1

Смерть пахла не лекарствами и не стерильной белизной больничных простыней. Она пахла ржавым железом, мокрой соломой и чужим страхом. Тем густым, животным ужасом, который источает человеческое тело, когда понимает, что конец близок.

Первым вернулось чувство боли. Она накатывала волнами, пульсировала в висках тупыми молотками, раздирала горло так, словно я наглоталась битого стекла, и выкручивала суставы с методичностью опытного палача. Я попыталась вдохнуть, но рёбра отозвались острой вспышкой, заставив захрипеть и скрючиться на ледяном полу.

Пол был каменным. Шершавым под щекой. Это стало первым осознанным наблюдением, и мой разум ухватился за него, как утопающий хватается за обломок мачты в штормовом море.

— Очнулась, тварь, — голос донёсся откуда-то сверху, грубый и каркающий, с незнакомым гортанным акцентом.

Я разлепила веки. Мир плыл перед глазами — смазанный, серый, грязный, словно я смотрела сквозь мутное запотевшее стекло. Под щекой растекалась лужа чего-то липкого. Холод пробирал до костей, заставляя зубы стучать, но внутри, в районе солнечного сплетения, разгорался странный болезненный жар, будто я проглотила раскалённый уголь, и теперь он медленно, неумолимо прожигал путь к сердцу.

«Так, спокойно, Волкова. Анализ ситуации». Внутренний голос звучал привычно и деловито, хотя паника уже подступала к горлу, грозя захлестнуть рассудок мутной волной. За восемь лет в убойном отделе я усвоила одну простую истину: паника убивает быстрее любой пули.

Последнее, что сохранила память — склад в промзоне на Выхино. Наводка на притон, где держали похищенную дочь депутата. Темнота между ржавыми контейнерами, запах машинного масла и гниющего мусора. Вспышка выстрела из-за угла. Жжение в груди, такое яркое и всепоглощающее, что на мгновение показалось, будто внутри взорвалось маленькое солнце. А потом крик Грачевского и темнота, поглотившая всё.

По всем законам физики и медицины мне полагалось лежать сейчас в морге с биркой на большом пальце ноги. Или на операционном столе, если повезло. Но никак не на каменном полу, который пах сыростью.

Я попыталась поднять руку, чтобы ощупать грудь и проверить входное отверстие. Раздался тяжёлый, металлический лязг, леденящий душу. Руки рвануло вниз, и что-то больно впилось в запястья.

Кандалы. Не наручники, а именно кандалы — грубые, шершавые, словно из музея пыточных инструментов. Тяжёлая ржавая цепь тянулась к железному кольцу, вмурованному в стену.

Но ужас вызвало не это.

Ужас вызвали сами руки.

Тонкие, бледные, почти прозрачные, с голубыми прожилками вен под молочно-белой кожей. Длинные изящные пальцы с обломанными ногтями, под которыми запеклась тёмная кровь. Я смотрела на них и не узнавала, потому что это были не мои руки. У меня остался шрам от ожога на левой кисти — память о сложном расследовании и неудачном задержании пиромана три года назад. У меня была мозоль на пальце от ручки, короткие практичные ногти, чуть загрубевшая кожа.

А эти руки принадлежали кому-то совсем другому, но уж точно не двадцативосьмилетнему следователю убойного отдела Марине Сергеевне Волковой.

— Пить... — собственный голос показался мне чужим, высоким, сорванным на хрип, с какими-то незнакомыми нотками. Не мой низкий, прокуренный, с характерной хрипотцой, которую коллеги в шутку называли «следовательской», а чей-то совершенно другой.

— Яду тебе выпить, ведьма. — Смачный плевок прилетел мне в щёку, тёплый и отвратительный, и медленно потёк по коже.

Я дёрнулась, вытирая лицо о тонкое костлявое плечо, обтянутое грубой тканью какого-то мешковатого балахона. Глаза наконец сфокусировались.

За решёткой из толстых железных прутьев стоял мужик в кожаном доспехе с металлическими бляхами и заклёпками. На поясе висел короткий меч в потёртых ножнах. Лицо у него было грубое, небритое, с оспинами на щеках и злобным прищуром маленьких глаз.

Он смотрел на меня с такой смесью ненависти и суеверного ужаса, с какой смотрят на бешеных собак перед отстрелом или на прокажённых перед изгнанием за городские стены.

Я вообще-то хорошо знала этот взгляд. Часто видела его в глазах свидетелей, опознающих убийц, в глазах родственников жертв. Но прежде он никогда не был направлен на меня.

— Где я? — спросила я, стараясь вложить в чужой голос хоть каплю той властности, которая когда-то заставляла подозреваемых потеть и путаться в показаниях.

— В преисподней, куда ты сама себя загнала. — Стражник оскалился, показав гнилые пеньки зубов. — Верховный уже ждёт. Молись своим тёмным богам, чтобы сдохнуть быстро. Хотя с Кассианом де Мором «быстро» не бывает, он любит свою работу. Поговаривают, последняя ведьма кричала три дня, прежде чем душа покинула её тело.

Кассиан де Мор? Имя кольнуло слух, незнакомое и одновременно угрожающее. Глава местного картеля? Начальник какого-нибудь спецотдела? Бандитская кличка?

Мысль о попаданцах, о фантастических романах, которые я пролистывала в метро по дороге на работу, снова всплыла в сознании, и я снова её отсекла. Непрофессионально. Ненаучно. Сначала факты, только факты.

2

Дверь камеры отворилась с таким скрежетом, словно петли не смазывали целую вечность. Вошли двое здоровенных детин в черной одежде. Лиц их я не запомнила, только приятный запах, резонирующих с местными, да ощущение грубых рук, рывком вздёрнувших меня на ноги.

Я едва устояла. Ноги подгибались, словно ватные, будто я не ходила несколько дней или даже недель. Тело казалось чужим, неправильным, слишком лёгким и хрупким. Жар в солнечном сплетении усилился, и волна тошноты прокатилась от желудка к горлу.

Меня выволокли в коридор, освещённый чадящими факелами. Промасленная ветошь на деревянных палках отбрасывала пляшущие оранжевые блики на стены из грубого камня. Потолок нависал так низко, что конвоиры пригибали головы.

Это не было похоже ни на один изолятор временного содержания, который я видела за всю карьеру. Это было похоже на декорации к историческому фильму или на кошмар, упорно не желающий заканчиваться.

— Шевелись, ведьма!

Меня тащили по лабиринту коридоров, и профессиональная привычка заставляла машинально отмечать детали: кладка старая, камни разного размера уложены на известковый раствор, на стенах сырость и конденсат, на полу лужи. Никакой электрической проводки, никаких ламп, ни единого признака современности. У конвоиров на ногах сапоги из грубой кожи, на поясах висят странные предметы и камни.

«Либо я в коме, — думала я, стараясь не споткнуться на неровном полу, — и это бред умирающего мозга. Либо экспериментальные наркотики. Либо что-то, чего я пока не понимаю и не могу объяснить».

Меня втолкнули в просторное помещение, и здесь пахло совсем иначе: чистотой, дорогим воском, какими-то благовониями и кровью. Свежей, металлической ноткой крови, которую не мог перебить никакой аромат.

Комната оказалась круглой, что само по себе было странно. Стены облицованы тёмным деревом, испещрённым вырезанными символами. То ли рунами, то ли буквами неизвестного алфавита.

В нишах горели голубые огни, отбрасывая пляшущие тени. На полу раскинулась мозаика из чёрного и белого камня, складывающаяся в узор, от которого начинала кружиться голова, если смотреть слишком долго.

В центре комнаты стоял деревянный стул, с высокой спинкой, с кожаными ремнями на подлокотниках и ножках, с металлическим обручем на спинке. Я видела такие в музее криминалистики, в разделе древних методов допроса. Электрический стул по сравнению с этим казался гуманным изобретением.

Напротив, за массивным столом из чёрного дерева, сидел мужчина.

Он не поднял головы, когда меня швырнули на стул и принялись затягивать ремни. Он перебирал пожелтевшие листы пергамента, исписанные каллиграфическим почерком так медленно, словно располагал всей вечностью. В свете огней блеснул перстень на его пальце: массивный, серебряный, с чёрным камнем, в глубине которого будто клубился дым. Те же символы, что покрывали стены, змеились по ободку.

Стражники закончили и вышли, оставив нас наедине. Только тогда он поднял голову и посмотрел на меня.

Глаза у него были цвета стали — холодные, пустые, бесконечно уставшие. Зрачки сужены в тонкие вертикальные щели, определенно нечеловеческие, словно принадлежащие какому-то древнему хищнику. Но когда его взгляд сфокусировался на мне, эти зрачки дрогнули и медленно расширились, заливая радужку чернотой.

У него было хищное лицо, с резкими скулами и впалыми щеками, перечёркнутое тонким белым шрамом у левого виска. Тёмные волосы, тронутые ранней сединой, мягкими волнами лежали на плечах. Возраст угадывался с трудом.

От него веяло ледяной силой и спокойным, привычным насилием, от которого мне, повидавшей маньяков и убийц всех мастей, захотелось вжаться в спинку стула, раствориться, исчезнуть, перестать существовать.

Я знала взгляд убийц. Знала взгляд безумцев. Знала взгляд тех, кому нечего терять.

Но этот взгляд был другим. Это был взгляд человека, абсолютно уверенного в своей правоте, человека, который делает грязную работу не потому, что наслаждается ею, а потому, что кто-то должен её делать. И этот кто-то — он.

— Элеонора Вайс, — произнёс он тихим, бархатным и опасным, как шипение змеи перед броском, голосом. — Двадцать пять лет. Уроженка Нордхольма. Дочь аптекаря. Адептка тёмного ковена Сальверхос.

Он говорил, не заглядывая в бумаги, будто учил наизусть.

— Я думал, ты умнее. Пытаться проникнуть в хранилище великой печати с такой аурой... — Он покачал головой, как наставник, разочарованный нерадивой ученицей. — Ты светилась, словно маяк в ночи. Мои люди засекли тебя за три квартала.

Он встал из-за стола и медленно обошёл его, приближаясь ко мне бесшумной походкой хищника. Рука его скользнула к поясу и отцепила странный предмет.

Это не было оружием в привычном понимании. Ни ножом, ни стилетом, ни кинжалом. Тонкий перекрученный стержень из материала, жадно поглощавшего свет голубых огней, не дававшего ни единого отблеска. Не металл, не камень, не кость. Нечто неправильное, тошнотворное, существующее словно одновременно здесь и где-то ещё. Глаз отказывался на нём фокусироваться, соскальзывал, как с капли ртути.

От одной его близости по коже побежали мурашки, волоски на руках встали дыбом. Воздух вокруг сгустился, стал вязким и тяжёлым, а жар в солнечном сплетении вспыхнул болью, словно откликаясь на присутствие этой штуки.

— Твои сообщники мертвы, — сказал он без тени злорадства или торжества.

Он поднёс чёрный стержень к моему лицу — медленно, почти нежно. Едва кончик коснулся подбородка, меня накрыло.

Не током, не обычной болью, а чем-то куда более глубоким и страшным. Ледяная волна хлынула внутрь, выворачивая наизнанку. Мышцы свело судорогой, голова запрокинулась, из горла вырвался хрип. Перед глазами вспыхнули чёрные искры, и на мгновение мне почудилось, что я вижу — нет, ощущаю — что-то живое и горячее внутри себя, что-то пульсирующее. И оно корчилось от прикосновения стержня, как слизень, посыпанный солью.

— Твой ковен разгромлен. — Он убрал стержень, и боль отступила так же внезапно, как пришла, оставив после себя тошноту и металлический привкус на языке. — Ваша верховная мертва. Мы нашли алтарь, нашли книги, нашли имена.

Он присел передо мной на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Так близко, что я ощутила его запах — чистоту, кожу, что-то горькое и травяное.

— У тебя есть один шанс вымолить быструю смерть, Элеонора Вайс. Один. Расскажи мне о ритуале, который вы готовили. Расскажи о разломе. И я обещаю: ты умрёшь до рассвета, быстро и почти безболезненно.

Я смотрела в его ледяные глаза — глаза фанатика, свято верящего в своё дело — и понимала: этот человек не станет играть в доброго и злого полицейского, не будет торговаться, не станет блефовать. Он получит то, что хочет, вопрос лишь в том, сколько боли мне предстоит пережить по пути к ответу.

Беда заключалась в том, что я понятия не имела, о чём он говорит.

Элеонора Вайс. Ковен. Ритуал. Разлом. Пустые слова для следователя убойного отдела из Москвы две тысячи двадцать пятого года. Я могла бы рассказать ему про серийных убийц Бутовского леса, про схемы отмывания денег через сеть автомоек, про технику допроса, позволяющую разговорить самого упрямого подозреваемого. Но я не могла рассказать ему про магию, потому что магии не существует.

Или всё-таки существует?

Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как пересохло во рту. Разум лихорадочно перебирал варианты и отбрасывал нерабочие один за другим. Признаться, что я не та, за кого меня принимают? Сочтут безумной или решат, что пытаюсь обмануть. Выдумать историю? Я слишком мало знаю, чтобы врать убедительно. Молчать? Тогда он снова применит этот стержень. И снова. И снова.

«Думай, Волкова. Думай, чёрт тебя дери».

И тогда из моего рта вырвалось единственное, что пришло в голову рациональной, прагматичной, насквозь материалистической части моего сознания. Единственное, что могло выиграть хоть немного времени.

— Я требую адвоката.

Тишина. Абсолютная, звенящая, оглушительная.

Бровь верховного инквизитора дрогнула. Впервые за всё время на его каменном лице мелькнуло что-то помимо холодной уверенности. Нечто похожее на удивление или, быть может, на искру любопытства.

— Адво... ката? — медленно повторил он, словно впервые пробуя на вкус незнакомое слово.

3

Инквизитор не удивился. Он лишь криво усмехнулся, и эта усмешка сделала его красивое лицо похожим на хищный оскал волка, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается её отчаянием. Чёрный стержень в его руке перестал вибрировать, но ощущение вязкой тяжести в воздухе никуда не делось. Оно давило на плечи, сжимало виски, мешало дышать полной грудью.

— Ад-во-кат, — произнёс он.

Каждый слог перекатывался на его языке, как камушек, случайно попавший в изысканное блюдо. Он медленно обошёл меня по кругу, провёл кончиками пальцев помоим волосам и снова остановился, возвышаясь надо мной тёмной скалой. В неровном свете его тень растянулась по полу, накрыв меня целиком, словно крылья огромной хищной птицы.

— Ты можешь звать кого угодно, Элеонора. — Голос его звучал почти ласково, с той особой мягкостью, которая бывает у людей, абсолютно уверенных в своей власти над ситуацией. — Кричи, моли, царапай пол ногтями, чертя кровавые пентаграммы. Призывай имена, которые не произносят вслух, шепчи заклинания на мёртвых языках. Эти стены слышали молитвы тысячам богов и взывания ко всем демонам Бездны. Они впитали столько боли, отчаяния и ненависти, что давно должны были треснуть под их тяжестью.

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, пропитаться тишиной и страхом.

