Последний Волков

Алексей пришёл в себя от смеха.

Не от тишины, не от темноты, не от мягкого голоса, зовущего его по имени. Нет. Новая жизнь, если это вообще можно было назвать жизнью, встретила его так, как встречают проигравшего в чужом доме: хрустальным звоном, шелестом дорогих тканей и смехом нескольких сотен людей, которым только что подали самое изысканное развлечение вечера.

Его унижение.

Он стоял посреди огромного зала под куполом из золота и стекла. Над головой горели десятки магических светильников, похожих на застывшие звёзды. По стенам, отделанным белым камнем и тёмным деревом, медленно двигались гербы великих родов: орлы, львы, соколы, медведи, драконы без крыльев, двуглавые грифоны и другие твари, которые в любом нормальном мире остались бы на страницах старых сказок. Здесь же они сияли, дышали, шевелились и смотрели на людей с тем же высокомерием, что и их владельцы.

Перед ним парил прозрачный лист имперского реестра. Буквы на нём светились холодным синим огнём.

«Род Волковых. Статус: опальный. Земли: арестованы до решения долговой палаты. Право голоса в Совете: временно приостановлено. Родовая дружина: распущена. Наследник: Алексей Дмитриевич Волков. Возраст: девятнадцать лет. Магический ранг: не подтверждён».

Ниже, как гвозди в крышку старого сундука, шли цифры.

Долги. Штрафы. Заложенные владения. Просроченные клятвы. И в конце — строка, от которой зал смеялся особенно охотно:

«Родовая состоятельность: ниже минимального порога».

Кто-то за спиной произнёс:

— Ниже порога? Значит, Волковым теперь место не у трона, а у входной двери.

Снова смех. Лёгкий, изящный, воспитанный. Так смеются люди, которые никогда не дрались за последнюю монету и уверены, что бедность — это недостаток вкуса.

Алексей медленно вдохнул.

Воздух пах воском, дорогими духами, вином, горячим металлом магических светильников и чужим превосходством. Во рту стоял привкус железа. На губе, кажется, была рассечённая кожа. Перед глазами на мгновение поплыло, но он удержался на ногах.

Главное — не упасть.

Он не сразу понял, почему именно эта мысль пришла первой. Потом чужая память, рваная и тяжёлая, ударила изнутри обрывками.

Императорский зимний приём.

Пятилетие победы на восточных рубежах.

Все великие дома столицы.

Род Волковых приглашён не как гости, а как пример падения.

Публичное оглашение долгов.

Князь Орлов.

Чаша в лицо.

Требование склонить голову.

Алексей моргнул. Мир стал резче.

Он помнил другое небо. Серое. Асфальт под ногами. Визг тормозов. Чужой крик. Удар. Потом пустота, из которой его выдернули сюда — в тело девятнадцатилетнего аристократа с дрожащими пальцами, сбитым дыханием и фамилией, которую прямо сейчас растаптывали на глазах всей имперской знати.

Не время разбираться, как именно его занесло из одного мира в другой.

Сначала надо было пережить первые пять минут.

Потому что эти люди ждали, что он сломается.

Перед ним стоял высокий мужчина лет двадцати пяти в белом мундире с золотым орлом на груди. Светлые волосы, точные черты лица, ледяные глаза и та улыбка, которая появляется у человека, привыкшего получать поклоны раньше, чем он успеет открыть рот. Рядом с ним, чуть позади, держались несколько молодых аристократов — свита, свидетели, шакалы при гербе.

Чужая память услужливо подкинула имя.

Кирилл Орлов.

Наследник княжеского дома Орловых.

Любимец двора.

Человек, который только что выплеснул в лицо Алексею бокал вина и потребовал извинений за то, что опальный Волков посмел стоять в одном ряду с великими домами.

— Я повторю, — сказал Орлов. Голос был красивым, поставленным, достаточно громким, чтобы слышал весь зал. — Род Волковых лишён права занимать место среди старших домов до погашения долгов и подтверждения магического ранга наследника. Ты стоишь там, где тебе уже не положено стоять, Алексей Дмитриевич. Признай ошибку. Склоните голову перед домом Орловых — и, возможно, мы попросим долговую палату оставить твоему роду хотя бы старый гербовый камень. Как памятный сувенир.

В зале кто-то хмыкнул.

Алексей медленно поднял руку и вытер с подбородка тёмную каплю. Пальцы слушались плохо. Тело было слабее, чем он привык. Узкое, молодое, с остатками чужой паники в мышцах. Но голова работала.

И это было главное.

Он быстро осмотрелся, не двигая лицом больше, чем нужно.

Слева — ряд пожилых вельмож, оценивающих его как просроченный актив. Справа — молодёжь, уже достающая жетоны для ставок. У дальней стены стояли чиновники долговой палаты в серых мундирах; один держал раскрытый реестр, другой бесстрастно фиксировал происходящее в кристалле записи. Над помостом, где должны были сидеть представители императорского дома, пустовало центральное кресло. Значит, сам государь не присутствовал. Хорошо. Или плохо. Пока не ясно.

У колонны, почти в тени, стоял седой мужчина в старом чёрном сюртуке. Он смотрел не на Орлова, а на Алексея. Взгляд у него был такой, каким смотрят на дом, который уже горит, но внутри которого ещё остались люди.

Имя всплыло не сразу.

Степан Андреевич.

Старший управляющий Волковых.

Остался, когда все остальные ушли.

Алексей едва заметно задержал на нём взгляд и увидел, как старик очень медленно опустил глаза. Не в поклоне. В прощании. Он тоже решил, что всё кончено.

Прекрасно.

Значит, начинать придётся с нуля.

— Ты оглох от стыда, Волков? — спросил кто-то из свиты Орлова. — Или считаешь долги рода слишком длинными, чтобы понять первую строку?

— Он считает, сколько дней сможет жить в особняке без дверей, — сказал другой. — Я ставлю три дня.

