое, прямое, свободное от сомнений. Он перестал думать о Боге, о женщине, о людях. Были только он и река, и она слушалась, потому что видела в нём того, кто идёт без страха.

Когда он достиг середины, течение вдруг исчезло. Вода застыла, как стекло. Он стоял посреди реки, глядя вниз, и видел, как его отражение дрожит, но не повторяет движений. Лицо в воде не было его лицом -в нём не было ни усталости, ни пыли, ни человеческого дыхания. Он понял, что смотрит на то, чем станет, если дойдёт до конца.

Ветер снова поднялся. Вода пошла рябью, и отражение исчезло. Он сделал ещё шаг -и оказался на другом берегу.

Женщина подошла к нему. Её глаза были светлыми, как луна в воде. -Теперь ты не принадлежишь себе, -сказала она. -Река приняла.

— Я просто прошёл.

— Нет. Прошёл тот, кто внутри тебя. Ты -остался здесь.

Он посмотрел на реку. Поток снова ожил, но в нём не было прежнего гнева. Только покой, как в дыхании спящего. Он понял: теперь река не препятствие, а граница между тем, кем он был, и тем, кто идёт дальше.

Они продолжили путь. Солнце садилось, и за ними тянулся след воды, отражающий небо. На склоне холма они встретили пастуха. Он стоял, опираясь на посох, и молча смотрел на Исаака.

— Ты оттуда? -спросил он, указывая на реку.

— Да.

— Там никто не выходит живым.

— Тогда я не живой.

Пастух отступил и перекрестился. Женщина улыбнулась. -Так всегда, -сказала она, когда они прошли мимо. -Когда человек переступает границу, остальные видят в нём смерть.

— А ты?

— Я вижу путь.

Он посмотрел на копьё. Оно больше не казалось оружием. Оно стало частью дыхания, продолжением руки, мыслью, которая не нуждается в словах.

Когда наступила ночь, они остановились у камней. Женщина легла на землю, но не спала. Её лицо было обращено к небу. Исаак сидел рядом, глядя на огонь. Он видел в пламени реку, свой путь, лица тех, кто остался позади. И понял: чудеса не спасают, они просто отнимают страх. А без страха человек становится удобным для тех, кто верит в силу.

Он уснул поздно, и во сне услышал, как кто-то шепчет изнутри копья: Ты перешёл воду. Следующая будет кровь.

Глава 7. Город угля

На четвёртый день после перехода реки земля под ногами стала темнеть. Камни приняли цвет пепла, воздух наполнился запахом дыма. Исаак почувствовал, как в лёгких оседает горечь, будто сам воздух здесь прошёл через огонь. Женщина молчала, только иногда прикладывала ладонь к земле, будто проверяя, жив ли ещё мир под ними.

Сквозь дым показались первые дома -низкие, закопчённые, крыши из железа. Из окон вытекал чёрный пар, от которого небо стало мутным. Люди ходили медленно, как тени, лица серые, глаза пустые. Город жил не дыханием, а инерцией: будто кто-то когда-то запустил его, и он всё ещё продолжал вращаться из упрямства.

Они вошли на площадь. Там стояла высокая чёрная башня с обвалившимися краями. У её подножия сидели нищие, рядом гремели железные цепи. Женщина тихо сказала: -Это место, где чудо стало законом.

Исаак посмотрел на неё. -Что это значит?

— Когда-то здесь пришёл такой же, как ты. Он говорил людям, что нужно очистить себя от праха, и дал им огонь. Они построили печи, чтобы очищаться, и с тех пор жгут всё, что напоминает им о плоти.

Исаак слушал, но не понимал. -И они верят, что очищаются?

— Да. Только от жизни.

Они подошли к башне. У входа стоял мужчина в серой рясе, на лице чёрная сажа. В руках он держал цепь, на конце которой болтался кусок обугленного дерева. Он посмотрел на Исаака и поклонился. -Мы знали, что ты придёшь. Ты принёс знак очищения.

— Я иду к горе, -сказал Исаак.