— Но ни один «Адвокат» или иная сущность нижнего мира не откликнется на твой зов. Защитные руны выжигали из пространства тварей куда могущественнее. Древние, голодные создания, чьи имена стёрты из всех книг и чьи тени до сих пор бродят по самым тёмным углам этих подземелий. Даже они не смогли пробить нашу защиту. Так что твой «Адвокат» может оставаться там, откуда ты его вызвала раньше.

Я моргнула, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. В этом мире юридическая защита приравнивалась к вызову демонов. Полезная информация. Значит, Уголовно-процессуального кодекса здесь не существует, а мои права заканчиваются там, где начинается воля этого человека.

Страх ледяной змеёй заворочался в животе, требуя сжаться в комок и заплакать, спрятать лицо в ладонях и молить о пощаде. Обычная реакция гражданского на жёсткий прессинг. Я видела такое сотни раз в допросных комнатах. Но тогда я сидела по другую сторону стола, а не на этом проклятом стуле с ремнями.

Я загнала истерику в самый дальний угол сознания, заперла на все замки и выбросила ключ. Сейчас плакать было нельзя. Слёзы размывают фокус, эмоции застилают разум туманом, а паника — худший советчик из всех возможных.

Я сделала медленный вдох, считая про себя: раз, два, три. Рёбра отозвались тупой болью, и эта боль помогла заземлиться, вернуться в собственное тело, сфокусироваться на реальности. Боль была якорем, и сейчас я цеплялась за него изо всех сил.

— Я никого не звала, — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно твёрдо, чтобы не выдать дрожь, бившую меня изнутри. — Это был термин. Юридический. Так называют человека, который защищает обвиняемого в суде, представляет его интересы и следит за соблюдением закона.

Кассиан проигнорировал моё уточнение, словно я не произнесла ни слова. Или, может быть, он услышал, но не счёл нужным отвечать на лепет обречённой преступницы. Он наклонился ближе, так близко, что я могла различить крошечные золотые искры в глубине его стальных глаз, похожие на отблески далёкого пожара. Запах сандала и трав стал почти удушающим, обволакивая меня, проникая в лёгкие, заставляя сердце биться чаще.

Его серые глаза сканировали моё лицо с методичностью опытного следователя, а я знала этот взгляд, сама использовала его тысячи раз. Он искал признаки безумия в расширенных зрачках, признаки лжи в подрагивании век, признаки страха в напряжённых мышцах. Читал меня, как открытую книгу, выискивая трещины в моей броне.

— Ты в скверном положении, Элеонора, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие, хотя я не обманывалась на этот счёт. Это была лишь очередная тактика, ещё один инструмент из арсенала допрашивающего. — Твоя аура пропитана тьмой настолько, что фонит даже через блокирующие заклинания. Инквизиторы чувствуют её отголоски за три стены отсюда, словно от тебя исходит запах гниющего мяса, который не может скрыть никакой парфюм.

Он отодвинулся, отошёл на шаг и снова начал медленно кружить вокруг меня, как акула вокруг раненой добычи. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в пустом помещении.

— Тебя взяли в самом сердце логова культа, готовящего государственный переворот. У меня есть показания трёх свидетелей и магическая фиксация твоего присутствия. Улики неопровержимы, Элеонора. Твоя вина доказана ещё до начала процесса.

Он остановился у меня за спиной. Я не видела его, но чувствовала каждой клеткой тела, каждым волоском на затылке, вставшим дыбом.

— Палач уже точит инструменты, — голос Кассиана зазвучал совсем близко, почти касаясь мочки уха, и от его горячего дыхания по шее побежали мурашки. — Его зовут Гримм. Он служит инквизиторам сорок лет и ни разу нас не разочаровал. Мастер своего дела, истинный художник боли, умеющий растягивать процесс на дни, а иногда и на недели. Он начнёт с пальцев — по одной фаланге в час, аккуратно, чтобы ты не потеряла сознание от болевого шока. Потом перейдёт к коже, снимая её тонкими полосками, как кожуру с яблока. А когда закончит с этим... у него есть много других идей.

Я слушала его вкрадчивый шёпот, и, несмотря на липкий страх, сжимающий желудок, в голове мелькнула совершенно неуместная, профессионально-циничная мысль.

Будь у меня такой аргумент в допросной на Петровке... Раскрываемость отдела подскочила бы процентов до двухсот. Никаких тебе «я буду говорить только в присутствии защитника», никаких ссылок на пятьдесят первую статью конституции и бесконечных жалоб в прокуратуру. Просто обещание десятиминутного свидания с мастером Гриммом — и самые упёртые рецидивисты строчили бы чистосердечные признания наперегонки, умоляя дать им ручку. Очередь из желающих сдать подельников тянулась бы от моего кабинета до самого КПП. Эффективно. Чудовищно, незаконно, но чертовски эффективно.

Я отогнала эту мысль. Здесь я не следователь с полномочиями, а «клиент». И сейчас этот метод работает против меня.

Я смотрела прямо перед собой, в пустоту, стараясь не визуализировать картины, которые он так заботливо рисовал своими словами. Взгляд упёрся в полированную поверхность стола из чёрного дерева. Там, в мутной глубине лака, отражалась бледная, растрёпанная девчонка в кандалах, с тёмными провалами под глазами. Чужая. Незнакомая. Обречённая.

Он вернулся в поле моего зрения, подошел к столу и присел на его край, скрестив руки на груди. Его вертикальные зрачки пристально следили за моим лицом.

— Однако я могу быть милосердным, — произнёс он, и голос его стал тише, приобретая вкрадчивые, почти интимные нотки. Словно он делился со мной секретом, словно предлагал что-то запретное и желанное. — Мне нужны имена. Полный список членов ковена, включая шпионов и сочувствующих. Схемы поставок: кто снабжает вас запрещёнными ингредиентами, через какие каналы идут тёмные артефакты, где расположены тайные склады. И самое главное — связи при дворе. Кто из аристократов замешан в заговоре, кто закрывает глаза за звонкую монету, кто втайне поклоняется вашим мерзким божествам.

Он склонил голову набок.

— Расскажи мне всё, Элеонора, и я подарю тебе свое милосердие. — Его голос стал почти ласковым, почти добрым, и от этой ласки меня пробрало до костей. — Быструю смерть. Один удар топора или кубок с сонным ядом — на твой выбор. Ты просто закроешь глаза и уснёшь, а когда проснёшься... уже не проснёшься. Никакой боли, никакого страха, никакого Гримма с его инструментами. Разве это не стоит правды?

Он замолчал, давая мне время переварить услышанное, взвесить варианты, представить себе обе дороги — долгую, мучительную смерть или быстрый, милосердный конец.

Я облизнула пересохшие губы и подумала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера — или сколько там прошло времени? — я была следователем, которая сама вела подобные допросы, сама предлагала сделки, сама смотрела в глаза преступникам с этой смесью угрозы и ложного сочувствия. А теперь сижу по другую сторону стола и понимаю, каково это — когда тебе не оставляют выбора.

Вот только у меня действительно не было того, что он хотел. Я не знала никаких имён, никаких схем, никаких связей. Всё, что я знала — это номер своего удостоверения, адрес убойного отдела на Петровке и тот факт, что меня застрелили на складе в промзоне Выхино.

И теперь мне предстояло как-то объяснить это человеку, который был абсолютно уверен в моей вине.

Я набрала в грудь воздуха, чувствуя, как рёбра снова отзываются болью, и посмотрела прямо в его нечеловеческие глаза.

— А что, если я скажу вам правду, — произнесла я медленно, тщательно подбирая слова, — и эта правда окажется настолько невероятной, что вы мне не поверите?

Зрачки Кассиана дрогнули, сужаясь в тонкие щёлочки, а потом снова расширились.

— Попробуй, — сказал он тихо. — Удиви меня.

4

Сказать правду было бы проще всего.

«Я не Элеонора. Я Марина Волкова, капитан юстиции из другого мира. Без пяти минут старший следователь убойного отдела, восемь лет безупречной службы, раскрываемость выше среднего по управлению. Меня убили выстрелом в грудь на складе в промзоне Выхино, и я очнулась в этом теле полчаса назад, понятия не имея, где нахожусь, кто такая Элеонора Вайс и почему вы собираетесь содрать с меня кожу».

Звучало как бред сумасшедшего. Как диагноз, который гарантирует мне пожизненное заключение в мягкой комнате с мягкими стенами, где добрые санитары будут кормить меня с ложечки и колоть успокоительное. Или, учитывая местные реалии, сожжение на костре для изгнания одержимости. Потому что какой ещё вывод сделает средневековый инквизитор, услышав историю о душе из иного мира?

Нет. Версия с попаданкой работала против меня. Она не вызовет сочувствия, не породит сомнений, не заставит его остановиться и задуматься. Она лишь убедит Кассиана де Мора в том, что передо ним сидит либо безумица, либо одержимая демоном. И оба варианта заканчивались для меня одинаково плохо.

Значит, придётся работать с тем, что есть. Импровизировать. Тянуть время. Искать лазейки в системе, которую я не понимаю, играя по правилам, которых не знаю.

Я выпрямилась на стуле, насколько позволяли ремни, игнорируя боль в затёкших мышцах и ноющую тяжесть в запястьях.

— Вы утверждаете, что моя вина доказана, — начала я, стараясь говорить сухо и по делу, так, как говорила бы на совещании у прокурора, представляя материалы дела. — Но на чём конкретно строится ваше обвинение? На показаниях магического фона? На том, что какой-то прибор отреагировал на… на что?

В висках вдруг стрельнуло острой болью, словно кто-то вонзил в мозг раскалённую спицу. Мир на мгновение поплыл, расфокусировался, превратился в мутное пятно. Перед глазами заплясали цветные круги, а в голове вспыхнули чужие, незнакомые образы: мутная жидкость в стеклянном фиале, опалесцирующая в свете свечи; горечь на языке, такая резкая, что сводит челюсть; сложные схемы в старой книге, покрытой пылью веков, чернила выцвели до рыжины, но линии всё ещё читаются...

Слова вылетели из моего рта сами собой, опережая мысль, минуя сознание:

— Это косвенная улика. Аура может быть искажена внешним воздействием или внутренним дисбалансом. Её могли подделать, наложив на меня проклятие третьего круга, меняющее энергетический спектр носителя. Или использовать инверсионную эссенцию. Три капли в питьё, и любой сенсор покажет тёмный след там, где его никогда не было...

Я осеклась на полуслове, прикусив язык так резко, что почувствовала вкус крови.

Инверсионная эссенция? Энергетический спектр? Проклятие третьего круга?

Я моргнула, с удивлением и нарастающим ужасом прислушиваясь к эху собственного голоса. Откуда я это знаю? Откуда эти слова, эти термины, эти образы? Я следователь убойного отдела, чёрт возьми. Я разбираюсь в баллистике и трупных пятнах, в стадиях разложения и траекториях брызг крови, а не в магической теории и алхимических эссенциях. Я не могла этого знать. Не должна была.

Но эти знания всплыли из глубины сознания так естественно, так легко, словно я учила это в школе вместо таблицы умножения. Словно они всегда были частью меня, или частью того тела, в котором я теперь обитала.

Элеонора Вайс. Адептка тёмного ковена. Может быть, её знания остались в этом теле, впечатались в нейронные связи, записались в мышечную память? Может быть, я могу получить к ним доступ, если правильно потяну за нужные ниточки?

Эта мысль была одновременно пугающей и обнадёживающей.

Де Мор слушал внимательно, не перебивая и не насмехаясь. Он склонил голову набок, и прядь чёрных волос упала ему на лоб, неожиданно смягчая хищные черты лица, делая его почти человечным. В его стальных глазах с вертикальными зрачками мелькнул интерес.

Он явно не ожидал лекции по магической теории от ведьмы, которую собирался пытать.

— Ты рассуждаешь логично, — признал он наконец, и в его голосе прозвучала нотка чего-то похожего на уважение. Или, по крайней мере, на отсутствие презрения. — Для той, чей разум должен быть затуманен тьмой, ты мыслишь удивительно ясно. Структурированно. Почти... рационально.

Он помолчал, словно взвешивая следующие слова.

— Но ты совершаешь ошибку, Элеонора. Фундаментальную ошибку в рассуждениях. Ты пытаешься судить магию законами простых смертных, применять к ней критерии материального мира. Это всё равно что измерять температуру линейкой или взвешивать время на весах.

Он поднялся с края стола и снова начал медленно кружить вокруг меня, заложив руки за спину.

— Аура — это не след ботинка на грязи, который может оставить кто угодно. Не отпечаток пальца, который можно подделать или перенести. Аура — это суть души. Её истинное отражение, её глубинная природа. И твоя душа черна, Элеонора. Черна, как безлунная ночь. Черна, как дно Бездны. Это не вопрос интерпретации или погрешности измерений. Это факт.

Я тряхнула головой, отгоняя странное наваждение и остатки чужих воспоминаний, цепляясь за привычную логику, как за спасательный круг в штормовом море.

— Это метафора, — отрезала я, вкладывая в голос всю твёрдость, на которую была способна. — Красивые слова, философские концепции. А мне нужны факты. Конкретные, осязаемые, проверяемые факты. Где орудие преступления с моими отпечатками? Где биологические следы, доказывающие моё присутствие на месте убийства? Где записи с камер наблюдения, где показания незаинтересованных свидетелей, где хоть что-то кроме «магической фиксации», которую никто не может потрогать руками или проверить независимой экспертизой?

Я подалась вперёд, насколько позволяли ремни, и посмотрела ему прямо в глаза.

— У вас есть что-то вещественное, инквизитор? Что-то материальное? Или всё ваше хвалёное следствие держится на показаниях приборов, принцип работы которых вы даже не можете объяснить научно? На вере в то, что магия не ошибается, потому что... ну, потому что она магия?

Кассиан перестал улыбаться. Его лицо застыло, превратившись в холодную маску, а воздух вокруг него снова сгустился, стал тяжёлым и наэлектризованным, пропитанным угрозой. Я чувствовала это кожей, каждым волоском на теле, вставшим дыбом.

Моя дерзость начинала его утомлять. Или раздражать. Или и то, и другое.

— Черная ведьма. Все вы в этом. Не доказано — значит не было. Тебе нужны вещественные доказательства? — переспросил он тихо, и от этой тихости мне стало страшнее, чем от любого крика. — Хорошо. Я покажу тебе вещественные доказательства.

Его рука скользнула к поясу. На этот раз он достал нечто иное — небольшой кристалл на тонкой серебряной цепочке. Камень был мутным, серым, похожим на кусок грязного льда или застывшего дыма.

Кассиан шагнул ко мне. Я дёрнулась инстинктивно, всем телом, но ремни надёжно удерживали на месте, не давая отстраниться ни на сантиметр. Он подошёл вплотную, возвышаясь надо мной тёмной башней, подавляя своей мощью, своей уверенностью, своей властью над моей жизнью и смертью.

Он прижал кристалл к ямке у основания моего горла, туда, где под тонкой кожей билась артерия.

Камень мгновенно вспыхнул.