— Два, — ответил третий. — Долговая палата заберёт дом уже завтра.

— А я ставлю, что он попросится под покровительство Орловых до конца недели.

Алексей перевёл взгляд на них.

Молодые, сытые, уверенные. Все при гербах, все при силе, все при родовых деньгах. Они не просто смеялись над ним. Они проверяли, безопасно ли уже добивать. В таких обществах падение редко бывает мгновенным. Сначала тебя толкает один. Потом смотрят, встанешь ли. Если не встаёшь — подходят остальные и называют это порядком.

Он знал этот принцип. В его прежнем мире гербы не висели на стенах живыми зверями, но люди в дорогих кабинетах умели делать то же самое.

— Условия понятны? — Орлов сделал шаг ближе. — Склоняешь голову, признаёшь старшинство моего дома, приносишь извинения за дерзость и покидаешь зал через боковой выход. Без скандала. Без очередного позора для имени Волковых.

Алексей посмотрел ему прямо в глаза.

Память прежнего владельца тела забилась внутри мелкой дрожью: нельзя, нельзя, нельзя. Орловы сильнее. За ними Совет. За ними судьи. За ними деньги. За ними дружина. Волковых уже нет.

Алексей позволил этой панике пройти сквозь себя и исчезнуть.

Чужая слабость не была его приказом.

— Нет, — сказал он.

Слово прозвучало негромко, но почему-то от него зал стал тише.

Орлов чуть приподнял бровь.

— Что?

Алексей не сразу ответил. Он посмотрел на парящий реестр долгов, на сияющие гербы, на людей, которые уже успели назначить ему цену, срок падения и место у боковой двери. Потом снова на Орлова.

— Я сказал: нет.

Кто-то тихо ахнул. Не от ужаса даже — от нарушения ритуала. Здесь, судя по всему, униженный должен был играть свою роль правильно: побледнеть, опустить глаза, произнести выученную фразу, выйти под смех и окончательно исчезнуть из списка значимых людей. Отказ портил красивую сцену.

Аристократы не любили, когда им портили сцены.

Орлов улыбнулся уже без прежней ленивой красоты.

— Ты не понял положения своего рода.

— Понял достаточно.

— Тогда повторю проще. У тебя нет силы.

— Возможно.

— Нет денег.

— Вижу.

— Нет союзников.

Алексей мельком посмотрел на Степана Андреевича. Старик стоял неподвижно, но в его пальцах, сжатых на набалдашнике трости, проступило напряжение.

— Это спорный пункт, — сказал Алексей.

В свите Орлова засмеялись.

— Один старый слуга не считается союзом, Волков.

— Зависит от того, кто считает.

Орлов сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше двух локтей. Алексей почувствовал давление чужой магии — не удар, не заклинание, а привычное родовое превосходство, которым сильные дома, видимо, умели давить на слабых. Воздух уплотнился вокруг плеч, словно на него накинули невидимый плащ из мокрого сукна. Тело молодого Волкова хотело согнуться.

Алексей не согнулся.

Он быстро понял одну вещь: магия здесь реагировала не только на силу, но и на признание. Стоило принять чужое право давить — и давление становилось тяжелее. Значит, первое правило простое: не соглашаться внутренне, даже если внешне нечем ответить.

Не признал — не уступил.

Пока этого хватит.

— Ты стоишь на моём месте, — сказал Орлов.

— Нет, — ответил Алексей. — Я стою на полу императорского зала. Если ваш род уже выкупил его полностью, предъявите грамоту.

Несколько человек в дальнем ряду не сдержали смешок. Очень тихий. Почти мгновенно заглушенный кашлем. Но Алексей услышал.

Орлов тоже.

Его глаза стали холоднее.

— Осторожнее.

— Благодарю за заботу.

— Это не забота.

— Тогда благодарить не буду.

Смех на этот раз был шире. Осторожный, но настоящий. Не потому, что зал вдруг встал на сторону Волкова. Нет. Просто аристократы любили остроумие почти так же, как чужую гибель. Если обречённый человек умудрялся отвечать красиво, его падение становилось интереснее.

Алексейу этого пока хватало.

Внимание — ресурс.

Пока они смотрят, они не бьют.

Пока они слушают, можно менять правила сцены.

У парящего реестра вспыхнула новая строка. Чиновник долговой палаты поднял взгляд и бесцветным голосом произнёс:

— Согласно имперскому протоколу, дом Орловых имеет право потребовать от опального рода Волковых публичного признания старшинства, если наследник не способен подтвердить ранг, достаточный для участия в приёме старших домов.

Орлов даже не посмотрел на чиновника. Видимо, эта реплика была подготовлена заранее.

— Ты слышал, — сказал он. — Протокол.

Алексей повернулся к чиновнику.

— Протокол требует признания старшинства дома Орловых?

— При отсутствии подтверждённого ранга — да.

— А подтверждение ранга возможно только в академии?

— Основной порядок — через академическое испытание или через родовой камень, признанный действующим.

В памяти тут же всплыл гербовый зал Волковых. Тёмный камень с трещиной. Холодный. Молчаливый. С тех пор как отец Алексея погиб, камень не отвечал никому.

Погиб.

Слово встало перед ним тяжёлой дверью, за которой пока не было времени смотреть.

— Родовой камень Волковых признан недействующим? — спросил Алексей.

Чиновник замялся на долю секунды.

Мелочь.

Но мелочи часто стоили дороже громких слов.

— Временный статус: молчащий, — сказал он. — До повторной проверки.

— Значит, не недействующий.

— Формально — нет.

Орлов резко повернул голову к чиновнику. Тот сразу опустил глаза, но слово уже прозвучало. Формально. В таких мирах формальности были оружием. Особенно если у тебя пока нет другого.

Алексей снова посмотрел на Орлова.

— Получается, княжич, вы торопитесь хоронить мой род до окончания проверки.

— Твой род сам себя похоронил, Волков.

— Тогда зачем вы так стараетесь держать лопату?