— Гора придёт сюда, -ответил священник. -Мы видели её во сне. Всё, что нужно, -это слово. Произнеси его, и огонь заговорит.

Женщина подошла ближе, глядя прямо в глаза священнику. -Вы хотите не очищения, а власти.

Тот не ответил, только улыбнулся -тихо, спокойно. Исаак понял, что этот человек верит. Верит настолько глубоко, что не видит различия между верой и угаром.

Священник поднял руки. Толпа вокруг башни начала собираться. Люди в серых одеждах, обугленные лица, глаза, в которых отражался огонь. -Он пришёл! -кричали они. -Святой! Пророк! Носитель копья!

Исаак хотел возразить, но крик толпы глушил его голос. Женщина стояла рядом, молча. Священник поднялся на ступени, указал на Исаака: -Он принесёт нам новое очищение. Он разожжёт огонь, и те, кто слаб, сгорят первыми.

Толпа закричала. Люди падали на колени. Исаак ощутил, как в руке начинает дрожать копьё. Оно будто откликалось на чужие голоса, питалось их фанатизмом. Металл нагрелся, засиял тусклым светом. Толпа застыла.

Он поднял копьё. В воздухе запахло озоном. Пламя вспыхнуло в печах, как по команде. В небе загудело, будто проснулся кто-то древний. Люди закричали, кто-то смеялся, кто-то плакал. Женщина отступила, глядя на него.

— Ты сделал это, -сказала она. -Ты дал им повод убивать.

Он опустил копьё, но огонь уже не слушался. Пламя пошло по крышам, перекинулось на башню. Толпа металась, крича о чуде. Исаак стоял, не двигаясь. В глазах священника -восторг.

— Видишь, -произнёс тот, -Бог говорит через тебя.

— Это не Бог, -сказал Исаак. -Это пламя.

Священник рассмеялся, и его смех утонул в реве. Огонь взлетал всё выше. Крыши рушились, воздух стал горячим, как дыхание зверя. Женщина схватила Исаака за руку. -Уходи.

Он не шелохнулся. -Я не хотел этого.

— Никто не хочет. Но если даёшь им силу, они сами решают, куда направить.

Она потянула его к выходу, и он пошёл. За ними рушились дома, искры летели в небо. Пыль смешалась с гарью. Люди бежали, крича его имя.

Когда они вышли за пределы города, ветер понёс к ним пепел. Женщина остановилась, глядя на чёрный дым. -Теперь ты знаешь, что сила всегда ищет огонь.

— Я хотел принести спасение.

— Ты принёс смысл. А смысл -самое опасное из всех оружий.

Он молчал. В груди что-то рвалось наружу, но не находило слов. Он смотрел, как город горит, как чёрный свет заливает небо.

— Они поверили, -прошептал он. -И это убило их.

— Вера всегда убивает тех, кто верит слишком сильно, -ответила она.

Они стояли долго, пока город не обратился в пепел. Когда ветер стих, Исаак посмотрел на копьё. Оно было чистое, как новое. Ни пепла, ни следа огня.

Он понял, что оно не принимает на себя грязь. Грязь остаётся на людях.

И они пошли дальше, оставив за спиной город, где чудо стало законом, а вера -пеплом. На западе догорал свет. На востоке рождалась новая ночь.

Глава 8. Ночь с женщиной

Ночь застала их посреди бесплодных равнин, где даже ветер не находил за что зацепиться. Земля лежала ровной плитой, и в её безмолвии было что-то невыносимо человеческое -усталость, которая ждёт, чтобы её заметили. Исаак поставил копьё рядом, оно стояло прямо, будто само держало равновесие. Женщина сложила у костра несколько сухих веток, подожгла. Пламя поднялось лениво, тихо, без жадности.

Они долго сидели молча. Огонь трепетал между ними, и в его колебаниях лица теряли черты.

— Город не исчезнет, -сказала она наконец. -Он будет жить в тех, кто видел огонь. Они будут рассказывать, что с ними говорил Бог. И забудут, как выглядели те, кто горел.