Это был не мягкий свет ночника, не тёплое свечение свечи. Это было яростное, багровое сияние, залившее комнату цветом свежей артериальной крови. Свет плеснул на стены, на потолок, на лицо Кассиана, превращая всё вокруг в декорации к кошмару. Кристалл нагрелся, обжигая кожу, пульсируя в такт моему бешено колотящемуся сердцу, словно он был живым, словно он питался моим страхом.

— Достаточно вещественно для тебя? — спросил Кассиан. В красных отсветах его лицо казалось маской демона, вырезанной из угля. Вертикальные зрачки сузились до едва заметных щёлочек, отражая багровый свет. — Этот камень называется око истины. Он реагирует только на тех, кто добровольно впустил в себя Бездну. Кто заключил договор с тьмой, кто принял её дары и отдал взамен часть своей души. Он не ошибается. Никогда. За три столетия его использования не было ни одного ложного срабатывания.

Я стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть, чувствуя, как страх снова пытается пробить мою защиту, просочиться сквозь трещины в броне. Красный свет бил по глазам, раздражал, давил на психику, вызывая почти физическую тошноту. Жар в солнечном сплетении отозвался на присутствие кристалла резкой болью, словно что-то внутри меня узнало этот камень и испугалось его.

Для него это был приговор. Окончательный, не подлежащий обжалованию. Красный свет равнялся вине, а вина равнялась смерти.

Для меня, следователя, рационалиста, материалиста до мозга костей — это был фокус. Химическая реакция. Пьезоэлектрический эффект. Биолюминесценция. Что угодно, но не доказательство вины в убийстве. Корреляция не означает причинно-следственную связь, повторяла я себе как мантру. Корреляция не означает причинно-следственную связь.

— Уберите от меня свои игрушки, — процедила я сквозь зубы, с трудом сдерживая желание плюнуть в его самоуверенную физиономию. Голос дрожал, но я не позволила ему сорваться. — Сначала палка-шокер, теперь фонарик. Вы пытаетесь запугать меня спецэффектами, потому что у вас ничего на меня нет. Ничего настоящего. Ничего, что можно было бы предъявить в нормальном суде.

Кассиан убрал кристалл от моего горла. Багровое сияние погасло так же резко, как вспыхнуло, вернув комнату в полумрак свечей. В наступившей тишине я слышала собственное хриплое дыхание и стук крови в ушах.

Он смотрел на меня уже без интереса, без любопытства, которое мелькало в его глазах минуту назад. Теперь в его взгляде была только холодная, брезгливая жалость — так смотрят на безнадёжно больных или на животных, которых ведут на убой.

— Приведите свидетеля, — потребовала я, повышая голос, чтобы заглушить дрожь, бившую меня изнутри. — Живого человека, который видел своими глазами, как я убиваю. Который подтвердит моё участие в заговоре под присягой, глядя мне в лицо. Дайте мне очную ставку с обвинителем. Или ваш хвалёный суд выносит смертные приговоры на основании того, что у обвиняемого лампочка загорелась не тем цветом?

Инквизитор медленно потянул губы в усмешке. Это была страшная улыбка. В ней не было ни веселья, ни тепла, ни даже злорадства. Так улыбается человек, который точно знает, чем закончится разговор, и которому это знание доставляет тихое, мрачное удовлетворение.

Он наклонился к моему уху, так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на шее. Его шёпот прозвучал в тишине, как шелест змеи в сухой траве:

— Ты так хочешь встретиться с людьми, Элеонора? Так жаждешь человеческого общества? Хорошо. Я устрою тебе встречу. Я позову мастера Гримма. Он станет твоим единственным свидетелем, твоим судьёй и твоим палачом в одном лице. Свидетелем того, как ты будешь кричать, когда он начнёт снимать с тебя шкуру, сантиметр за сантиметром, слой за слоем. И поверь мне...

Он выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз, и в его нечеловеческих глазах плясали отблески свечей.

— ...к рассвету ты признаешься в любых деяниях, лишь бы он остановился.

5

Имя палача прозвучало буднично, почти обыденно, словно речь шла о визите к цирюльнику или заказе обеда в трактире. Но моё воображение, воспитанное на учебниках по криминалистике, экскурсиях в музеи средневековых пыток и десятках фотографий из архивов нераскрытых дел, мгновенно дорисовало остальное.

«Испанский сапог», медленно дробящий кости стопы. Дыба, выворачивающая суставы из ложа. Раскалённые щипцы, оставляющие на коже дымящиеся раны. Иглы под ногти. Расплавленный свинец. Колесование.

Человеческое тело хрупко. Оно состоит из мягких тканей, нервных окончаний и костей, которые ломаются, если приложить достаточно усилий. Болевой порог — величина конечная, и любой, абсолютно любой человек рано или поздно сломается под пыткой. Вопрос только во времени и в том, сколько от тебя останется к моменту, когда ты наконец заговоришь.

Сердце забилось о рёбра пойманной птицей, отчаянно бьющейся о прутья клетки. Пульс стучал в ушах оглушительным барабаном, заглушая все остальные звуки. Я могла сколько угодно строить из себя железную леди в кабинете на Петровке, изображать непробиваемого следователя перед подозреваемыми и коллегами, но там мне не грозили снять кожу живьём. Там самым страшным был выговор от начальства или переработки без оплаты.

Здесь всё было иначе. Здесь всё было по-настоящему.

Нужно говорить. Нужно дать ему хоть что-то, хоть какую-то информацию, которая покажется ему ценной. Выторговать если не жизнь — потому что жизнь мне уже никто не вернёт — то хотя бы быструю смерть без предварительных ласк местного художника боли.

— Что вы хотите знать? — спросила я.

Голос предательски дрогнул на последнем слове, выдавая мой страх с головой. Я ненавидела себя за эту слабость, но ничего не могла поделать. Тело реагировало само, помимо воли, помимо разума.

Кассиан усмехнулся. Уголок его рта дёрнулся вверх в подобии улыбки, но глаза остались холодными льдинками, в которых не было ни капли тепла, ни тени сочувствия.

— Так-то лучше, — произнёс он с мрачным удовлетворением человека, получившего то, чего ожидал. — Правильное решение, Элеонора. Единственное разумное решение в твоём положении. Кто руководитель ковена? Кому ты подчинялась?

Я открыла рот, собираясь сказать, что понятия не имею, но реальность снова мигнула, как перегоревшая лампочка.

Головная боль, острая и резкая, пронзила виски раскалённой иглой. Мир перед глазами расплылся, потерял чёткость, а потом исчез вовсе, сменившись чужим воспоминанием, таким ярким и реальным, словно я проживала его сама.

Ночь. Лес. Запах прелой листвы и сырой земли. Холод пробирает до костей сквозь тонкую ткань плаща.

Круг из камней, вросших в землю так глубоко, что кажется, они стояли здесь с сотворения мира. Между камнями вытоптанная трава и следы многих ног. Это место использовали часто.

Я стою на коленях в грязи, опустив голову так низко, что подбородок касается груди. Не смею поднять глаза. Не смею шевельнуться. Страх сворачивается в груди в тугой узел.

Передо мной фигура. Высокая, широкоплечая, закутанная в плотный плащ цвета ночного неба. Лица не видно, его скрывает чёрная маска без прорезей для рта, гладкая, как полированный камень. Только узкие щели для глаз, но в них невозможно разглядеть ничего.

Он что-то говорит. Голос глухой, искажённый, словно идёт из-под воды. Слова не разобрать, но я киваю, принимая приказ, который не смею оспорить.

— Я... я не знаю имени, — выдохнула я, возвращаясь в настоящее, в сырой полумрак допросной. Голос звучал хрипло, словно я кричала несколько часов подряд. — Он всегда носил маску. Чёрную, гладкую, без единой детали, по которой можно было бы его опознать. Я видела его только издали, на собраниях ковена. Он никогда не говорил со мной напрямую, никогда не приближался. Я была слишком... незначительна для его внимания.

Кассиан нахмурился, и между его бровями залегла глубокая вертикальная складка. Ответ его явно не устроил. Он явно ждал имён, адресов, явок, а получил размытое описание, которое могло подойти к сотне людей.

Но он не стал кричать или угрожать. Он продолжил давить — методично, профессионально, как опытный следователь, каким, по сути, и являлся:

— Какой заговор вы готовили? Какова была конечная цель ритуала? Что вы планировали сделать?

Новая вспышка боли была сильнее предыдущей, словно кто-то вонзил раскалённый прут прямо в мозг и провернул его там. Меня буквально швырнуло в чужое воспоминание, вырвав из тела, из времени, из реальности.

Длинный коридор, выложенный серым камнем, таким старым, что он крошится под пальцами. Факелы в держателях горят тускло, отбрасывая больше теней, чем света. Холод пробирает до костей, просачивается сквозь одежду, сквозь кожу, добирается до самого сердца.

Я иду, прижимаясь к стене, стараясь слиться с тенями. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю округу. Страх быть пойманной сжимает горло ледяными пальцами.

За третьей колонной, в неприметной нише, куда не достаёт свет факелов, лежит конверт. Плотная бумага цвета слоновой кости, сургучная печать без герба, без инициалов. Просто гладкий круг тёмно-красного воска.

Я ломаю печать дрожащими пальцами. Внутри сложенный вчетверо лист. Почерк ровный, с острыми углами, без единого завитка или украшения. Почерк человека, который ценит эффективность превыше красоты.

«Подготовь эсмарнари дэзэ в высокой концентрации. Срок — пять дней. Следующее задание придёт с вестником. Уничтожь это письмо».

Эсмарнари дэзэ.

Знание о том, что это такое, распаковалось в моём мозгу мгновенно, словно кто-то разархивировал старый файл, пролежавший в памяти годы. Редкий яд, сложнейший в приготовлении, требующий ингредиентов, которые можно достать только на чёрном рынке или украсть из охраняемых хранилищ. Без вкуса, без запаха, без цвета. Его невозможно обнаружить ни в еде, ни в питье, ни даже магическим сканированием, пока не станет слишком поздно.

Он не убивает сразу. В этом его особая жестокость. Он медленно растворяет внутренности, превращая кровь в кислоту, разъедая органы изнутри. Жертва умирает в чудовищных муках на протяжении нескольких часов, иногда дней, и ни один целитель, ни один маг, ни одно чудо не способны остановить процесс, если яд попал в организм.

И я... Элеонора сделала его. Своими руками смешала ингредиенты, своими глазами наблюдала, как мутная жидкость меняет цвет, своим дыханием остужала готовый фиал.

Меня замутило. К горлу подкатил тугой ком, и я едва сдержала рвотный позыв. Я почувствовала себя грязной до самых костей, соучастницей чего-то настолько омерзительного, что хотелось содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от этого ощущения. Эти руки — тонкие, бледные руки, которые теперь принадлежали мне — создали орудие убийства. И где-то там, в этом мире, кто-то, возможно, уже умирал от него в страшных муках.

— Яд, — прошептала я, глядя в пол, не в силах поднять глаза на инквизитора. — Я должна была приготовить яд. Эсмарнари дэзэ. Высокой концентрации. За пять дней.

Брови инквизитора поползли вверх, исчезая под тёмной прядью волос, упавшей на лоб. В его взгляде, и без того не слишком тёплом, стало, кажется, ещё больше отвращения — холодного, брезгливого, как к раздавленному насекомому.

— Для кого? — его голос стал жёстким, как сталь его глаз. — Кто был целью? Император? Императрица? Кто-то из совета? Говори!

— Я не знаю! — крикнула я, и это была чистая, абсолютная правда. — Я получала только письменные инструкции, безличные приказы без объяснений. Конверты в тайниках, записки от неизвестных вестников. Я никогда не знала конечной цели, никогда не спрашивала, для чего и для кого. Я была просто руками, которые смешивали ингредиенты! Инструментом! Исполнителем!

Мой голос сорвался на крик, и эхо разнеслось по каменным стенам, отражаясь и умирая в углах.

Инквизитор молчал. Он смотрел на меня долгую, тягучую минуту, взвешивая каждое слово, анализируя каждую интонацию, каждый жест. Я видела, как в его нечеловеческих глазах медленно гаснет интерес охотника, обнаружившего, что добыча оказалась мельче, чем он рассчитывал. Я была для него бесполезна. Пешка на доске, которую двигали чужие руки. Слепой инструмент, использованный и выброшенный за ненадобностью. Расходный материал, который ничего не знает о кукловодах, дёргающих за ниточки.

— Ты бесполезна, — вынес он вердикт.

Голос прозвучал равнодушно, без эмоций, без злости или разочарования.

— Ты всего лишь исполнитель, Элеонора. Глупая, опасная девчонка, играющая с огнём, который не в силах контролировать. Ты продала душу тьме за крохи силы и иллюзию принадлежности, и даже не удосужилась узнать, кому именно служишь.

Он отвернулся от меня, словно от пустого места, и направился к тяжёлой дубовой двери, окованной железными полосами.

— До рассвета остался час, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Я держу своё слово. Ты получишь быструю смерть. Это больше, чем ты заслуживаешь.

Он распахнул дверь и бросил стражникам, неподвижными тенями застывшим в коридоре:

— На площадь её. Живо.

* * *

Путь наверх прошёл как в тумане, как в дурном сне, от которого невозможно проснуться.

Меня волокли по бесконечным лестницам, по коридорам, которые все казались одинаковыми — серый камень, чадящие факелы, запах сырости и старого страха. Мои ноги сбивались о ступени, колени подгибались, но я почти не чувствовала боли. Всё тело онемело, словно его накачали новокаином.

В голове билась одна-единственная мысль, пульсирующая в такт ударам сердца: это конец. Это конец. Это конец.

Рациональная часть мозга, мой внутренний следователь, который восемь лет помогал мне анализировать улики и выстраивать версии, замолчал, парализованный неизбежностью финала. Впервые в жизни у меня не было плана. Не было запасного выхода. Не было хитрого манёвра, который можно провернуть в последний момент.

Была только смерть впереди.

Свежий воздух ворвался в лёгкие ледяной крошкой, выбивая из глаз непрошеные слёзы. После подвальной затхлости, пропитанной запахами плесени и разложения, дышать полной грудью было почти больно. Холодный предрассветный ветер хлестнул по лицу, заставив вздрогнуть и на мгновение очнуться от оцепенения.

Огромная площадь, стиснутая кольцом высоких каменных стен с узкими бойницами, встретила нас давящей, мёртвой тишиной. Здесь не было ни души, кроме застывших истуканами стражников в тусклых доспехах и одинокой фигуры, чернеющей возле грубо сколоченного эшафота. Ни зевак, ни глашатая с длинным списком моих преступлений, ни толпы, жаждущей зрелища. Только деловитая тишина раннего утра и влажные камни мостовой.

Небо на востоке только начинало выцветать, наливаясь тяжёлым свинцом и окрашивая влажную брусчатку в мертвенно-бледные тона. Где-то за стенами города уже просыпались птицы — их далёкое пение казалось издевательством над тем, что должно было здесь произойти.

Меня втащили на эшафот по скрипучим ступеням. Доски под ногами были влажными от росы. Или от крови. Я старалась не думать о том, сколько людей стояли здесь до меня, глядя на то же серое небо, вдыхая тот же сырой воздух.