Теперь засмеялись уже заметно. В одном из боковых рядов пожилая дама с высоким воротником прикрыла губы веером. Молодой мужчина в зелёном мундире отвернулся к бокалу. Кто-то прошептал: “Наглец”. Кто-то ответил: “Зато не скучно”.

Орлов больше не улыбался.

— Ты играешь словами, потому что у тебя ничего не осталось.

— Слова — тоже имущество, если их правильно вложить.

— Ты не понимаешь, кому дерзишь.

— Понимаю. Наследнику сильного дома, который решил, что добивать слабого выгодно, пока все смотрят.

Тишина изменилась.

Она стала опаснее.

Алексей понял, что попал точнее, чем рассчитывал. Орлову можно было смеяться над долгами, над слабостью, над пустым гербом Волковых. Но называть его нападение на слабого — вслух, в императорском зале, при чиновниках, при старших родах — было уже не игрой. Это ставило под вопрос не силу Орловых, а их честь.

А честь здесь, судя по памяти, была не украшением. Это была валюта, закон и повод для поединка.

Свита Орлова притихла.

Княжич медленно сказал:

— Повтори.

— Зачем? — Алексей держал голос ровным. — Здесь хорошая акустика.

Один из молодых аристократов за спиной Орлова шагнул вперёд.

— Да как ты смеешь говорить с княжичем в таком тоне?

Алексей посмотрел на него с лёгким интересом.

— А вы кто?

Тот вспыхнул.

— Павел Соколовский.

Память услужливо подсказала: младший род, вечные прихлебатели при Орловых, недавно пытались выкупить часть волковских земель через долговую палату.

— Прекрасно, — сказал Алексей. — Когда мне понадобится мнение рода, который покупает чужие руины по скидке, я вас позову.

Соколовский шагнул ещё ближе, но Орлов поднял руку.

Остановил.

Хорошо. Значит, княжич не хотел превращать сцену в свалку. Ему нужен был ритуал. Красивая победа. Публичное склонение головы. Добровольное признание падения Волковых.

Алексейу надо было не победить Орлова сейчас.

Это невозможно.

Надо было не дать ему получить то, зачем он пришёл.

— Ты всё ещё можешь уйти достойно, — сказал Орлов. — Я проявляю великодушие.

— Нет. Вы торгуетесь за мой поклон, потому что без него ваше великодушие плохо смотрится в записи.

У чиновника долговой палаты дрогнуло веко. Кристалл записи продолжал светиться.

Алексей сделал мысленную отметку: запись официальная, значит, каждое слово может иметь вес. Или стать верёвкой. Смотря кто её дёрнет.

Орлов наклонился чуть ближе и заговорил тише, но так, чтобы первые ряды слышали:

— Послушай внимательно, Волков. Завтра долговая палата начнёт изъятие твоего городского дома. Послезавтра мастерские перейдут временным управляющим. Через неделю твой герб снимут с восточной галереи. Через месяц никто не вспомнит, где стояли Волковы. Я предлагаю тебе последний шанс сохранить хоть что-то.

Чужое тело отреагировало раньше разума. Пальцы сжались. Где-то глубоко, под памятью нового Алексея, шевельнулась старая, детская ярость хозяина тела: дом, где пахло деревом и снегом; отец, стоящий у гербового камня; мать, смеющаяся у окна; серый волк на знамени; обещание, которое мальчик не успел выполнить.

За секунду Алексей понял больше, чем давали обрывки памяти.

Волковы были не просто титулом.

Для прежнего владельца тела это было всё, что осталось от семьи.

И эти люди пришли не за деньгами. Не только за деньгами. Они хотели, чтобы последний Волков сам признал, что его рода больше нет.

Алексей медленно выпрямился.

Давление магии всё ещё лежало на плечах, но теперь оно казалось не плащом, а чужой рукой. А чужие руки он на своей шее не терпел ни в одном мире.

— Вы ошибаетесь, княжич, — сказал он.

— В чём?

— В сроках.

Орлов прищурился.

— Что?

— Вы сказали: завтра дом, послезавтра мастерские, через неделю герб, через месяц память. Слишком растянуто. Если уж собираетесь уничтожать род, делайте это быстрее. А то создаётся впечатление, что вы боитесь, как бы он не поднялся, пока вы оформляете бумаги.

По залу прошёл шёпот.

Уже не смешок.

Интерес.

Алексей почувствовал, как внимание меняет вкус. Ещё минуту назад его рассматривали как падаль на мраморе. Теперь — как человека, который, возможно, сошёл с ума, но сделал это достаточно убедительно, чтобы досмотреть до конца.

Орлов сказал:

— Ты хочешь вызвать мой дом?

— Нет.

— Мудро.

— Я хочу, чтобы ваш дом перестал прятаться за долговую палату, если речь идёт о чести.

Вот теперь зал по-настоящему затих.

Где-то справа женщина шёпотом произнесла:

— Он не посмеет.

Слева ответили:

— Уже посмел.

Алексей не отводил взгляда от Орлова. Ему нельзя было давать полную дуэль. Не сейчас. Он не знал ни правил боя, ни силы тела, ни возможностей противника. Вызвать Орлова напрямую — красиво, глупо и коротко. Он не собирался дарить врагам свою смерть ради эффектной реплики.

Но он мог поставить вопрос так, чтобы Орлову пришлось выбирать между немедленным давлением и публичной осторожностью.

— Вы обвиняете Волковых в несостоятельности, — сказал Алексей. — Требуете поклон. Хотите признания старшинства. Отлично. Дайте мне срок до академической проверки ранга и повторной проверки родового камня. Если Волковы действительно мертвы, вы получите всё, что хотите, по закону и при свидетелях.

Орлов смотрел на него холодно.

— А если нет?

— Тогда вы объясните залу, почему княжеский дом такспешил склонить голову перед мертвецом.

Эта фраза попала в зал, как камень в тонкий лёд.

Не громко.

Но трещины пошли сразу.