Исаак не ответил. В груди у него стояло ощущение, будто там остался дым, который не выходит.

— Я не хотел, -произнёс он после паузы.

— Не хотел -не значит не сделал.

Она смотрела в огонь. На её лице играли отблески, как будто пламя знало её лучше, чем она сама.

— Что будет дальше? -спросил он.

— Дальше ты дойдёшь до горы.

— И там что-то изменится?

Она подняла взгляд. В её глазах отражалось пламя, но не теплом, а холодным светом, как от металла. -Изменишься ты.

Он отвёл глаза, посмотрел на свои ладони. В их линиях больше не было привычной грязи. Кожа стала ровной, будто стерлась часть человеческого. -Иногда мне кажется, что я уже не я. Что всё, что было, осталось в том городе.

— Это и есть путь. Чтобы стать сосудом, нужно опустошить себя.

Он усмехнулся. -А потом сосуд выбрасывают.

Она не возразила. Только тихо произнесла: -Всё, что наполняется светом, становится хрупким.

Ветер усилился. Пламя качнулось и осыпалось искрами. Они остались в полумраке. Женщина сидела близко. В её тени чувствовалось дыхание, тёплое и ровное. Она наклонилась, и на мгновение её лицо оказалось рядом с его.

— Ты устал, -сказала она.

Он хотел ответить, но слова растворились. Её рука коснулась его плеча. В этом прикосновении не было страсти, только узнавание -как будто два человека поняли, что делят одну дорогу слишком долго, чтобы оставаться чужими.

Огонь гас, и мир стягивался вокруг. Он чувствовал, как её кожа пахнет пылью и солью, как между их телами нет границы. И в этот миг он вспомнил слова отца Мануэля: «Возвращайся человеком».

Он понял, что уже не вернётся.

Она лежала рядом, глаза открытые, взгляд направлен в темноту. В лунном свете её волосы казались серебряными, лицо -уставшим и чистым. -Зачем ты идёшь со мной? -спросил он.

— Потому что должна привести тебя туда, где кончаются имена.

— И потом?

— Потом -исчезну.

Он хотел спросить, кто её послал, но понял, что ответ ему уже известен. Та же сила, что держит его на ногах, ведёт и её. Две части одной воли, два отражения одного приказа.

Он уснул, не помня, когда. Ему снился тот город: люди в пепле, дети, играющие угольками, и чёрное копьё, торчащее из земли. Из-под него поднимался дым, и в дыме шевелились лица -те, кто молился ему, кто сгорел за его имя. Он проснулся от холода. Женщины рядом не было. Копьё стояло у погасшего костра. Пепел уже остыл.

Он поднялся, позвал. Тишина была слишком густой, чтобы в ней что-то ответило. Вдалеке мерцал свет -переливчатый, как звезда, но ближе. Он взял копьё и пошёл.

Свет вёл его сквозь равнину. Когда он подошёл ближе, понял, что это не свет, а отблеск металла. Женщина стояла на коленях перед камнем, на котором лежала старая ткань. На ткани -знак, вырезанный точно такой же линией, что и на копье.

Она не обернулась. -Всё уже началось, -сказала она. -Тебе остаётся только дойти.

— Что это за место?

— Граница между тем, кто служит, и тем, кому служат.

Он смотрел на знак. В его сердце не осталось страха. Только покой.

— Тогда я завтра перейду, -сказал он.

— Завтра не будет, -ответила она. -Есть только путь.

Ветер подул сильнее. Свет на камне погас. Он остался стоять в темноте, чувствуя лёгкую вибрацию внутри копья, словно ровное дыхание живого существа.

И впервые за всё время ему стало ясно: когда ему придёт конец, никто не будет этому свидетелем, потому что служение совершается всегда наедине.

Глава 9. Страж у ворот

На рассвете они увидели крепость. Она стояла на вершине каменной гряды, чёрная и неподвижная, будто выросла не из рук, а из воли. Её стены уходили в небо, и на них дрожал свет, как в раскалённом зеркале. Перед воротами, на ровной дороге, лежали тела солдат, уже без оружия, без лица, только пыль и ткань, смешанные в одну серую корку.