Палач стоял неподвижно, как статуя из тёмного камня. Огромный, широкоплечий, с грубым мешком на голове, скрывающим лицо. Он опирался на широкое лезвие топора, отполированного до зеркального блеска. Колода перед ним была низкой, почерневшей от времени и въевшихся пятен, с глубокой выемкой для шеи, отшлифованной сотнями голов.

Кассиан де Мор поднялся следом за мной, его шаги гулко отдавались на деревянном помосте. Он не стал читать приговор. У него не было ни свитка с обвинениями, ни торжественной речи о справедливости и возмездии. Только деловитая спешка людей, желающих закончить грязную работу до завтрака и вернуться к своим делам.

— На колени, — скомандовал он.

Стражники не стали ждать, пока я подчинюсь. Удар под колени сзади, резкий и точный, и я рухнула на жёсткие доски, больно ударившись коленными чашечками. Боль прострелила ноги, но я едва её заметила.

Я смотрела на топор. Он казался неестественно чётким, словно моё зрение обострилось в эти последние минуты, впитывая каждую деталь мира, который я вот-вот покину. Я видела каждую зазубрину на лезвии — следы прежних казней. Каждую царапину на металле. Каждое пятнышко ржавчины там, где кровь въелась слишком глубоко, чтобы её отчистить.

В этом мире не было апелляций. Не было кассационных жалоб и ходатайств о пересмотре дела. Не было адвокатов, судебных заседаний, презумпции невиновности. Была только плаха.

— Руку, — голос Кассиана прозвучал прямо над ухом, ровный и деловитый.

Руку? Не голову?

Я замешкалась, не понимая приказа. Тело отказывалось подчиняться, скованное животным ужасом, который отключает разум и оставляет только древние инстинкты: бежать, прятаться, замереть.

Инквизитор потерял терпение. Он резко наклонился, и его пальцы сомкнулись на моём правом запястье — жёстко, властно, не оставляя возможности вырваться. Он потянул мою руку к колоде, чтобы силой прижать её к потемневшему дереву.

Его кожа коснулась моей.

В тот же миг мир взорвался белой вспышкой.

Это была не просто боль — я знала боль, я испытывала её сотни раз в разных формах. Это было нечто совершенно иное, не поддающееся описанию. Похоже на прикосновение к оголённому проводу под напряжением в тысячи вольт, но глубже, страшнее, затрагивающее не только тело, но и что-то внутри, что-то в самой сердцевине моего существа.

Жар, дикий, неистовый, неукротимый, пронзил руку от кисти до самого плеча, выжигая нервы, заставляя мышцы сокращаться в агонии. Словно кто-то залил расплавленный металл прямо в вены.

Я вскрикнула высоко и пронзительно, будто раненое животное, и попыталась вырваться. Мне хотелось отдёрнуть руку, отползти и убежать от этого ощущения, но хватка Кассиана не разжалась. Вместо этого она стала железной и непреодолимой.

Он сам замер, словно поражённый молнией. Его лицо исказилось.

— Что за... — выдохнул он сквозь стиснутые зубы.

Жар сменился ледяным покалыванием, словно тысячи крошечных игл вонзились в кожу одновременно. И тогда я увидела это.

Прямо под его пальцами, там, где его кожа касалась моей, начало проступать свечение. Сначала бледное, едва заметное в предрассветных сумерках, похожее на отблеск далёкой зарницы. Но оно наливалось тьмой, густело, превращаясь в чернильные линии, которые ползли по коже, словно живые, словно у них была собственная воля.

Кассиан резко отдёрнул руку, словно обжёгшись о раскалённое железо. Он отшатнулся на шаг, потом на другой, глядя на моё запястье.

На бледной коже, пульсируя в такт моему бешено колотящемуся сердцу, чернел сложный, витиеватый рисунок. Переплетённые линии, острые углы, спирали и символы, складывающиеся в узор, похожий на древнюю печать.

— Что это? — я подняла голову, глядя в глаза инквизитору. Голос дрожал, но мне было уже всё равно. — Что это такое?

Кассиан де Мор не ответил.

Он смотрел на меня так, словно видел перед собой самое мерзкое, самое отвратительное, самое опасное существо из всех, что встречал за свою долгую карьеру охотника на тёмных тварей.

И в его нечеловеческих глазах, в этих стальных радужках с вертикальными зрачками, я впервые увидела не холод и не презрение.

Я увидела ужас.

6

Тишина, повисшая над эшафотом, давила сильнее, чем руки стражников минуту назад. Она была почти осязаемой, густой, вязкой, забивающейся в уши и горло. Ветер стих, словно сама природа затаила дыхание. Даже вороны, до этого кружившие над башнями и оглашавшие предрассветное небо хриплым карканьем, замолчали, рассевшись по карнизам чёрными неподвижными силуэтами.

Я смотрела на своё запястье, не в силах отвести взгляд.

Чёрные линии, проступившие на бледной коже с такой болью, что я едва не потеряла сознание, перестали пульсировать и застыли сложным, завершённым узором. Рисунок напоминал переплетение терновника с рунами.

Острые углы, плавные спирали, символы, похожие одновременно на древние письмена и на что-то органическое, живое. Смысл их ускользал от понимания, но вызывал смутную тревогу где-то под рёбрами, в том месте, где, по ощущениям, должна находиться душа.

Жжение сменилось ощущением холодной тяжести, будто на руку надели невидимый свинцовый браслет. Кожа вокруг метки казалась онемевшей, чужой.

Я подняла глаза, ожидая, что палач сейчас приведёт приказ в исполнение, что топор обрушится на моё запястье, отсекая руку вместе с этой странной меткой или сразу в мой череп, с паникующим внутри мозгом. Вот сейчас он отдаст команду, и всё закончится так, как должно было закончиться с самого начала.

Но он бездействовал.

Палач — эта гора мышц под бурым кожаным фартуком, заляпанным пятнами, о происхождении которых я предпочитала не думать — медленно опустил топор. Лезвие, ещё секунду назад занесённое для удара, глухо стукнуло о деревянный настил. Звук получился каким-то жалким, будничным.

Он сделал шаг назад, потом ещё один и ещё. Его поза изменилась разительно: исчезла напряжённость хищника, готового нанести удар, осталась лишь настороженная выжидательность наёмного работника, у которого вдруг отменили заказ. Хотя приказ о казни никто не отменял.

Он смотрел на мою руку сквозь прорези в мешковине, скрывавшей его лицо. Я не видела его глаз, но чувствовала этот тяжелый взгляд. Потом он медленно перевёл взгляд на инквизитора. Поворот головы говорил яснее слов: он ждал новых указаний и точно знал, что происходящее выходит за рамки его понимания.

Хватка на моих плечах ослабла. Стражники, которые волокли меня сюда как мешок с костями и швыряли на колени перед плахой без тени жалости, теперь отступили. Их руки разжались, соскользнули с моих плеч, словно я вдруг стала раскалённой.

Краем зрения увидела, как они переглядывались, обмениваясь взглядами, в которых читались одинаковые вопросы без ответов. Один из солдат, молодой парень с рябым лицом и жидкими усами, покосился на моё запястье.

В воздухе повисло густое замешательство, тягучее и липкое. Я знала это ощущение. Так бывает на месте преступления, когда оперативная группа находит труп там, где по всем данным должен быть тайник с деньгами. Сценарий сломался, и никто из присутствующих не знал нового текста.

Кассиан де Мор стоял ко мне ближе всех.

Он медленно выпрямился, разжимая кулак, который сжимал так сильно, что костяшки побелели. На его ладони остались багровые полумесяцы от ногтей. Черты его застыли пугающе неподвижной маской, но грудь поднималась и опускалась слишком резко для спокойного человека. Внешняя броня его спокойствия истончилась до прозрачности. Казалось, одно неверное движение, лишний звук — и он сдетонирует, разрывая реальность в клочья. Он не дышал, запирая внутри что-то первобытное и страшное, чему явно не стоило вырываться наружу.

Он сделал глубокий, шумный вдох, втягивая сырой утренний воздух через нос, словно пытаясь успокоить бурю внутри себя, загнать обратно в клетку зверя, рвущегося на свободу.

Его взгляд был прикован к чернильному узору на моей коже. Он смотрел на метку долгих несколько секунд, и в его нечеловеческих глазах с вертикальными зрачками мелькали тени. Потом он медленно, словно это требовало усилия, перевёл взгляд на моё лицо.

Взгляд его стал острым. Так смотрят на бомбу, которая только что начала тикать.

— Встать, — произнёс он.

Слово вышло шершавым, царапающим воздух. В голосе была хрипотца, которой я не слышала раньше, но в ней не было намёка на слабость, только голая, звенящая сталь приказа.

Я попыталась подняться. Тело слушалось плохо, словно связь между мозгом и мышцами нарушилась. Колени дрожали, мышцы налились свинцовой тяжестью, каждое движение давалось с трудом, будто я двигалась под водой.

Я качнулась, теряя равновесие и инстинктивно ища опору. Рука скользнула по воздуху, не находя ничего.

Ближайший стражник на автомате дёрнулся было поддержать, но его ладонь зависла в сантиметре от моего локтя, так и не коснувшись ткани. Он замер, словно налетел на невидимую стену, а потом отдёрнул руку резко, судорожно, словно обжёгшись. Его лицо побледнело, и он затравленно покосился на Кассиана.

— Я сказал, встать, — повторил де Мор, не удостоив солдата даже взглядом. Его глаза были прикованы ко мне с пристальностью снайпера. — Сама.

Стиснув зубы до скрежета, я упёрлась ладонью в шершавые, пропитанные влагой доски эшафота. Дерево было холодным и склизким под пальцами, но я использовала его как опору, заставляя ватное тело слушаться.

Я выпрямилась медленно, рывками. Эшафот качнулся под ногами и замер.

Я стояла. Шатаясь, но стояла.

— Куда её, милорд? — голос стражника постарше прозвучал ломко и неуверенно. Он силился сохранить строевую выправку, но глаза его бегали, избегая встречаться с моими. — Обратно в нижние казематы?

Кассиан молчал. Он смотрел поверх наших голов, туда, где серые шпили протыкали мягкое брюхо серых облаков. Желваки на его скулах ходили ходуном, перекатываясь под кожей.

Тишина затягивалась, становилась невыносимой. Стражники переминались с ноги на ногу, не смея её нарушить. Палач так и стоял в стороне, превратившись в ещё одну статую на этой площади.

— Нет, — наконец уронил де Мор. — В нижние уровни ей теперь дорога закрыта.

Сержант моргнул, явно не понимая.

— Тогда... в общие камеры, милорд? В крыло для особо опасных?

Инквизитор медленно повернул голову плавным, почти змеиным движением. Его взгляд, холодный и пустой, пригвоздил стражника к месту.

— Ты оглох? Или ослеп?

Стражник судорожно сглотнул.

— Нет, милорд. Но она же…

— Закрой рот и исполняй приказ.

Кассиан шагнул ко мне, разрывая дистанцию, но остановился на границе личного пространства, не переступая невидимую черту. Волна запаха сандала накатила удушливым прибоем.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Между нами, казалось, потрескивал наэлектризованный воздух.

— В северную башню, — уронил он наконец, и приказ этот повис в воздухе ледяной глыбой, не допускающей возражений. — В мои личные покои.

Что? Я не ослышалась?

Я видела, как стражники переглянулись, как у одного отвисла челюсть и он поспешно захлопнул рот.

— В ваши... покои, милорд? — переспросил он, и в голосе его звучало неприкрытое изумление. — Но устав чётко предписывает... заключённые не могут содержаться в жилых помещениях офицерского состава...

— Устав писал я, — оборвал его Кассиан. Голос резанул воздух, как хлыст. — И я же решаю, когда делать исключения. Выполнять. Немедленно. Головой за неё отвечаете лично.

Он резко развернулся, взметнув полами чёрного плаща, и зашагал прочь, не оглядываясь. Сапоги его гулко стучали по ступеням, потом по мокрой брусчатке двора.

— И лекаря в покои, — донеслось уже снизу. Голос эхом отразился от камней. — Если она издохнет от истощения до того, как я разберусь с этой дрянью...

Он остановился у арки, ведущей во внутренние дворы, и полуобернулся. В предрассветном сумраке его профиль казался нечеловеческим.

— ...вы сами ляжете на плаху вместо неё. И поверьте, я позабочусь, чтобы это была не быстрая смерть.

Он исчез в арке, и темнота проглотила его. Только звук удаляющихся шагов ещё какое-то время разносился эхом, пока и он не растворился в тишине.

Стражник судорожно сглотнул, провожая взглядом спину начальства. Я видела, как по его виску скатилась капля пота, несмотря на утренний холод.

Потом он повернулся ко мне.

В его позе больше не было хозяйской уверенности тюремщика. Ни грубости, с которой меня волокли по коридорам и швыряли на колени. Только осторожность сапёра, которому вручили тикающий механизм неизвестной конструкции.

— Прошу следовать за мной... — он запнулся, подбирая слово, как человек, который вдруг понял, что все привычные обращения больше не подходят. Губы его сжались, разжались, и он выдавил с видимым усилием: — ...леди.

Это «леди» с трудом протиснулось сквозь его зубы и упало между нами тяжёлым, скользким камнем. Оно казалось здесь неуместным, как жемчужное ожерелье на гниющем трупе. Ещё пять минут назад я была грязью под их сапогами, ведьмой, приговорённой к смерти.

А теперь — «леди».

Я обхватила правое запястье левой рукой, пряча метку от посторонних глаз. Кожа под пальцами горела тусклым, ровным жаром.

Что бы ни означала эта ерунда, она только что спасла мне жизнь.

7

Северная башня встретила меня не тюремной сыростью и не запахом плесени. Здесь пахло воском и старой бумагой — сухим, канцелярским духом, какой бывает в ведомственных архивах, где годами пылятся дела, которые никто никогда не откроет.

Конвой остался за порогом, не переступив невидимую черту, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от мира, который ещё несколько минут назад жаждал моей крови с такой неутолимой жадностью.

Я осталась одна.

Впервые за всё время, что я провела в этом теле, в этом мире, в этом кошмаре, я осталась наедине с собой. Без конвоиров, без кандалов, без чьих-то рук на плечах и чьего-то дыхания в затылок. Тишина обступила меня со всех сторон, и я не знала, радоваться ей или бояться.

Комната, в которой я оказалась, меньше всего походила на жильё живого человека. Это была келья фанатика или рабочий кабинет хирурга перед сложной операцией, где всё подчинено функции и нет места ничему лишнему.

Никаких ковров, глушащих шаги, никаких портьер с кистями, никаких безделушек на каминной полке. Огромное стрельчатое окно без штор и занавесей впускало внутрь холодный серый свет раннего утра, который безжалостно высвечивал каждую деталь, не оставляя теням ни единого угла.

Здесь царил порядок. Не просто чистота, какая бывает после уборки, а стерильная, математически выверенная геометрия, от которой у нормального человека сводит скулы.

Стопки книг на массивном столе из тёмного дерева были выровнены по краю столешницы с точностью до миллиметра, корешки образовывали идеальную вертикальную линию. Перья в бронзовом стакане стояли строго вертикально, как солдаты в почётном карауле, и я готова была поклясться, что расстояние между ними одинаково.