Алексей видел лица: кто-то наслаждался дерзостью, кто-то уже считал последствия, кто-то боялся оказаться рядом с неудачником, если Орлов всё же решит ударить. Чиновник долговой палаты быстро шептался со вторым. Старшие дома молчали, но молчание их больше не было равнодушным.

Орлов не мог просто отступить.

Но и добить его здесь, после таких слов, означало признать, что княжеский дом действительно испугался отсрочки.

— Ты просишь милости, — сказал Орлов.

— Нет, — ответил Алексей. — Я требую соблюдения имперского порядка. Милость оставьте тем, кто приходит к вам за ошейником.

Свита за спиной Орлова напряглась.

Соколовский выдохнул:

— Да он...

— Молчи, — сказал Орлов.

Одно слово — и тот умолк.

Алексей отметил ещё раз: власть Орлова над младшими домами держалась не только на деньгах. Они боялись его по-настоящему. Значит, где-то за красивым фасадом были инструменты давления. Долги, клятвы, тайны, зависимость. Всё это можно будет использовать. Позже.

Если он доживёт до позже.

Княжич поднял руку, и в воздухе перед ним вспыхнул золотой знак Орловых. Двуглавый орёл расправил крылья и наклонил головы к Алексею. Давление усилилось. У кого-то в зале звякнул бокал.

— Дом Орловых, — произнёс Кирилл Орлов, — принимает твою дерзость как просьбу о сроке. До первой академической проверки. Семь дней. Если за семь дней ты не подтвердить ранг и не докажешь, что родовой камень Волковых способен отвечать наследнику, ты принесёшь поклон моему дому перед этим же залом.

Семь дней.

Мало.

Но больше, чем ничего.

Алексей кивнул.

— А если подтвержу?

Орлов усмехнулся.

— Не подтвердить.

— Если подтвержу, — повторил Алексей.

Княжич смотрел на него несколько секунд.

— Тогда дом Орловых признает, что род Волковых имеет право на отсрочку полного взыскания до решения Совета.

Полное взыскание. Значит, всё ещё можно остановить часть изъятий. Дом. Мастерские. Камень. Не победа. Даже не половина. Но рычаг.

Алексей повернулся к чиновникам.

— Записано?

Старший чиновник побледнел от того, что опальный наследник обращается к нему как к свидетелю, но кивнул.

— Запись ведётся.

— Формулировка понятна?

— Дом Орловых предоставляет роду Волковых срок семь дней до первой академической проверки и повторного обращения к родовому камню, — сухо произнёс чиновник. — При успешном подтверждении ранга взыскание переходит в отложенный порядок до решения Совета.

Орлов резко посмотрел на него.

Чиновник сжался, но не поправился. Видимо, имперская служба боялась князей, но ещё больше боялась неправильных записей.

Приятно знать, что в этом мире есть хотя бы один устойчивый институт — бюрократия.

Алексей снова посмотрел на Орлова.

— Благодарю за ясность.

— Не радуйся, Волков. Семь дней — это не шанс. Это отсрочка позора.

— Семь дней — это много, если противник уверен, что тебе хватит одного поклона.

Княжич подошёл почти вплотную. Его голос стал низким.

— Ты не понимаешь, во что вмешался.

Алексей чуть наклонил голову.

— Пока понимаю достаточно. Вы хотели, чтобы последний Волков ушёл из зала согнувшись.

— И уйдёшь.

— Нет.

Он повернулся к залу.

Это было рискованно. Спиной к Орлову становиться не хотелось, но момент требовал не частного ответа, а публичной точки. Алексей видел лица, гербы, свет, кристалл записи, старого Степана Андреевича у колонны. Старик смотрел на него уже иначе. Не с прощанием.

С надеждой.

Опасная вещь, надежда. За неё потом приходится отвечать.

Алексей поднял голос так, чтобы его услышали не только первые ряды.

— Род Волковых не просит милости. Не признаёт себя исчезнувшим. Не склоняет голову перед теми, кто торопится делить его имущество до окончания имперской проверки.

По стенам будто дрогнули светящиеся гербы. Или это только показалось новому телу, ещё плохо понимающему магию. Но в груди, под рёбрами, что-то отозвалось. Глухо. Как удар лапы по камню.

На парящем реестре долгов на мгновение мигнула строка: «Родовая состоятельность: ниже минимального порога».

А потом рядом с фамилией Волковых появилась тонкая серебряная искра.

Её заметили не все.

Но Орлов заметил.

И чиновник заметил.

Алексей тоже.

Он не понял, что это значит. Пока. Но сделал вид, что именно этого и ожидал.

— Запомните эту запись, господа, — сказал он. — Через семь дней она станет первой ошибкой тех, кто решил, что Волки больше не кусаются.

Орлов тихо произнёс:

— Ты пожалеешь.

Алексей повернул к нему голову.

— Возможно. Но это будет уже решение живого рода, а не покорность мёртвого.

Он сделал шаг к выходу не через боковую дверь, которую ему отвели, а по центральному проходу. Зал расступался неохотно, с шелестом, шёпотом, холодными взглядами и быстрыми расчётами. Никто не поклонился. Никто не поддержал. Никто не сказал ни слова в его защиту.

Но больше никто не смеялся.

Степан Андреевич отделился от колонны и пошёл следом. На лице старого управляющего не было ни радости, ни облегчения. Только тяжёлая решимость человека, который только что понял: похороны отменяются, а значит, завтра придётся снова спасать дом.

У дверей Алексей на секунду остановился.

За спиной всё ещё сияли гербы великих родов. Среди них не было волка. Место Волковых в восточной галерее пустовало, закрытое серой печатью долговой палаты.

Семь дней.

Один молчащий камень.

Разорённый дом.

Враги, которые уже показали зубы.

И он — человек из другого мира в теле последнего наследника, который не знает половины правил, не владеет магией и только что бросил вызов тем, кто привык выигрывать до начала игры.

Алексей позволил себе короткую, почти незаметную улыбку.