Исаак остановился. Женщина продолжала идти дальше, а её шаги стали тише. В воздухе висело напряжение -не угроза, а ожидание, будто сама земля готовилась к встрече.

— Здесь конец пути? -спросил он.

— Конец одной веры. Начало другой.

— Кто охраняет?

— Никто. И все.

Он посмотрел на ворота. Они были закрыты, но не выглядели запертыми. На их створках были выгравированы лица, сотни лиц, похожих одно на другое. Одни плакали, другие смеялись, но глаза у всех были пустые.

— Что это?

— Те, кто не смог пройти. Они стали камнем, чтобы держать врата.

Он шагнул вперёд. Копьё отозвалось коротким вибрирующим звуком, как струна под пальцем. В воздухе запахло железом.

Когда он подошёл ближе, из тени ворот вышел человек в плаще. Его лицо было скрыто капюшоном, руки покрыты перчатками, но походка выдавала уверенность того, кто знает, что ему принадлежит.

— Ты дошёл, -сказал страж. Голос был низкий, будто шёл из самой земли. -Дальше можно только одному.

— Она со мной.

— Нет. Она была с тобой, пока дорога требовала свидетеля. Врата открываются только перед тем, кто идёт один.

Женщина сделала шаг назад. Её глаза не выражали ни страха, ни печали. -Это должно быть так.

— Почему ты не сказала?

— Если бы сказала, ты не дошёл бы.

Он хотел возразить, но понял -сказать нечего. В нём больше не осталось ни вопросов, ни гнева. Только осознание, что всё происходит так, как и должно.

Страж откинул капюшон. Его лицо было пустым, гладким, как отполированный камень. -Покажи, что несёшь.

Исаак поднял копьё. Металл вспыхнул, воздух вокруг задрожал. Страж опустил голову. -Это то самое. Тогда проходи.

Он развернулся к воротам, приложил ладонь к камню. Тяжёлые створки застонали и начали расходиться. Внутри открывался коридор из света, белого, как соль, без теней. Женщина осталась снаружи.

— Я буду ждать, -сказала она.

— Где?

— В том, что останется после.

Он вошёл. Ворота со скрипом закрылись за ним. Свет внутри ослепил. Казалось, что он стоит не на земле, а внутри пламени. Копьё в его руках стало почти прозрачным, как если бы теряло плоть.

Из глубины этой прозрачности донёсся голос -ни мужской, ни женский, без интонации, как дыхание.

— Ты принёс меня.

Он не понял, кому отвечает.

— Я служил.

— Ты существовал для этого.

— А теперь?

— Теперь ты не нужен.

Эти слова не ранили. Они прозвучали, как истина, от которой некуда деваться. Он посмотрел на копьё: свет в нём гас, одновременно возвращая плоть холодного металла.

— Значит, всё было зря?

— Ничто не бывает зря. Даже то, что зря.

Вокруг него потемнело. Свет сжался в точку и исчез. Остался только звук -тихий, глубокий, похожий на стук сердца. Но Исаак понял: это не его сердце.

Он шагнул вперёд -и провалился в темноту.

Когда открыл глаза, лежал у ворот. Женщина стояла рядом. Её лицо было бледным, но спокойным.

— Ты вернулся, -сказала она.

— Я не помню, что было внутри.

— И не должен.

— Что теперь?

Она посмотрела на копьё. Оно стало чернее, чем ночь. -Теперь ты несёшь не силу, а память о ней.

Он поднялся. Ветер дул со стороны крепости, холодный, безжизненный. За спиной тянулась дорога, по которой они пришли, но теперь она казалась другой -слишком далёкой, как будто принадлежала не им.

— Мы пойдём обратно? -спросил он.

— Нет. Вперёд.

— Там ничего нет.

— Вот и проверим.

Они пошли. Ворота за спиной ворота закрылись, и тишина стала такой плотной, что даже собственные шаги звучали чужими.