Даже кресло у камина было развёрнуто под таким углом к огню, словно его положение высчитывали по транспортиру и проверяли линейкой.

Психологический портрет хозяина складывался в голове автоматически, по въевшейся за годы службы привычке. Педант. Перфекционист. Одержим контролем над окружающим пространством и, вероятнее всего, над людьми тоже. Социопат с высоким уровнем интеллекта, который компенсирует внутренний хаос внешним порядком.

Я видела такие «стерильные» квартиры во время обысков. Пару лет назад мы работали по делу в двушке на Ленинском проспекте, где жил тихий бухгалтер с безупречной репутацией.

У него тоже ни пылинки не было, книги стояли по росту и по цвету корешков, полотенца в ванной висели идеально параллельно друг другу. Соседи описывали его как вежливого, замкнутого человека, который здоровался на лестничной клетке и никогда не шумел. А в идеально отмытой чугунной ванне он растворял должников в кислоте. Троих мы нашли, ещё двоих так и не опознали.

Ни одной личной вещи. Я обвела комнату взглядом, ища хоть что-то, что расскажет о её обитателе больше, чем эта пугающая стерильность. Ни миниатюры в рамке, ни забытой чашки с остатками чая, ни случайной записки, ни даже вмятины на подушке кресла. Ничего. Казалось, хозяин этой комнаты зачищал следы своего существования каждый раз, выходя за дверь, словно боялся оставить отпечатки, по которым его можно вычислить.

Или словно он вообще не жил здесь, а только работал.

Я опустилась в жёсткое кресло для посетителей, стоявшее напротив стола, стараясь не нарушить симметрию пространства и не сдвинуть ничего с места. Кресло было неудобным, с прямой спинкой и твёрдым сиденьем, словно специально созданным для того, чтобы гость чувствовал себя неуютно и не засиживался дольше необходимого.

Наконец я позволила себе посмотреть на свою руку.

В свете дня рисунок выглядел ещё более пугающим, чем в предрассветных сумерках на эшафоте. Чёрная вязь въелась глубоко под кожу, словно татуировка, набитая не чернилами, а самой тьмой. Линии переплетались в сложный узор, напоминающий терновый венец с острыми шипами, направленными внутрь, к центру, где пульсировала крошечная точка, похожая на зрачок глаза. Когда я шевелила пальцами, рисунок оставался неподвижным, но мне казалось, что он дышит, что он живёт своей собственной жизнью под моей кожей.

Что это такое? Какой-то знак неприкосновенности? Высшая охранная грамота, написанная на живой плоти? Клеймо, которое делает меня ценной или, наоборот, проклятой?

Я вспомнила лицо инквизитора там, на эшафоте, в тот момент, когда метка проступила на коже. В его глазах не было благоговения перед чудом. Там не было даже любопытства учёного, столкнувшегося с неизвестным явлением. Там был ужас. Чистый, незамутнённый, животный страх существа, у которого на глазах нарушили фундаментальные законы мироздания. Так смотрит водитель, когда на встречную полосу вылетает гружёный КАМАЗ. Так смотрит человек, когда понимает, что мир больше не работает по привычным правилам.

Дверь скрипнула, прерывая мой анализ и заставив вздрогнуть.

На пороге стоял невысокий сухопарый мужчина в сером балахоне, похожем на рабочую одежду. Лицо у него было узким, с глубоко посаженными глазами и тонкими, поджатыми губами. В руках он держал деревянный ящик с инструментами, и я автоматически отметила, что руки у него — руки профессионала: длинные пальцы, коротко остриженные ногти, уверенные движения.

Видимо, лекарь, которого Кассиан приказал прислать.

Он не поздоровался и не представился. Он вошёл, оставив дверь приоткрытой, словно заранее планировал путь к отступлению, и жестом велел мне закатать рукав платья. Ни слова, ни взгляда в глаза.

Его пальцы были холодными и липкими от какой-то мази с резким травяным запахом. Он обрабатывал мои ссадины на руках и коленях молча, с отточенной профессиональной сноровкой, которая приходит только с годами практики. Но я чувствовала его брезгливость каждой клеткой кожи, на которую он накладывал свою мазь. Точно так же санитары в судебном морге касаются «грязных» трупов бомжей, туберкулёзников, разложившихся до неузнаваемости: быстро, в перчатках, стараясь не дышать и мечтая поскорее закончить.

Но его взгляд выдавал нечто большее, чем профессиональную брезгливость.

Его глаза постоянно, словно примагниченные невидимой силой, возвращались к метке на правом запястье. Он старался не смотреть, отводил взгляд, сосредотачивался на повязках и мазях, но снова и снова косился на чёрный узор, въевшийся в мою кожу. В этом взгляде не скрывалось омерзение, как будто он обрабатывал раны не человеку, а чему-то, что только притворяется человеком.

— Что это такое? — спросила я тихо, кивнув на узор.

Мужчина замер, словно я ударила его. Его челюсти сжались так сильно, что на худых скулах заходили желваки, перекатываясь под тонкой кожей. Он бросил на меня короткий, злой взгляд, полный такой концентрированной неприязни, что я едва не отшатнулась.

Но промолчал.

Резким, почти грубым движением он затянул бинт на левом запястье, захлопнул свой деревянный ящик с такой силой, что содержимое звякнуло, и вышел, даже не взглянув на меня напоследок. Дверь за ним закрылась с сухим щелчком.

Я потёрла забинтованную руку, чувствуя под повязкой пульсирующую боль натёртой кожи.

Молчание было хуже любых угроз. Оно создавало вокруг меня зону отчуждения, невидимый карантинный периметр, который никто не хотел пересекать. Я видела такое в глазах коллег, когда кого-то из отдела ловили на взятках или, того хуже, на «мокром». Ты вроде ещё здесь, сидишь за своим столом, пьёшь кофе из своей кружки, но для всех остальных ты уже не существуешь. Ты призрак. Или зачумлённый, к которому нельзя приближаться, чтобы не заразиться.

Я хотела было встать и осмотреться. Опытный сотрудник внутри меня требовал проверить периметр, изучить книги на столе, найти хоть какую-то зацепку, которая поможет понять, куда я попала и что происходит. Но тяжёлые шаги в коридоре заставили меня вжаться обратно в кресло.

Дверь распахнулась.

Кассиан де Мор вошёл в комнату, принеся с собой холод каменных коридоров и ту особую тяжесть присутствия, которая заполняет собой всё пространство, не оставляя воздуха для других. Он не хлопнул дверью, нет. Он закрыл её медленно, аккуратно, до щелчка замка, а затем провёл ладонью по дверному косяку сверху вниз. Воздух дрогнул, и я почувствовала странное покалывание где-то на подкорке, словно что-то изменилось в самой структуре пространства вокруг нас.

Он запечатал комнату. Я не знала, откуда пришла эта уверенность, но знала, что теперь нас никто не услышит.

Он прошёл к столу, двигаясь с той же бесшумной грацией хищника, которую я заметила ещё в допросной. Его лицо было спокойно, но в этом спокойствии сквозила угроза такой силы, что хотелось вжать голову в плечи и сделаться как можно меньше.

Он достал из кармана белоснежный платок и начал тщательно, с маниакальной дотошностью протирать правую ладонь.

Я наблюдала за ним, чувствуя неприятное дежавю, щемящее узнавание чужого ритуала. Был у нас в главке один полковник, начальник соседнего отдела. Перед тем как устроить разнос подчинённым, он всегда вот так же протирал очки. Долго, молча, сосредоточенно, до скрипа стёкол. Все знали, что это значит, и все боялись этих минут тишины больше, чем последующего разбора полетов.

Кассиан тёр каждый палец по отдельности, потом межпальцевые промежутки, потом тыльную сторону ладони. Методично, тщательно, не пропуская ни сантиметра кожи. Он стирал невидимую скверну. Мою скверну. След нашего прикосновения там, на эшафоте. Казалось, он готов был содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от ощущения контакта со мной.

Только когда платок, смятый в комок, полетел в ведро у стола, он наконец поднял на меня взгляд.

В его глазах не было ничего человеческого. Вертикальный зрачок расширился, затопив стальную радужку чернотой, и в этой черноте плясали отблески чего-то древнего, чего-то огромного и опасного, что пряталось под человеческой оболочкой.

— Как?

Одно слово, но в нём было столько сдерживаемой ярости, что я невольно вздрогнула.

— О чём вы? — переспросила я, непонимающе моргая.

Кассиан обошёл стол и присел на его край, скрестив руки на груди. Поза была расслабленной, почти небрежной, но я видела напряжение в его плечах, в линии челюсти, в побелевших костяшках пальцев. Теперь он нависал надо мной, заполняя собой всё пространство комнаты, и я чувствовала себя мышью перед коброй.

— Не играй со мной, Элеонора. — Голос его звучал ровно, почти мягко, но от этой мягкости веяло могильным холодом. — Времени на игры больше нет. Ты можешь лгать о заговоре, сколько хочешь. Можешь притворяться невинной овечкой, случайно попавшей в волчью стаю. Можешь даже забыть своё собственное имя, если тебе так удобнее.

Он наклонился ближе, и его глаза оказались на уровне моих. Чернота зрачков затопила радужку почти полностью.

— Но кровь дракона обмануть нельзя.

Д-д-дракона?..

Он кивнул на мою руку, на чёрный узор, пульсирующий под бинтами.

— Метка истинности — это не просто магия, не заклинание, которое можно подделать или обойти. Это зов крови. Древний, изначальный, существовавший задолго до того, как люди научились складывать камни в стены и разводить огонь. Она связывает дракона с его парой — с той единственной, кто подходит ему по духу, по силе, по самой сути своего существа. Это не выбор. Это не случайность. Это абсолютный резонанс душ, который нельзя вызвать искусственно и нельзя отменить.

Он выпрямился и снова скрестил руки на груди, глядя на меня сверху вниз с выражением, которое я не могла расшифровать.

— За всю историю не было ни одного случая ложного срабатывания. Ни одного за тысячи лет. Метка появляется только тогда, когда дракон встречает свою истинную пару. Только тогда и никогда иначе.

Он наклонился ближе, и его голос упал до зловещего шёпота, от которого по спине побежали ледяные мурашки, а волоски на руках встали дыбом:

— Но тёмные... Вы — порченые. Вы добровольно впустили в себя Бездну, позволили ей прогрызть дыру в самой сердцевине вашего существа. У вас нет души, Элеонора. Вернее, была когда-то, но вы продали её, обменяли на крохи силы и иллюзию могущества. У вас внутри — пустота, заполненная прожорливой тьмой. Тем, чего не должно существовать в этом мире.

Его губы искривились в подобии усмешки, лишённой малейшего тепла.

— Вы — убийцы, не знающие ни жалости, ни сострадания, ни угрызений совести. Орудия разрушения, способные творить такое зло, от которого нормального человека вывернуло бы наизнанку. Ваша суть гнила до самого основания, и она вызывает у нас, драконов, физическое отторжение. Мы чувствуем вас за версту по тому холоду, который вы несёте в себе. Мы не можем находиться рядом с вами без отвращения.

Он выпрямился резко, и в его голосе прорвалась ярость, которую он до этого сдерживал:

— Мы не можем быть связаны. Это невозможно по самой природе вещей. Это противоестественно, как смешать огонь и воду, как сшить живую плоть с мертвечиной, как заставить свет полюбить тьму. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

Он шагнул ко мне, нависая, заполняя собой всё поле зрения, и я увидела, как дрожит его рука, сжатая в кулак.

— Так объясни мне, ведьма, — прорычал он, и в его голосе прозвучало что-то нечеловеческое, рвущееся наружу сквозь тонкую оболочку самоконтроля. — Объясни, как ты это провернула. Какой чудовищный ритуал ты использовала, чтобы привязать к себе дракона?

8

Я смотрела на него и не чувствовала страха.

Страх выгорел ещё на эшафоте, когда я стояла на коленях перед плахой и смотрела на зазубрины топора.

Он выгорел дотла, оставив после себя лишь холодный, почти медицинский интерес. Особый профессиональный цинизм, который нарабатывается годами службы в убойном отделе. С таким выражением лица психиатры в Институте Сербского наблюдают за буйным пациентом в острой фазе обострения: без лишних эмоций, отстранённо фиксируя симптоматику для истории болезни.

Передо мной стоял красивый мужчина. Объективно красивый, если отбросить всё, что я о нём уже знала. С той порочной, хищной грацией, которая заставляет женщин терять голову на первом свидании, а потом находить эту голову в лесополосе за городом, отдельно от тела, когда поисковые группы прочёсывают местность с собаками.

Почему самые страшные маньяки всегда так чертовски фотогеничны? Это вопрос, который не давал мне покоя ещё со времён стажировки.

Тед Банди был обаяшкой, по которому сохли секретарши суда во время процесса. Женщины писали ему любовные письма в камеру смертников, умоляя о встрече, пока он ждал казни за тридцать с лишним убийств. Или наш Валерий Логвинов из Новосибирска. Он, конечно, не пользовался внешностью для охоты, предпочитая нападать на жертв со спины в тёмных переулках, но одна из свидетельниц на допросах твердила одно и то же как заведённая: он был «жутко красивым», и она бы ни за что не поверила, что такой может убить.

Природа словно компенсирует внутреннее уродство внешней притягательностью, создавая идеальную ловушку для доверчивых дур. Эволюционный парадокс, над которым ломают головы криминальные психологи.

И этот — не исключение из правила.

Он стоял посреди своих стерильных покоев, где каждая книга знала своё место, и на полном серьёзе вещал о «крови дракона», «чёрных душах» и «истинных парах». Для меня, человека, который восемь лет провёл в окружении протоколов, экспертиз и доказательной базы, это звучало как классический бред величия, густо замешанный на сектантских догмах и подкреплённый харизмой лидера.

Идеальная идеологическая база для любого зверства. Я видела такое не раз.

Очень удобно верить, что твои жертвы — бездушные твари, недостойные называться людьми. Тогда их можно пытать, ломать, убивать и сжигать заживо, чувствуя себя не мясником, а санитаром леса, выполняющим важную и благородную миссию.

Так рассуждали инквизиторы средневековья, так рассуждали нацистские врачи в концлагерях, так рассуждают все, кто хочет творить зло с чистой совестью.

Дракон. Надо же. Интересно, а огнеупорная справка из психиатрического диспансера у него есть? Или хотя бы заключение о вменяемости?

Я поймала себя на мысли, что даже сейчас, слушая этот бред, тело предательски реагирует на его голос. Где-то внизу живота скручивался тугой узел, и это было неприятно, почти унизительно. Гормоны. Чистая биология, не имеющая отношения к разуму или воле. Стокгольмский синдром вперемешку с выбросом адреналина, который организм интерпретирует как возбуждение. Классическая ошибка нервной системы, описанная в учебниках.

Но мозг, слава богу, пока работал в штатном режиме, отделяя физиологию от здравого смысла и не позволяя телу командовать решениями.

— Вы закончили? — спросила я спокойно, когда он замолчал, явно ожидая моей реакции: страха, мольбы, оправданий или хотя бы растерянности. — Или будет вторая часть лекции про влияние фаз луны на миграцию сусликов?