В прежней жизни он тоже не любил начинать с удобных позиций.

— Степан Андреевич, — сказал он, не оборачиваясь.

— Да, Алексей Дмитриевич, — голос старика дрогнул совсем чуть-чуть.

— Сколько денег осталось у рода?

Пауза.

— Если честно, господин, почти нисколько.

— Хорошо.

— Хорошо? — старик не сдержал удивления.

Алексей наконец посмотрел на него.

— Значит, считать будет легко. Везите меня домой. Хочу увидеть, что именно нам предстоит вернуть.

За тяжёлыми дверями императорского зала уже ждал ночной дворец, холодные коридоры и первая настоящая ночь в мире, который считал Волковых мёртвыми.

А в глубине груди серебряная искра снова ударила по невидимому камню.

На этот раз сильнее.

Герб на битом камне

Карета Волковых оказалась старой.

Не древней, не благородно-потрёпанной, не из тех экипажей, про которые слуги с гордостью говорят: “Ещё ваш прадед ездил”. Нет. Она была именно старой — с потемневшим лаком, царапинами на дверце, выцветшим серебряным волком на боку и таким скрипом, будто каждое колесо отдельно выражало недовольство судьбой рода.

Алексей сел внутрь, закрыл дверь и только тогда позволил себе опереться затылком о жёсткую спинку.

Снаружи дворец сиял так, словно ничего не произошло. Магические фонари освещали подъездную аллею, лакеи провожали гостей, на ступенях переговаривались аристократы, а где-то за высокими окнами императорского зала, возможно, уже ставили новые ставки. Через сколько дней Волков сломается. Через сколько часов приползёт к Орловым. Через сколько минут пожалеет, что не поклонился.

Алексей прикрыл глаза.

Семь дней.

Он выиграл не победу. Не отсрочку даже — тонкую щель между дверью и стеной, в которую ещё можно было просунуть руку, прежде чем её захлопнут. Дом Орловых дал срок до академической проверки и повторного обращения к родовому камню. Если он не подтвердит ранг и камень не ответит, род Волковых официально опустят ниже той черты, после которой остаются только воспоминания, чужие подписи и распродажа имущества.

— Господин, — осторожно произнёс Степан Андреевич, садясь напротив. — Простите, что спрашиваю, но… вы хорошо себя чувствуете?

Алексей открыл глаза.

Старый управляющий держался прямо, хотя руки на трости выдавали возраст сильнее лица. Серый сюртук был старомодным, но тщательно вычищенным. Манжеты поношены, воротник перешит, пуговицы разные — две серебряные, одна костяная, одна явно не от этого сюртука. Всё вместе говорило о падении рода громче, чем реестр долгов.

— Достаточно хорошо, чтобы не склоняться перед Орловым, — ответил Алексей.

Степан Андреевич посмотрел на него внимательно.

— Сегодня в зале вы говорили не так, как раньше.

Вот и первый острый камень под ногой.

Алексей не знал, каким был прежний Алексей Волков во всём объёме. Память нового тела шла обрывками: страх перед отцом, потом гордость за отца, потом пустота после его гибели; учителя, которые говорили “слабая связь с родовым источником”; кузены из боковых ветвей, исчезнувшие, когда начались долги; мать у окна; чёрный камень в гербовом зале; собственное бессилие, стыд, злость.

Но одно он понял сразу: прежний Алексей привык терпеть.

Не потому, что был трусом. Скорее потому, что его долго учили: если у тебя слабый ранг, молча переживи насмешку; если род в долгах, не спорь с теми, кто сильнее; если отец погиб, а камень молчит, не делай хуже.

Новый Алексей с этим воспитанием соглашаться не собирался.

— Раньше я считал, что молчание сохраняет остатки чести, — сказал он после короткой паузы. — Сегодня понял: оно сохраняет только удобство тем, кто эту честь забирает.

Степан Андреевич долго молчал.

Колёса застучали по мостовой. Карета свернула от дворца к тёмным улицам столицы, и сияние императорского квартала осталось за спиной. За окном поплыли дома попроще, вывески мастерских, редкие прохожие, патрульные фонари с гербами городской стражи.

— Ваш отец сказал бы почти так же, — тихо произнёс старик.

В груди у Алексея опять шевельнулась чужая память. Мужчина с широкими плечами стоял у камина, глядя на мальчика сверху вниз не сурово, а внимательно.

“Запомни, Алёша. Род — это не стены. Не земли. Не право садиться ближе к трону. Род начинается там, где один человек отказывается предать другого ради собственной выгоды”.

Воспоминание исчезло так же резко, как пришло.

Алексей повернул лицо к окну.

— Тогда начнём с того, что посмотрим на стены.

До родового дома Волковых ехали почти час. Столица постепенно редела, каменные особняки уступали место старым усадебным кварталам, где дома стояли дальше друг от друга, за высокими оградами, а деревья у дорог казались чёрными на фоне ночного неба. Когда карета свернула на длинную липовую аллею, Степан Андреевич выпрямился.

— Приехали, господин.

Волковский дом возник из темноты не сразу.

Сначала Алексей увидел ворота. Точнее, то, что когда-то было воротами: две высокие каменные опоры с обколотыми вершинами, между ними — створки из тёмного металла. На одной ещё держался волчий силуэт, на другой он был сорван, оставив неровные следы креплений. Над аркой висела серая печать долговой палаты, тусклая и неприятно живая. Она дрожала в воздухе, как предупреждение: это имущество уже почти не принадлежит вам.

Карета проехала внутрь.

Дом стоял в конце аллеи — большой, строгий, с высокой крышей и узкими окнами. Не дворец, не богатая игрушка для балов, а крепкий родовой особняк, созданный для зим, советов, семейных клятв и длинной памяти. Сейчас он выглядел так, будто из него вынули сердце. Часть окон была тёмной. На фасаде проступали трещины. У парадных ступеней не горели магические чаши, только две обычные лампы у двери давали жёлтый слабый свет. В правом крыле отсутствовали несколько ставен. Фонтан перед входом был сухим, его каменный волк в центре лишился одного уха и смотрел на мир с таким видом, будто тоже всё понял про имперскую справедливость.