Исаак чувствовал: с каждой минутой он становится легче, почти невесомым. Сила, что была в копье, уходила вместе с ним, растворяясь в мире, который уже не нуждался в чудесах.

Он понял: служение кончилось, но долг остался. И, может быть, это и есть самое тяжёлое -продолжать идти, когда боги тебя уже не видят.

Глава 10. Голос в металле

Они шли долго, не считая дней. Пейзаж вокруг перестал меняться, небо стало ровным, без облаков и без тени. Земля под ногами звенела, как натянутая струна, будто сама звучала от их шагов. Иногда казалось, что воздух шепчет -тихо, ровно, не словами, а вибрацией, которую можно услышать только изнутри.

Женщина говорила мало. Её движения стали осторожнее, глаза -светлее, как у человека, в котором угасает плоть, но крепнет знание. Исаак не чувствовал усталости, хотя давно не ел и не пил. Время стало прозрачным, как тонкий лёд.

Однажды ночью, когда они остановились у подножия скалы, он услышал звук -негромкий, но чёткий, как отдалённое дыхание металла. Он подумал, что это ветер. Потом понял -нет. Это копьё. Оно дышало.

Он взял его в руки. Холод прошёл по коже, но не обжёг. В глубине металла мелькнул тусклый отблеск, как если бы там, в самом сердечнике, билось сердце.

— Слышишь? -спросил он у женщины.

Она кивнула. -Оно зовёт.

— Кого?

— Тебя.

Он поднял копьё ближе к лицу. Металл загудел, вибрация стала громче. И вдруг он услышал голос -не громкий, без интонации, как мысль, произнесённая изнутри: Ты несёшь меня, но я веду тебя.

Он застыл. -Кто ты?

Ответ пришёл сразу, без паузы: Я путь. Ты нёс цель, но теперь цель несёт тебя.

Женщина подняла взгляд, но не вмешивалась. Казалось, она тоже слышит, но не удивляется.

— Я служил, -произнёс Исаак. -Я верил.

Вера -это форма ожидания. Я -конец ожидания.

— Зачем я нужен тебе?

Чтобы я мог уйти. Вещи не умирают, пока их несут. Теперь ты -мой последний носитель, и через тебя я вернусь в землю.

Его пальцы задрожали. Он почувствовал, что держит не оружие, а мысль, воплощённую в материю. Сила, что прежде наполняла копьё, теперь текла в нём самом. Он больше не отличал, где кончается тело и начинается металл.

— Что будет со мной?

Ты останешься тем, чем уже стал. Ты -память о действии, не человек.

В груди поднялось странное чувство -не страх, не покорность. Оно было ближе к жалости. Жалости к себе, к людям, к женщине, к тому миру, который он покинул.

Женщина подошла ближе. -О чём оно говорит?

— Что я больше не человек.

— Тогда ты стал ближе к тем, кто создал силу.

— Они тоже исчезли?

— Все, кто когда-то властвовал, исчезают. Мир не терпит тех, кто думает, что его можно нести.

Он посмотрел на неё. -Почему ты знаешь это?

— Потому что я слышала его раньше.

— Когда?

— До тебя.

Он молчал. В глазах её было усталое понимание, будто она давно приняла то, от чего он только начал освобождаться.

Копьё снова загудело. На этот раз звук был громче, и в нём появилась новая интонация -требовательная. Голос повторил: Иди. Осталось немного. Место, где кончается власть, ждёт тебя.

Он сжал древко, и ему показалось, что руки и металл стали одним. Женщина смотрела на него с тем выражением, с каким смотрят на того, кого уже нельзя остановить.

— Если я пойду дальше, ты исчезнешь? -спросил он.

— Нет. Я стану тенью твоего шага.

Он кивнул. -Тогда пошли.

Они поднялись. С каждым шагом воздух становился тяжелее, как перед грозой. Металл в руках светился мягко, без жара. Исаак чувствовал, как в голове прорастают новые мысли -не его, чужие, как корни, пронизывающие почву. В них не было слов, только знание: всё, что начинается как служение, заканчивается подчинением тому, чему служишь.