Лицо Кассиана окаменело. Он явно не привык к такому тону от тех, кого допрашивал.

— Я не проводила никаких ритуалов, — продолжила я, откинувшись на жёсткую спинку стула и сложив руки на груди. Поза была намеренно расслабленной, почти небрежной. Я смотрела ему прямо в переносицу, избегая прямого зрительного контакта. — У меня не было ни времени, ни ингредиентов, ни малейшего желания привязывать к себе фанатика с манией величия и вертикальными зрачками. Уж простите за прямоту, но это так.

— Не лги, — процедил он сквозь зубы, но в голосе уже не было прежней уверенности. Там появилась трещина, едва заметная, но я слышала такие трещины в голосах сотни раз и умела их находить.

— Давайте обратимся к логике, инквизитор. Вы ведь любите порядок, не так ли?

Я обвела взглядом его идеальный стол, где каждая пылинка лежала на своём месте, где перья стояли строго вертикально, а книги были выровнены с точностью до миллиметра.

— Так вот, у нас есть два ваших утверждения, которые вы озвучили за последние несколько минут. Первое: метка истинности абсолютна, не может ошибаться ни при каких обстоятельствах и появляется только на истинных парах, которые по определению должны быть «светлыми». Второе: я — тёмная тварь без души, порождение Бездны, недостойная даже дышать с вами одним воздухом.

Я сделала паузу, давая ему время сложить два и два. Это была классическая техника допроса, которую я использовала сотни раз: подвести собеседника к противоречию в его собственных словах и дать ему самому осознать его.

— Но метка есть. Она у меня на руке, прямо сейчас. Это неоспоримый факт, который мы оба наблюдаем и который никуда не денется, сколько бы вы на него ни смотрели. Значит, одно из ваших утверждений ложно по определению. Оба одновременно истинными быть не могут.

Я позволила себе лёгкую улыбку, которая, я знала, выведет его из себя.

— Либо ваша хвалёная магия даёт сбои, как дешёвая китайская сигнализация, и тогда все ваши методы дознания основаны на ненадёжных данных. Либо ваша интуиция насчёт моей «чёрной души» ни черта не стоит, и вы чуть не казнили невиновного человека. Выбирайте, что вам больше нравится. Третьего варианта нет.

Кассиан молчал.

Желваки на его скулах ходили ходуном, перекатываясь под кожей, как стальные шарики в подшипнике. Он стоял абсолютно неподвижно, не шевеля ни единым мускулом, но воздух вокруг него вибрировал от сдерживаемого напряжения. Я чувствовала это кожей, чувствовала, как волоски на руках встают дыбом от невидимого электричества.

Я ждала. Молчание было моим оружием не меньше, чем слова.

— Ты останешься здесь, — наконец произнёс он. Голос звучал ровно, пугающе тихо, как шипение закипающего чайника за секунду до свистка. — Я запрещаю тебе покидать эти покои. Ты будешь под круглосуточным надзором, пока я не разберусь в ситуации.

— В качестве кого? — уточнила я, склонив голову набок с деланным любопытством. — Пленницы?

Он не удостоил вопрос ответом.

— Пока я не найду способ избавиться от этой фальшивки, — он говорил, глядя сквозь меня, словно само моё присутствие пачкало его безупречный интерьер и оскорбляло его чувство порядка. — Я вскрою этот обман, ведьма. Я найду, где ты смухлевала, какой ритуал использовала, какую лазейку нашла в древней магии. И тогда...

Он не закончил фразу, но и так было понятно, что он имел в виду.

Я усмехнулась, позволяя уголкам губ приподняться в намёке на улыбку.

— Если вы так уверены, что метка фальшивая, почему вы меня не казнили там, на площади? Один удар топора решил бы все проблемы раз и навсегда. Палач был готов, топор заточен, приговор вынесен. Что вас остановило?

Кассиан перевёл на меня взгляд. Мрачный, тяжёлый, давящий, как нависающая над головой скала. В его глазах плясали отблески чего-то тёмного и опасного, и на мгновение мне показалось, что я вижу в их глубине пламя.

Он не ответил.

И это молчание было очень красноречивым. Он сомневался. Глубоко внутри, под бронёй фанатизма и годами выработанной уверенности в собственной правоте, он боялся. Боялся, что метка настоящая. Боялся того, что это значит для его картины мира. И больше всего боялся того, что случится с ним самим, если он убьёт ту, кого магия назвала его парой.

— Молчите? — констатировала я, чувствуя, как маятник власти в этой комнате едва заметно качнулся в мою сторону. — Значит, не такая уж она и фальшивая, эта метка. Значит, вы сами не уверены.

Его ноздри раздулись, как у быка перед атакой. Я ходила по лезвию ножа, дразня хищника в его собственной клетке, тыкая палкой в зверя, который мог разорвать меня в клочья одним движением. Но останавливаться не хотелось. Может быть, потому что страх действительно выгорел. Может быть, потому что терять мне было уже нечего в этом безумном… сне? Хотя, на сон это мало похоже. Кстати, об этом.

— Раз уж мы выяснили, что убивать меня вы пока не готовы, давайте обсудим бытовые вопросы. — Я сменила тон на деловой, почти будничный. — Где я буду спать? Чем питаться? Какие у меня права и обязанности в качестве вашей пленницы?

Кассиан моргнул, словно вопрос сбил его с небес на грешную землю. Он явно не ожидал перехода от философских дебатов к бытовой логистике и не был к этому готов.

Он медленно перевёл взгляд на кровать, стоявшую у дальней стены.

Она была узкой, жёсткой, спартанской. Ложе воина-аскета, который не признаёт излишеств и считает комфорт слабостью. Простое льняное покрывало, тонкая подушка, никаких украшений или мягких перин. Одному там было просторно, но вдвоём мы поместились бы только вплотную, прижавшись друг к другу боками, как любовники.

Я видела, как его передёрнуло от этой мысли. Дрожь прошла по его плечам, едва заметная, но я заметила. Сама идея физической близости со мной вызывала у него отвращение на уровне рефлексов, и он не мог это скрыть.

Его взгляд медленно скользнул вниз, к полу. К дощатому полу, на котором даже подстилки не наблюдалось, даже старого коврика или брошенного одеяла.

Он ничего не сказал. Просто посмотрел на пол, потом на меня. Многозначительно, с тем выражением, которое не требовало слов.

— Даже не думайте, — я покачала головой, снова скрестив руки на груди. Голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Я не собака, чтобы спать на полу у хозяйской койки. И не раба, которую можно швырнуть в угол.

— Ты преступница, — напомнил он. Тон был ледяным, но я уловила нотку раздражения, которое он не смог полностью скрыть. Я действовала ему на нервы, как заноза под ногтем или острый как камешек в ботинке.

— Преступница, которую вы не можете казнить и не хотите выпускать из виду. — Я пожала плечами. — Если вам так хочется меня унизить, верните меня в казематы. Там хотя бы всё понятно и логично: каменные стены, солома на полу, крысы в углу. Это честная тюрьма. А изображать вашу ручную зверушку на коврике у камина я не нанималась.

Я выдержала паузу и добавила:

— Либо кровать, либо зовите ваших стражников и тащите меня обратно вниз. Третьего не дано.

Кассиан медленно стиснул зубы, и я услышала, как они скрипнули от напряжения. Жилка у него на виске пульсировала, как маленький барабан. Он наверняка хотел бы вышвырнуть меня отсюда, выкинуть за дверь, как надоевшую кошку. Мечтал стереть в порошок, развеять по ветру, забыть как страшный сон.

Но он не мог.

Метка или его собственная паранойя, или древние законы, которые он сам насаждал и в которые верил, не позволяли выпустить меня из поля зрения ни на секунду. А гордость, эта проклятая гордость, которую я читала в каждой линии его тела, не позволяла признать поражение в споре с тёмной ведьмой.

Он стоял и молчал, прожигая меня взглядом, полным ледяной ярости и бессильного бешенства. Вертикальные зрачки сузились до тонких щёлочек, придавая его глазам совсем уж нечеловеческий вид.

Я отвечала ему спокойной, вежливой улыбкой. Улыбкой следователя, который знает, что выиграл раунд, и может позволить себе великодушие.

— Ты ляжешь у стены, — наконец выдавил он, не разжимая челюстей, словно выплёвывал каждое слово вместе с осколками собственной гордости. — На самом краю. И если коснёшься меня хоть пальцем, хоть случайно во сне...

Он шагнул ко мне, нависая, заполняя собой всё пространство, и его голос упал до шипящего шёпота:

— ...пожалеешь, что осталась с головой на плечах.

9

Ути-пути, какие мы ранимые.

Я скривила губы в усмешке, но не стала дёргать крокодила за хвост. Инстинкт самосохранения, притупившийся за последние часы, всё же подал слабый голос откуда-то из глубины сознания. Хватит на сегодня. Пора остановиться, пока везение не закончилось.

Адреналин, который держал меня на ногах последние часы, гнал вперёд и не давал сломаться, начал стремительно выветриваться, оставляя после себя свинцовую тяжесть в каждой мышце, в каждой косточке этого чужого, измученного тела. Спор с Кассианом высосал последние силы, как вампир высасывает кровь, и теперь я чувствовала себя выжатой, пустой, похожей на тряпку после отжима.

Я чувствовала себя так, словно отработала трое суток без сна на месте массового убийства, когда тела всё несут и несут, а ты уже не помнишь, какой сейчас день недели. А потом ещё писала рапорты под надзором прокуратуры, перепроверяя каждую запятую, потому что любая ошибка вернёт дело на доследование.

Я поднялась с кресла, и колени предательски дрогнули, грозя подломиться. Удержалась, вцепившись в подлокотник, и сделала шаг к кровати.

Она манила. Узкая, жёсткая, застеленная бельём такого ослепительно-белого цвета, что на него было больно смотреть в сером утреннем свете. Мне было всё равно. Мне было абсолютно, категорически всё равно, какой она жёсткости и какого цвета простыни. Я готова была упасть хоть на голые доски, хоть на каменный пол, лишь бы горизонтально, лишь бы закрыть глаза и провалиться в темноту.

— Стоять.

Голос Кассиана ударил наотмашь, словно пощёчина, словно ведро ледяной воды на голову. Я замерла, не дойдя до кровати полметра, с занесённой для следующего шага ногой.

Он смотрел на меня с нескрываемым отвращением, и это отвращение было настолько явным, настолько физическим, что я почти чувствовала его запах. Его взгляд медленно скользил по моему платью — грязной, рваной тряпке, пропитанной потом, тюремной сыростью, чужой кровью и чем-то ещё, о чём я предпочитала не думать. Потом он перевёл взгляд на свои белоснежные простыни, такие чистые, такие идеальные, такие безупречно отглаженные. И снова на меня.

— Ты не ляжешь в мою постель в этом... виде, — произнёс он, и слово «вид» прозвучало как синоним биологической угрозы. — Я не позволю превратить свои покои в свинарник.

Педант. Чистюля. Маньяк чистоты, для которого пятно на простыне равнозначно концу света. Я должна была догадаться с самого начала, глядя на его безупречный кабинет, где каждая пылинка знала своё место. Для него грязь на простынях была таким же преступлением против мирового порядка, как и тёмная магия. А может быть, даже более серьёзным, потому что от магии можно защититься магией, а грязь просто есть.

— Предлагаете спать стоя, как лошадь? — устало спросила я, не находя сил даже на сарказм.

Он молча указал рукой на неприметную дверь в стене, которую я раньше не замечала. Она сливалась с каменной кладкой, и только тонкая щель по периметру выдавала её существование.

— Купальня там. Вода подаётся магически, так что можешь не экономить. Мыло и щётки найдёшь на полке. И пока не смоешь с себя этот омерзительный запах, к кровати даже не приближайся.

Я не стала спорить. Силы на споры закончились ещё полчаса назад, а перспектива смыть с себя этот бесконечно длинный день, смыть грязь, кровь и страх, казалась даже более заманчивой, чем сон.

Купальня оказалась под стать кабинету: серый камень стен, отполированный до блеска, хромированные — или магически отполированные, кто их тут разберёт — краны над глубокой каменной чашей, утопленной в пол наподобие римской термы. Никаких украшений, никаких излишеств, только функция в чистом виде. Полка с мылом и щётками, стопка полотенец, и всё.

И зеркало.

Огромное, в человеческий рост, в простой каменной раме, оно висело на стене напротив двери. Первое, что видишь, войдя сюда. Первое, от чего не отвести глаз.

Я закрыла за собой дверь и провернула тяжёлую железную задвижку. Иллюзия безопасности, и я прекрасно понимала, что это иллюзия, но всё же стало чуть легче дышать. Хоть какая-то преграда между мной и внешним миром, хоть какое-то подобие личного пространства.

И только тогда я подошла к зеркалу.

Впервые за всё время, что я провела в этом мире, в этом теле, в этом безумии, я увидела её.

Себя.

Из холодного стекла на меня смотрела незнакомка.

Молодая. Слишком молодая для того, что ей пришлось пережить. Ей действительно можно было дать лет двадцать пять, не больше, хотя измождённое лицо и седые волосы добавляли возраста. Худая до прозрачности, до болезненности, до той стадии, когда врачи начинают говорить о дистрофии.

Ключицы торчат так резко, что в ямки между ними можно было бы налить воду, рёбра пересчитываются без рентгена даже сквозь грязную ткань платья. Кожа бледная, с нездоровым серым оттенком, какой бывает у людей, которые давно не видели солнца или давно не ели нормальной пищи.

Волосы — спутанное воронье гнездо, седые, тусклые, лишённые блеска, висят сальными прядями вдоль впалых щёк. Я попыталась вспомнить, когда их в последний раз мыли, и не смогла, потому что это были не мои воспоминания, а воспоминания Элеоноры, и они приходили урывками, вспышками, не складываясь в целую картину.

Но страшнее всего были следы.

Лицо в ссадинах, словно его возили по каменному полу. Рассечённая нижняя губа, опухшая и покрытая коркой запёкшейся крови. Огромный лиловый синяк на скуле, расплывшийся почти до глаза, с жёлтой каймой по краям. На тонкой шее багровые полосы, чёткие следы чьих-то пальцев, пытавшихся сжать, задушить, сломать. На запястьях кровавые корки от кандалов, содранная до мяса кожа, и поверх всего этого, на правой руке — свежий, угольно-чёрный узор метки, пульсирующий собственной жизнью.

Я смотрела на это тело профессиональным взглядом, тем взглядом, которым смотрела на сотни трупов за годы службы. Взглядом, который отстраняется от эмоций и фиксирует только факты.

«Потерпевшая, женский пол, возраст — двадцать пять лет. Телосложение астеническое, признаки длительного недоедания. Множественные гематомы мягких тканей лица и шеи различной давности. Следы удушения руками: характерные овальные кровоподтёки на передней и боковых поверхностях шеи. Следы длительной фиксации на запястьях и лодыжках: ссадины, кровоподтёки, участки мацерации кожи. Признаки длительного истощения и обезвоживания: сухость кожных покровов, снижение тургора, запавшие глаза».

Это была не я.