— Красиво, — сказал Алексей.

Степан Андреевич удивлённо повернулся.

— Господин?

— Разваливается достойно. Это лучше, чем если бы разваливалось с претензией на моду.

Управляющий кашлянул. Не то от смеха, не то от попытки его задавить.

— Дом держится, Алексей Дмитриевич. Но службы почти закрыты, западная галерея опечатана, конюшня продана за долги, садовники ушли ещё весной. В доме осталось восемь человек.

— Восемь?

— Вместе со мной.

Алексей вышел из кареты и остановился у подножия ступеней. Ночной воздух был резким, пах мокрым камнем, старой листвой и холодным железом печати на воротах. Где-то в глубине поместья хлопнула незакреплённая ставня.

Восемь человек на целый родовой дом.

Прекрасное начало для восстановления величия.

Дверь открылась ещё до того, как они поднялись. На пороге стояла женщина лет пятидесяти в тёмном платье и белом переднике, с туго убранными волосами и лицом, на котором усталость давно уступила место упрямству.

— Вернулись, — сказала она.

Не “слава небу”, не “что случилось”, не “как прошло”. Просто констатация факта, в котором было больше верности, чем в сотне придворных поклонов.

— Аглая Тихоновна, — представил Степан Андреевич. — Экономка дома.

— Помню, — сказал Алексей и сам удивился: это было правдой.

Женщина посмотрела на его рассечённую губу, на пятно вина на воротнике, на осанку, слишком прямую для человека, которого ждали сломленным.

— Поклонились? — спросила она.

Степан Андреевич резко вдохнул.

Алексей посмотрел на экономку с интересом.

— Нет.

Аглая Тихоновна кивнула.

— Значит, ужин греть не зря.

— У нас есть ужин? — спросил Алексей.

— У нас есть гордость, господин. Ужин скромнее, но тоже держится.

Вот это уже нравилось.

В холле их встретили ещё несколько слуг: высокий сухой дворецкий с повязкой на рукаве старой ливреи, две молодые горничные, пожилой лакей и мальчишка лет пятнадцати, который стоял так ровно, будто если он чуть расслабится, дом окончательно рухнет. Все смотрели на Алексея в ожидании.

Не торжественном.

Последнем.

Они хотели понять, вернулся ли из дворца наследник или только его оболочка, которую завтра поведут подписывать остатки рода.

Алексей снял перчатки и оглядел холл.

Пол из тёмного камня был местами покрыт царапинами. На стене висели пустые прямоугольники: картины сняли. Под высоким потолком не горела большая люстра — только несколько боковых светильников, в которых магия едва теплилась. Лестница на второй этаж была великолепной даже сейчас: широкие ступени, резные перила, волчьи головы на стойках. Но и там виднелась серая лента описи.

Чужая память кольнула болью: раньше здесь было светло. По лестнице бегали дети боковых ветвей, внизу встречали гостей, отец возвращался с Совета, мать ставила в холле зимние ветви с серебряными лентами.

Теперь дом слушал.

И ждал, что скажет последний Волков.

Алексей не стал произносить речь. Люди, которые остались в почти пустом доме, заслуживали не слов.

— Благодарю, что не ушли, — сказал он.

Аглая Тихоновна поджала губы. Молодая горничная опустила глаза. Дворецкий моргнул слишком медленно.

— Нас не так много, господин, — произнёс Степан Андреевич.

— Значит, каждого придётся ценить вдвое дороже, — ответил Алексей. — Завтра утром мне нужен полный список имущества, долгов, людей, заложенных помещений, оставшихся связей и тех, кто первым сбежал после гибели отца.

Экономка при слове “сбежал” посмотрела на него чуть внимательнее.

— Не после гибели, господин, — сказала она. — Некоторые начали готовиться раньше.

В холле стало тише.

Алексей повернулся к ней.

— Что именно вы знаете?

— То, что дом чувствует раньше бумаг. Кто стал выносить личные вещи. Кто перестал смотреть в глаза Дмитрию Сергеевичу. Кто начал просить расчёт за годы вперёд. Кто слишком быстро нашёл место у других хозяев.

Степан Андреевич нахмурился.

— Аглая, сейчас не время.

— Сейчас как раз время, — сказал Алексей.

Экономка выдержала его взгляд.

— Тогда начните с гербового зала, Алексей Дмитриевич. Бумаги можно подделать, слуги могут соврать, а дом — нет. Если камень ещё помнит, он покажет, кого первым перестал признавать.

Вот оно.

Гербовый камень.

Серебряная искра в груди отозвалась едва заметным ударом. Алексей ощутил не боль и не страх, а странную тягу — вниз, вглубь дома, туда, где что-то старое лежало под слоями молчания.

— Камень молчит пять лет, — сказал Степан Андреевич.

— Значит, мы пять лет задавали ему неправильные вопросы, — ответил Алексей.

Управляющий посмотрел на него так, будто хотел возразить, но передумал. Возможно, потому что после императорского зала спорить о невозможном стало сложнее.

— Проводите, — сказал Алексей.

Гербовый зал находился не в парадной части дома, а ниже, за боковой лестницей и длинным коридором, где стены были обшиты потемневшим дубом. По пути Степан Андреевич взял лампу, но она почти не помогала. Чем дальше они шли, тем сильнее воздух становился плотным, неподвижным, будто дом хранил здесь не вещи, а дыхание нескольких поколений.

Алексей отмечал детали.

На стенах — пустые крепления от родовых клинков. Их сняли? Продали? Забрали? У двери — следы недавней печати, но не имперской. Чья-то частная метка, содранная торопливо. Петли двери смазаны, хотя остальной дом явно экономил на всём. Значит, сюда заходили. Не часто, но недавно.