Марина Волкова, двадцать восемь лет, капитан юстиции, крепкая, спортивная женщина с короткой практичной стрижкой и цепким взглядом, которая каждое утро отжималась по двадцать раз и бегала в парке по выходным — она исчезла. Растворилась. Осталась где-то там, в Москве две тысячи двадцать пятого года, на полу того склада в промзоне Выхино, с пулей в груди и удивлением в мёртвых глазах.

Вместо неё была эта изломанная кукла, эта Элеонора, чью жизнь я теперь донашивала, как чужое пальто, снятое с покойника. Слишком большое в плечах, слишком длинное в рукавах, пахнущее чем-то чужим и неприятным.

Я коснулась пальцами холодного стекла, чувствуя под подушечками гладкую поверхность. Потом перенесла руку на свою щёку, на чужую щёку, на впалую, костлявую щёку с синяком. Отражение повторило жест с идеальной точностью, и от этого стало ещё страннее, ещё неуютнее.

Только глаза были моими.

В этом измождённом, чужом, изломанном лице горели мои глаза. Жёсткие, холодные, цепкие. Глаза человека, который видел слишком много зла за свою жизнь, чтобы бояться его отражения. Глаза следователя, который провёл сотни допросов и научился читать людей, как открытые книги. Глаза того, кто пережил сегодняшний день и планирует пережить завтрашний.

Я отвернулась от зеркала резким движением. Хватит рефлексии. Хватит самокопания. Работаем с тем, что есть, а не с тем, что хотелось бы иметь.

Вода действительно оказалась горячей, почти обжигающей, и я благодарно застонала, опускаясь в каменную чашу. Пар поднимался от поверхности, окутывая купальню молочным туманом. Я тёрла кожу жёсткой мочалкой до красноты, до жжения, до боли, пытаясь содрать с себя не просто грязь, а само ощущение этого дня. Прикосновение инквизитора, грубые руки стражников, холод каменного пола темницы, взгляды, полные ненависти и страха — всё это въелось в кожу, и я хотела содрать его вместе с верхним слоем эпидермиса.

Я намыливала голову трижды, яростно массируя кожу головы, вычёсывая колтуны из седых волос. Вода стекала в чашу сначала серой, потом грязно-коричневой, потом, наконец, прозрачной. Только тогда я позволила себе откинуться назад и просто лежать в горячей воде, чувствуя, как тепло проникает в измученные мышцы, как ослабевает напряжение в плечах и шее.

Когда я наконец выбралась из чаши, распаренная и чистая, меня шатало от слабости. Ноги подгибались, голова кружилась, перед глазами плыли чёрные точки. Я схватилась за край раковины и переждала приступ головокружения, глубоко дыша.

Потом посмотрела на кучу грязного тряпья в углу.

Платье Элеоноры лежало там, куда я его бросила, скомканное, жалкое, воняющее даже на расстоянии. Надеть это снова? На чистое тело, которое я только что оттирала до крови?

Это было невозможно. Физически, психологически, морально невозможно. Это всё равно что надеть одежду, снятую с разложившегося трупа, пролежавшего неделю в болоте. Всё равно что добровольно вернуться в ту камеру, в те кандалы, в тот ужас.

Я огляделась в поисках альтернативы.

Полотенца. Стопка чистых, пушистых полотенец на каменной полке, белых, как всё в этой комнате. Я вытерлась насухо, чувствуя под пальцами мягкую ткань, потом замотала одно полотенце вокруг тела. Оно едва прикрывало бёдра, заканчиваясь на середине бедра, и грозило развязаться при каждом движении. Второе я намотала тюрбаном на мокрые волосы, чтобы не капало на плечи.

И тогда до меня дошло, что у меня проблема.

Одежды нет. Платье Элеоноры я не надену, даже если мне прикажут под страхом смерти. Полотенце — это не одежда, это временное решение, которое развалится через пять минут. А за дверью сидит инквизитор, который и так смотрит на меня как на грязь под ногтями.

Выходить голой к Кассиану? Исключено категорически. Спать в полотенце? Оно свалится, стоит мне повернуться во сне. Оставаться в купальне до утра? Глупо и бессмысленно.

Я глубоко вздохнула, приоткрыла дверь на пару сантиметров и выглянула в комнату через узкую щель.

Кассиан сидел за столом, склонившись над бумагами. Перо в его руке летало по пергаменту, оставляя ровные строчки убористого почерка. Он что-то быстро записывал, и я видела, как напряжены его плечи под тёмной тканью камзола. При звуке открываемой двери он даже не обернулся, но перо в его руке замерло на полуслове.

— Эй, — позвала я. — Инквизитор.

Он медленно повернул голову, и его взгляд упёрся в дверную щель. Вертикальные зрачки сузились.

— У меня нет одежды, — констатировала я факт, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально и деловито. — Свои лохмотья я на себя больше не надену, даже под страхом смерти. Они воняют так, что их нужно сжечь, а не стирать. А спать голой в одной комнате с мужчиной, пусть даже с таким морально устойчивым и идейно выдержанным, как вы, я не собираюсь. Это было бы... неуместно.

Я открыла дверь шире, чтобы продемонстрировать ему это безобразие.

Кассиан нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая вертикальная складка. Он смотрел на меня так, словно я предложила ему решить задачу по квантовой физике на санскрите. Он явно не продумал этот момент, когда отдавал приказ о моём содержании. Наверное, в его идеальном плане пленница должна была просто существовать в вакууме, не требуя еды, воды, одежды и прочих бытовых мелочей.

Он окинул взглядом комнату, словно ища решение в расстановке мебели, потом посмотрел на большой дубовый сундук, стоящий у дальней стены. Встал из-за стола, подошёл к сундуку, откинул тяжёлую крышку. Порылся внутри, и я видела, как напряглись его плечи от сдерживаемого раздражения. Ситуация была ему неприятна, и он не скрывал этого.

В мою сторону полетел комок белой ткани.

Я поймала его на лету, рефлекторно, как ловила в детстве мячи на школьном дворе. Рубашка. Обычная мужская сорочка из тонкого батиста, того фасона, что носили, наверное, веками в этом мире, с широкими рукавами и длинными полами.

— Другого нет, — бросил он сухо, возвращаясь за стол и демонстративно отворачиваясь. — И не надейся, что я вызову портного. Обойдёшься.

Да сам же пожалеешь, злдыень!

Я закрыла дверь, сбросила полотенце и натянула рубашку через голову.

Она была огромной. Рассчитанной на широкие плечи и длинные руки Кассиана, а не на худенькое тело Элеоноры. Плечевые швы висели где-то на уровне локтей, подол доходил почти до колен, рукава пришлось закатывать в три оборота, чтобы освободить кисти. Ткань была тонкой, мягкой, приятной к коже. И она пахла сандалом.

В этой рубашке я чувствовала себя странно. Маленькой, хрупкой, уязвимой. Как ребёнок, надевший одежду взрослого и играющий в переодевания. Но, по крайней мере, я была чистой и одетой.

Я вышла в комнату.

Кассиан поднял голову от бумаг. Его взгляд скользнул по мне — от босых ног вверх по голым коленям, по бёдрам, прикрытым белым батистом, по тонкой ткани, облегающей тело после купания, до полотенца, намотанного на голову.

Его взгляд задержался на мгновение, и в его глазах мелькнуло раздражение, вероятно от того, что его вещь, его личная вещь, предмет его гардероба, теперь надета на врага. На тёмную ведьму. На существо, которое он презирает всем своим существом.

— Ложись, — приказал он, отворачиваясь к бумагам. — И молчи. Я работаю.

Я дошла до кровати, откинула тяжёлое одеяло и легла, стараясь занять как можно меньше места. Подушка тоже пахла сандалом, тем же запахом, что и рубашка, что и весь он. Жёсткий матрас показался мне мягче любой перины, и я поняла, что засыпаю, ещё не успев толком устроиться.

Едва моя голова коснулась подушки, сознание выключило рубильник.

Никаких мыслей о завтрашнем дне. Никаких планов побега. Никакого анализа ситуации. Темнота навалилась мгновенно, плотная и тяжёлая, как могильная земля, и поглотила меня целиком.

Последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в чёрную яму сна без сновидений, — это тяжёлый, немигающий взгляд инквизитора, буравящий мою спину сквозь тонкую ткань его собственной рубашки.

10

Меня разбудил запах.

Густой, бесстыдно насыщенный аромат жареного мяса и свежего хлеба вторгся в сон и грубо вытащил меня из спасительной темноты, в которой не было ни снов, ни кошмаров, ни воспоминаний.

Он был настолько реальным, настолько осязаемым, что я почувствовала его даже сквозь пелену забытья, и тело отреагировало раньше, чем проснулся разум: рот наполнился слюной, желудок болезненно сжался.

Я открыла глаза.

Потолок был каменным, серым, давящим. Грубая кладка из массивных блоков, между которыми темнели полоски старого раствора, нависала надо мной, как крышка саркофага. Секунду я тупо смотрела на эти камни, пытаясь сообразить, почему надо мной не привычный белый потолок московской квартиры, а этот средневековый склеп.

Потом память щёлкнула затвором, подкидывая слайды сегодняшнего утра один за другим: эшафот с потемневшими от крови досками, занесённый топор палача, инквизитор с вертикальными зрачками, чёрная метка, проступившая на коже в момент прикосновения.

Я резко села, рывком, как вскакивала по ночным звонкам о свежем убийстве в первые годы службы.

Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные мушки, мир накренился и поехал куда-то вбок. Резкий подъём был ошибкой — тело, в котором я оказалась, явно не привыкло к такому обращению, оно требовало плавности, осторожности, бережного отношения к себе. Я схватилась за край кровати и переждала приступ головокружения, глубоко дыша и глядя в одну точку.

Но, к моему удивлению, я выспалась. Впервые за целую вечность, которая на самом деле длилась меньше суток, но ощущалась как годы, я чувствовала себя отдохнувшей. Мышцы больше не ныли с такой остротой, голова была ясной, мысли не путались. Если не считать зверского, скручивающего внутренности голода, который напоминал о себе с каждым ударом сердца.

Я была одна в кровати.

Слава богу. Слава всем богам этого мира и моего прежнего. Простыня рядом со мной была холодной, нетронутой, словно там никто и не лежал.

Я огляделась, привыкая к обстановке при дневном свете.

Солнце за стрельчатым окном сменило угол падения — лучи стали гуще, тяжелее, окрашивая серый камень стен в тревожные золотистые тона с багровым отливом. Тени от оконной рамы вытянулись, указывая на запад. Судя по положению солнца и длине теней, дело шло к вечеру, может быть, к пятому или шестому часу.

Я проспала целый день. Самое светлое, самое безопасное время суток я провела в беспамятстве, находясь в одной комнате с человеком, который ещё утром собирался отрубить мне голову. Непростительная беспечность для человека, которому нужно выжить.

Но тело решило за меня, и спорить с ним было бесполезно.

Кассиан сидел там же, где я его запомнила — за своим идеально прибранным столом, в том же кресле, в той же позе.

Казалось, он вообще не двигался за все эти часы, словно был не человеком, а частью мебели, ещё одним предметом интерьера в этой стерильной комнате. Та же прямая спина, словно он проглотил аршин или приклеился к спинке кресла. Те же широкие плечи, обтянутые тёмной тканью камзола. Только теперь он не писал, перо лежало в стороне, а чернильница была закрыта.

Он смотрел на меня.

Неизвестно, сколько времени он вот так смотрел, пока я спала. Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, весь день, не отводя глаз ни на секунду. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.

В его взгляде не было и намёка на сонливость или усталость. Он выглядел так, словно вообще не нуждался во сне, словно это была привилегия низших существ, к которым он себя не относил. Зрачки — странные, вертикальные, как у кошки или змеи — были сужены до тонких щёлочек, фокусируясь на мне с неприятной, изучающей пристальностью.

Хотелось бы списать это на обман зрения или линзы, но… но из того, что я могла урвать в чужой памяти, я прекрасно понимала, что он действительно не человек. По крайней мере, в привычном мне понимании.

Он смотрел на меня, как на подопытную крысу, которая внезапно выжила после смертельной дозы экспериментального препарата. Проснулась, зашевелилась, подаёт признаки жизни. Интересно, что она выкинет дальше? Интересно, как долго протянет?

Я поправила ворот рубашки, которая за сбилась и перекрутилась на теле, пока я спала. Тонкая ткань съехала с плеча, обнажая острую ключицу и бледную кожу, и я поспешно дёрнула её вверх.

Этот жест не укрылся от него. Ничто, наверное, не укрывалось от этих нечеловеческих глаз.

Взгляд инквизитора медленно скользнул по моей шее, задержался на ключицах, переместился на руки, утопающие в закатанных рукавах, потом вниз, к босым ногам, торчащим из-под одеяла. Я поёжилась, чувствуя себя голой под этим взглядом, хотя рубашка закрывала почти всё тело.

В этом взгляде было что-то тяжёлое, давящее, почти физически ощутимое. Не похоть, нет, в этом я была уверена. Скорее собственническое раздражение хозяина, который видит, что его личной вещью пользуется кто-то посторонний, кто-то чужой, кто-то, кто не имеет на это никакого права.

— Проснулась, — констатировал он.

Голос звучал ровно, без выражения, но с лёгкой хрипотцой, которая появляется после долгого молчания. Значит, он действительно не разговаривал весь день. Сидел и смотрел.

Я промолчала, не видя смысла отвечать на очевидное, и спустила ноги на пол. Холодный камень обжёг ступни, заставив вздрогнуть. Я забыла, каким ледяным бывает каменный пол, когда ходишь босиком.

— Ешь, — он кивнул на край стола.

Там стоял поднос. Серебряный, начищенный до зеркального блеска, отражающий свет закатного солнца. На нём дымилась тарелка с куском мяса, политым тёмным соусом с травами. Рядом лежали ломти хлеба с золотистой коркой, клин бледно-жёлтого сыра с прожилками и тяжёлый серебряный кубок, в котором плескалось что-то тёмное, похожее на вино или ягодный морс.

Желудок скрутило болезненным спазмом, таким сильным, что я едва не согнулась пополам. Рот наполнился слюной так быстро, что я чуть не поперхнулась, и пришлось сглотнуть, прежде чем я смогла сделать вдох.

Тело Элеоноры отреагировало на еду как на наркотик, как на спасение, как на единственный смысл существования. Судя по тому, как тряслись руки и как ввалился живот под тонкой тканью рубашки, эта девушка нормально не ела месяцами, если не годами. Это был не легкий голод после пропущенного обеда. Это была хроника выживания на грани истощения, история тела, которое давно забыло, что такое сытость.

Я встала, и колени снова дрогнули, но удержали вес. Подошла к столу, шлёпая босыми ногами по холодному камню. Рубашка доходила мне до колен, рукава болтались, превращая меня в нелепое пугало или в ребёнка.

Мне было плевать. Биология заглушала стыд, голод заглушал гордость.

Я села на жёсткий стул для посетителей и придвинула поднос к себе. Рядом с тарелкой лежали тяжёлые серебряные приборы — вилка с длинными зубцами и нож с какими-то вензелями на рукояти, похожими на фамильный герб. Я взяла их, чувствуя непривычную тяжесть благородного металла в пальцах, к которым привыкла нержавейка столовских приборов.