— Кто имеет доступ к залу? — спросил он.

— По праву — только глава рода, наследник и управляющий при письменном дозволении, — ответил Степан Андреевич. — После смерти Дмитрия Сергеевича камень не отвечал, и зал закрыли. Я приходил раз в месяц проверить печати.

— Один?

— Да.

— Кто ещё знал, что вы приходите?

Управляющий помолчал.

— Дом знал.

— Дом не выдаёт расписание Орловым.

Степан Андреевич резко остановился.

Алексей не стал смягчать сказанное. В этом доме слишком долго берегли чувства, пока враги выносили стены по кирпичу.

— Я не обвиняю вас, — сказал он. — Но если камень молчит не сам, значит, кто-то должен был знать, когда подойти к нему без свидетелей.

— Слуги не предали бы гербовый зал.

— Люди редко предают“гербовый зал”. Они предают за деньги, страх, обиду, обещание места, старую зависть или уверенность, что всё уже кончено.

Старик сжал трость.

— Вы стали жестче.

— Нет, Степан Андреевич. Просто сегодня мне подробно объяснили, сколько стоит мягкость последнего Волкова.

Дверь в гербовый зал была чёрной, высокой, без украшений, если не считать серебряного волка в центре. Волк был изображён не бегущим и не воющим, а стоящим на камне, с опущенной головой и раскрытой пастью. Не украшение. Предупреждение.

Степан Андреевич коснулся пальцами замка.

— Раньше дверь открывалась на голос крови. Теперь приходится ключом.

— Открывайте.

Ключ повернулся с тяжёлым щелчком.

Зал встретил их холодом.

Он был круглым. Под сводчатым потолком темнели гербы прежних поколений Волковых — не светящиеся, как во дворце, а вырезанные в камне и дереве. Вдоль стен стояли пустые ниши для знамен. В центре на низком постаменте лежал родовой камень.

Алексей ожидал увидеть что-то величественное.

Увидел глыбу тёмно-серого камня размером с большой стол, расколотую неровной трещиной от верхнего края почти до основания. Внутри трещины тускло серебрился тонкий след, похожий на застывший лунный свет. Поверхность камня была покрыта старыми знаками: волчьи лапы, кольца клятв, имена, даты, линии земель. Часть знаков потемнела. Некоторые были перечёркнуты. У основания камня лежала пыль, но не обычная: слишком ровная, будто её нарочно не трогали.

Нет. Не пыль.

Алексей остановил мысль на полуслове, не называя. Просто отметил: след чужого вмешательства. Мелкий серый налёт по линии трещины. Его не занесло временем. Его нанесли.

— Кто-нибудь пытался очистить камень? — спросил он.

— Нельзя, — ответил Степан Андреевич. — К родовому камню не прикасаются без отклика. Таков обычай.

— Удобный обычай для того, кто хочет спрятать следы.

Старик медленно повернулся к камню.

— Вы думаете…

— Я пока не думаю. Я смотрю.

Алексей подошёл ближе.

С каждым шагом серебряная искра внутри груди билась сильнее. Не как сердце. И не как чужая магия, давившая в зале Орловых. Это было похоже на зов, только очень глухой, будто кто-то стучал по двери из глубины камня, но между ними поставили толстую стену.

Он протянул руку, но не коснулся.

В памяти прежнего Алексея вспыхнул отец. Дмитрий Сергеевич Волков стоял у этого самого камня, положив ладонь на поверхность. Камень тогда светился серебром. Не ярко, не празднично, а спокойно, глубоко. Мальчик рядом тянулся повторить жест, но камень отвечал ему лишь слабой искрой. Отец улыбался и говорил: “Не торопись. Волчий зов не любит суеты”.

Теперь камень молчал.

Но молчание было неправильным.

Алексей обошёл постамент. На дальней стороне, скрытой от входа, трещина расширялась у основания. Там, почти под кромкой, он заметил тонкую чёрную линию — не природную, не от удара. Символ. Переплетение трёх углов и крюка, похожего на коготь. Знак был вдавлен в камень так аккуратно, что его можно было принять за часть старого узора.

Если не смотреть глазами человека, который привык искать слабое место системы.

— Лампу ниже, — сказал Алексей.

Степан Андреевич подошёл.

Свет упал на знак.

Управляющий побледнел.

— Этого не было.

— Когда?

— Когда Дмитрий Сергеевич был жив. Я знаю каждый знак на камне. Этого не было.

— После его смерти вы осматривали эту сторону?

— Да. Но трещина тогда… — старик осёкся. — Трещина была темнее. Я не видел.

Алексей наклонился ближе, не касаясь символа. Воздух вокруг него был холоднее. Чужая метка будто не давала взгляду задерживаться, отталкивала внимание в сторону. Очень тонкое воздействие. Не грубая печать. Не замок на двери. Скорее узел на памяти дома.

— Это не разрушение, — сказал Алексей. — Это запор.

— Запор?

— Камень не умер. Ему закрыли рот.

Степан Андреевич посмотрел на него так, будто эти слова одновременно давали надежду и делали всё хуже.

— Кто мог?

— Тот, у кого был доступ. Или тот, кому доступ открыли.

— Родовой камень нельзя запечатать без родовой связи.

Вот это уже было важно.

Алексей медленно выпрямился.

— Значит, предатель был не снаружи.

Тишина гербового зала стала тяжёлой. Где-то в стене тихо щёлкнуло дерево. Старый дом будто тоже услышал.

— Боковые ветви, — произнёс Степан Андреевич глухо. — Или кто-то из принесших клятву.

— Список всех, кто имел родовую связь с Волковыми на момент гибели отца. Кровные, вассалы, управляющие, хранители, старшие слуги с домовой клятвой. К утру.

— Да, господин.

Алексей посмотрел на трещину.

— Как обычно обращаются к камню?

— Глава рода кладёт ладонь и называет имя, кровь и право. Камень отвечает силой, если признаёт.

— А если камень запечатан?

— Не знаю.

— Значит, проверим.

Он снял с руки перчатку.

Степан Андреевич шагнул вперёд.

— Господин, осторожнее. Если метка чужая, она может ударить по связи.

— Может.

— Вы не знаете, как защититься.

— Верно.

— Тогда нельзя.

Алексей посмотрел на старика.

— Через семь дней Орловы заставят меня склонить голову перед всем залом, если камень не ответит. Долговая палата заберёт дом. Мастерские уйдут временным управляющим. Герб снимут с галереи. Вы сами слышали сроки?

— Слышал.

— Тогда у нас нет роскоши бояться правильно.

Он протянул руку к одному из острых краёв трещины. Можно было бы искать нож, ритуальную иглу, специальный клинок рода, но всё это заняло бы время и добавило бы торжественности там, где нужна была проверка. Камню, если он жив, не важна красота жеста. Ему нужна связь.

Край камня рассёк кожу на пальце.

Капля крови выступила тёмной точкой и упала на серебристую линию в трещине.

Первую секунду ничего не произошло.

Вторую — тоже.

Степан Андреевич тихо выдохнул, и в этом выдохе Алексей услышал, как рушится надежда старого человека, который всё же успел поверить на несколько мгновений.

А потом камень ударил.

Не наружу.

Внутрь.

Серебряная искра в груди вспыхнула так резко, что Алексейу пришлось упереться ладонью в постамент. Зал качнулся, но он удержался. По трещине камня прошёл тонкий свет. Он не разливался свободно — спотыкался о чёрную метку, ломался, возвращался, снова бился о невидимую преграду.

Метка дрогнула.

И в воздухе над камнем возникла картина.

Не полная. Рваная. Будто кто-то показывал воспоминание через мутное стекло.

Тот же гербовый зал. Ночь. Камень целый, но свет в нём беспокойный. У постамента стояли двое. Один — высокий мужчина в дорожном плаще, лица не видно. Второй — в волковском перстне боковой ветви. Рука с перстнем легла на камень. Чужой голос произнёс фразу, которую Алексей не расслышал. Потом вспыхнул чёрный знак, и по камню пошла трещина.

Степан Андреевич рядом издал глухой звук.

— Не может быть…

Картинка стала резче.

Человек с перстнем повернул голову.

На мгновение Алексей увидел лицо.

Худое, с острым носом, узкими губами и родинкой у левого виска. Глаза — серые, волковские. Не Орлов. Не Соколовский. Свой.

Чужая память вспыхнула именем.

Григорий Волков.

Двоюродный дядя прежнего Алексея.

Глава боковой ветви, который после гибели Дмитрия Сергеевича первым принёс соболезнования, первым посоветовал “не раздражать сильные дома” и первым исчез из столицы, забрав с собой семейные архивы боковой линии.

Над камнем всплыли серебряные буквы, неровные, словно их выцарапывали из глубины:

«Григорий Михайлович Волков. Клятва нарушена. Доступ использован против рода».

Потом свет резко оборвался.

Камень снова потемнел.

Алексей медленно убрал руку. Палец жгло, но он почти не обратил внимания. Гораздо важнее было другое: в груди больше не было одиночной искры. Там теперь тянулась тонкая серебряная нить — слабая, рваная, но настоящая.

Камень ответил.

Не полностью.

Но ответил.

Степан Андреевич опустился на одно колено перед постаментом. Не перед Алексеем — перед камнем. Лицо старика стало серым, но глаза горели.

— Григорий Михайлович, — прошептал он. — Своя кровь…

— Самые удобные двери всегда открывают изнутри, — сказал Алексей.

Он смотрел на чёрную метку, которая после вспышки стала заметнее. Теперь вокруг неё проступили ещё две тонкие линии, уходящие в трещину. Значит, запор держался не только на предательстве Григория. Был кто-то второй. Тот, кто стоял в плаще. Возможно, Орлов. Возможно, чиновник. Возможно, человек из Совета.

Семь дней становились всё интереснее.

— Поднимайтесь, Степан Андреевич, — сказал Алексей. — У нас слишком мало времени, чтобы стоять на коленях даже перед собственной историей.

Управляющий поднялся не сразу.

— Что прикажете?

Алексей посмотрел на буквы, уже исчезающие в глубине камня.

— Первое: никто в доме не должен знать, что камень назвал имя. Даже Аглая Тихоновна. Пока.

— Она верна.

— Верность не защищает от чужих ушей. Второе: найдите всё, что осталось от Григория Михайловича. Письма, счета, визиты, слуг, комнаты, дороги, людей, с которыми он говорил перед отъездом. Третье: утром я хочу увидеть эту артефактную мастерскую, которую долговая палата собирается забрать.

Степан Андреевич нахмурился.

— Почему мастерскую?

— Потому что Орлов назвал её отдельно. Значит, она им нужна.

— Она почти пустая.

— Значит, они хотят не то, что лежит сверху.

Алексей ещё раз посмотрел на камень. Трещина оставалась. Метка тоже. Но теперь в глубине, под слоями запора, едва заметно пульсировало серебро.

Род Волковых был не мёртв.

Он был связан.

А связанные звери иногда кусают сильнее свободных.

На выходе из гербового зала Алексей остановился и обернулся.

— Камень показал имя первого предателя, — сказал он тихо. — Значит, покажет и остальных.

Серебряный свет в трещине мигнул один раз.

Как согласие.

Или как предупреждение.

Долг дворянина

Утро в доме Волковых началось не с завтрака, а с долгов.

Алексей сидел в бывшем кабинете отца, где от прежнего величия остались тяжёлый стол, два кресла с потёртыми подлокотниками и пустые места на стенах, с которых сняли карты земель. За окном серел рассвет. В камине тлели угли, больше похожие на упрямство, чем на тепло. На столе лежали списки, книги учёта, описи долговой палаты, старые письма, приходные книги и связки ключей, которые Аглая Тихоновна принесла на де