Отрезала кусок мяса, стараясь не спешить, не набрасываться как голодный зверь. Отправила в рот. Прожевала.

Вкус показался настолько ярким, настолько насыщенным, что заломило скулы, а на глаза навернулись слёзы. Мясо было нежным, сочным, тающим на языке. Соус отдавал какими-то травами, которых я не знала, но которые казались восхитительными. После бесконечных часов голода, после тюремной баланды, которой, судя по обрывкам из воспоминаний, кормили Элеонору в казематах, это была пища богов.

Кассиан наблюдал.

Он медленно скрестил руки на груди и просто смотрел, как я жую. Молча, не мигая, не отводя глаз. Его лицо было непроницаемым.

Это действовало на нервы почище любого перекрёстного допроса. Я чувствовала его взгляд на себе, как физическое прикосновение.

— Приятного аппетита и вам, — буркнула я, не выдержав этого молчаливого давления. — Или вы питаетесь исключительно собственным чувством превосходства?

— Я поел, пока ты была в отключке, — ответил он сухо, не меняя позы и не отводя взгляда. — И я бы советовал тебе не глотать кусками, как голодная дворняга. Если ты умрёшь от заворота кишок после первой нормальной еды за долгое время, мне придётся объяснять совету, почему я не уследил за важным свидетелем.

— Свидетелем? — я замерла, не донеся вилку до рта. Кусок мяса на ней дымился, истекая соком. — Уже не преступницей? Не черной ведьмой? Не порождением Бездны?

— Свидетелем собственной аномалии, — поправил он, не сводя с меня нечеловеческих глаз. — Пока я не разберусь, что ты такое и как тебе удалось провернуть этот трюк с меткой, ты остаёшься загадкой. А загадки я предпочитаю разгадывать, а не уничтожать. По крайней мере, не сразу.

Он кивнул куда-то мне за спину, в сторону камина, где тлели остатки утреннего огня.

— Одежда там. На кресле.

Я обернулась, не выпуская вилки из рук.

На спинке кресла у камина, аккуратно сложенная, лежала стопка вещей. Тёмно-серая ткань, плотная, шершавая на вид, без блеска и украшений. Никаких кружев, никаких оборок, никаких вышивок.

— Слуги принесли, пока ты спала, — пояснил он, заметив мой вопросительный взгляд. — Это форма послушниц ордена. Самая простая, самая незаметная. Единственное, что удалось достать твоего размера без лишних вопросов и без необходимости объяснять, для кого именно нужна одежда. Твои тряпки я приказал сжечь. От них воняло так, что их нельзя было хранить даже в прачечной.

— Спасибо, — сказала я, и это было искренне. — Серьёзно, спасибо.

Благодарить своего тюремщика за одежду было странно, почти унизительно, но альтернатива — ходить в его рубашке или голой — была ещё хуже. Я умела быть прагматичной.

— Не обольщайся, — отрезал он холодно. — Мне просто надоело смотреть, как ты оскверняешь мою рубашку. Она предназначена для других целей, и видеть её на тебе... неприятно.

Он встал из-за стола. Резко, одним плавным, перетекающим движением, в котором сквозила скрытая угроза и звериная грация хищника, готового к прыжку.

— Одевайся. У тебя пять минут. — Голос его стал жёстче, официальнее. — Потом мы продолжим разговор, который начали вчера. И на этот раз, Элеонора, я буду задавать вопросы, на которые у тебя нет готовых ответов и заготовленных уловок.

Будто они у меня и до этого были.

Он подошёл к окну и демонстративно отвернулся, глядя вниз. Его силуэт чернел на фоне закатного неба, широкие плечи закрывали половину оконного проёма.

Я быстро дожевала сыр, запила глотком из кубка — это оказался ягодный морс, кисловатый и освежающий — вытерла руки льняной салфеткой и поднялась из-за стола. Ноги уже держали увереннее, еда начала превращаться в энергию.

Я направилась к креслу у камина и осмотрела одежду.

Серое платье послушницы. Глухой ворот, застёгивающийся под самое горло. Длинные рукава, сужающиеся к запястьям. Юбка в пол, тяжёлая и плотная. Под платьем лежало простое льняное бельё, чулки и мягкие туфли без каблука.

Идеально. Никакой индивидуальности, никакой красоты, никакого намёка на женственность. Зато тепло, закрыто и практично. Именно то, что нужно для камеры предварительного заключения или для жизни под надзором параноика.

Я сбросила рубашку одним движением, и тонкая ткань с шорохом упала на каменный пол, собравшись белым облаком у моих ног. Потянулась к белью.

Спина Кассиана у окна оставалась неподвижной, он смотрел наружу и не поворачивался, но я чувствовала напряжение, исходящее от него волнами. Он знал, что я раздеваюсь в нескольких шагах от него. Он слышал каждый шорох ткани в этой гулкой тишине каменной комнаты.

Я старалась одеваться бесшумно, по-армейски быстро, когда на всё про всё давали сорок пять секунд. Но каждый шорох одежды, каждый скрип шнуровки в этой тишине казался оглушительным, неприличным, почти интимным.

У него наверняка отличный слух. Драконий слух, если верить его бреду о крови дракона. Или просто слух параноика, который привык отслеживать каждое движение вокруг себя.

Я натянула бельё, влезла в платье, продела руки в рукава. Затянула шнуровку на лифе, расправила складки тяжёлой юбки. Надела чулки и туфли, которые оказались почти впору, чуть великоваты, но терпимо.

— Я готова.

Кассиан медленно повернулся от окна. Его взгляд скользнул по моей фигуре, запакованной в серую шерсть с головы до пят. Одобрения в этом взгляде не было, но исчезла та брезгливая гримаса, с которой он смотрел на мои тюремные лохмотья или на свою рубашку на моём теле.

Теперь я выглядела не как грязная оборванка и не как воровка, надевшая чужую одежду. Я выглядела как функция, как безликая единица системы, как одна из послушниц, которых он, наверное, видел каждый день и не замечал. Судя по тому, как едва заметно расслабились его плечи, этот вариант устраивал его куда больше.

Хаос был упакован в униформу. Порядок восстановлен.

— Отлично, — произнёс он, возвращаясь к столу и беря в руки какой-то документ с тяжёлой сургучной печатью. Пергамент хрустнул в его пальцах. — А теперь вернёмся к началу. К самому началу.

Он опустился в кресло, положил документ перед собой и поднял на меня взгляд своих нечеловеческих глаз.

— Рассказывай, как ты оказалась в ковене. С самого начала, с первого дня. И не пытайся лгать, что тебя заставили, что ты была жертвой обстоятельств, что тебя обманули. Я слышал эту историю сотни раз, и еще ни разу она не оказалась правдивой.

11

— Имена, — он говорил так весомо и жестко, что каждое слово буквально выбивало из меня воздух. — Кто возглавлял круг? Кто передавал приказы? Где вы собирались до того, как спуститься в подземелья?

Он стоял, уперевшись ладонями в столешницу. Инквизитор, видимо, привык, что от этого тона люди ломаются, как сухие ветки, и начинают говорить то, что он хочет услышать.

Я села в кресло, расправив складки серого платья, и посмотрела на него. Страх попытался поднять голову. Этот липкий рефлекс тела, доставшийся мне в наследство вместе с телом, но я задавила его привычным усилием воли.

— Я не знаю, — ответила я честно.

— Лжёшь, — припечатал он. — Ты была в ковене. Ты участвовала в ритуалах. Ты не могла не видеть лиц.

— Я видела капюшоны, — возразила я, вспоминая какие-то обрывки.

В голове вдруг вспыхнула картинка — яркая, резкая, как от удара током.

Темнота, разбавленная лишь дрожащим светом факелов. Удушливый запах серы и благовоний. Я стою на коленях, низко опустив голову, глядя на подол чужой мантии, расшитый серебром. Голос был искаженный и гулкий, словно из бочки: «Не поднимай глаз, дитя. Любопытство наказуемо».

Я моргнула, отгоняя видение.

— Мне запрещали смотреть, — медленно проговорила я, озвучивая то, что только что увидела. — Я была никем. Генералы не обсуждают карту боевых действий в присутствии подчиненных.

Кассиан прищурился. Уголок его рта дёрнулся. Похоже, сравнение ему не понравилось, но логику он уловил.

— Ты пытаешься принизить свою роль, чтобы избежать ответственности? — процедил он.

— Я пытаюсь объяснить вам принцип иерархии, — парировала я. — Верхушка всегда изолирована. Есть посредники. Есть кур...гонцы. И есть рабочие.

Я замолчала, прислушиваясь к себе. Очередная вспышка памяти обожгла виски, принеся с собой фантомную боль в пальцах и запах... химии?

Небольшая темная комнатушка. Жар от горелок. Мои руки в пятнах от сока растений, обожженные кислотой, перетирают в ступке что-то сухое и колючее. Рядом стоят ряды пустых склянок. Их сотни. Нужно заполнить все до полуночи. Голос из тени подгоняет: «Быстрее. Партия должна уйти сегодня».

— Я варила зелья, — прошептала я, осознавая масштаб. — Много зелий. Промышленные объемы. Это были не штучные яды для личной мести.

Я подняла глаза на Кассиана.

— Чтобы варить столько, нужно много ингредиентов. Редкие травы, минералы, основы. Они не берутся из воздуха. Их нужно купить, привезти, спрятать.

Эта информация поступала к моему языку прямиком из глубин памяти, будто я все сильнее погружалась в чужие воспоминания.

Кассиан выпрямился, скрестив руки на груди.

— Мы проверяли каналы поставок, — отрезал он. — Магические лавки под контролем. Любая попытка купить или сбыть запрещённые реагенты отслеживается по магическому фону.

— Вот именно, — меня осенило. — Вы ищете магию. Вы ищете «тёмные эманации». А если ингредиенты сами по себе не магические?

Я встала, чувствуя азарт гончей, взявшей след.

— Сера. Ртуть. Белладонна. Корень мандрагоры. По отдельности это просто аптекарский товар или химия для красильщиков. Магии в них ноль, пока не начнёшь ритуал. Где вы их искали?

— Мы изымали реестры у гильдии алхимиков, — неохотно ответил он.

— А чёрный рынок? — спросила я. — Старьевщики? Скупщики краденого? Просто лавки, в конце концов?

Новая вспышка памяти накрыла меня как тяжелая, душная волна. Это была не одна сцена — это был поток. Десятки походов. Дождь, снег, липкая жара. Я — нет, та девушка, чьей памятью я пользовалась — ходила туда постоянно.

Запах. Смесь кошачьей мочи, сушеной полыни и старой пыли. Этот запах въедался в одежду.

Стук в дверь: три быстрых удара, пауза, один глухой. Скрип засова. И всегда одно и то же лицо в щели.

Вигго. Сухонький старик с бельмом на левом глазу. Он всегда был в одном и том же засаленном жилете. Я видела, как он вздрагивает от звука проезжающей кареты. Как он бледнеет, когда слышит колокол. Он был трусом. Патологическим, трясущимся от страха параноиком.

«Опять эти медяки, Мышка? — ворчал он, пряча деньги. — Скажи хозяину, что золото надежнее... И тихо! Слышишь? Кто-то идет...»

«Если Плащи начнут вынюхивать вокруг, я лавку закрою, — шептал он мне в другой раз, засовывая сверток в глубокий карман моего плаща. — У меня в подполе схрон... А если найдут — живым не дамся. Лучше цикута, чем дыба».

Я выдохнула, возвращаясь в реальность. Картинка была четкой, информативной. Достаточно, чтобы составить профиль.

— Вигго, — имя сорвалось с губ само собой. — Старик Вигго. Тупик Висельника, третий дом от канала.

Кассиан замер.

— Я была там, — продолжила я уже спокойнее, деловым тоном, анализируя увиденное. — Десятки раз. Аптечная лавка без вывески. Я покупала там серу и основы. Платила медяками.

Все это было так странно. Словно со мной и не со мной одновременно. Как в красочном сне.

Инквизитор молча протянул руку к стопке бумаг на краю стола. Он перебрал несколько листов быстрым, нервным движением, пока не вытащил один.

Пробежал глазами по тексту. Его лицо потемнело.

— Вигго Кройц, — прочитал он сухо. — Задержан во время рейда по Нижнему городу. Аптекарь-самоучка. Допрошен. Отпущен.

Он поднял на меня взгляд. В серых глазах плескалось холодное бешенство.

— В нём не нашли магии. Его лавка была чиста. Ни одного артефакта.

— Вы искали мага, а надо было искать перепуганного насмерть снабженца, — констатировала я. — Вы отпустили его, потому что ваши камешки молчали. А он снабжал ковен всем необходимым.

Я каким-то образом знала, как они проводят рейды. Хватают всех подряд, проверяют артефактами, проводят допросы. Простых людей, не имеющих никакой репутации в основном отпускают. Но если в тебе есть немного темного… О-о-о, такой допрос может длиться сутками.

Кассиан скомкал лист в кулаке. Бумага вспыхнула синим пламенем и осыпалась пеплом, а я в ужасе вжалась в спинку кресла.

К-как он это?.. Магия?!

Сердце заколошматило в груди, как сумасшедшее. Всякие штуки, которые он снимал с пояса, были не страшными. Страшным было вот это!

— Я отправлю отряд, — он шагнул в сторону уже намереваясь уйти. — Мы вытрясем из него всё.

— И что вы узнаете? — я старательно контролировала голос. После увиденного, это было сложно. — Что я к нему ходила? Вы это и так знаете. Вигго — трус и слегка идиот, — что такое паранойя я объяснить в нынешних реалиях точно не смогу. — Он не знает никого из ковена, тем более кого-то из верхушки.

Кассиан медленно перевел взгляд на дверь и нахмурился.

— Тогда какой в нём прок?

Черт, у меня уже начинала голова раскалываться от того, в какие пучины ада погрузилась эта Элеонора. Вспышкой мелькнула подворотня и темный силуэт с ножом в руке.

— Ковен разгромлен, — поморщившись, начала объяснять я, выстраивая логическую цепочку. — Им нужно перегруппироваться. Им нужны зелья, чтобы лечить раненых или скрываться, но закупать их в лавках они не могут — это слишком рискованно. А их главный варщик — я — сейчас у вас. Что они сделают?

Я снова поморщилась от мелькнувшей сцены. А вот это было неприятно.

— Они пошлют кого-то другого. К единственному проверенному поставщику, который остался на свободе. К Вигго.

— Именно, — подтвердила я. — Потому что Вигго себя никак не скомпрометировал.

— Мы установим слежку, — отрезал Кассиан. — Мои люди возьмут любого, кто купит подозрительный товар.

— Ваши люди не знают, что искать! — возразила я. — Для них покупка любого товара — это просто лекарство или химия. А я знаю рецептуру. Я знаю, что именно они будут брать, чтобы восстановить запасы. И главное — я знаю, как выглядят их посыльные. Не в лицо, а по повадкам. По тому, как они говорят, как проверяют товар. И даже как стучат в дверь.

Я сделала паузу, давая ему осознать мою мысль. Черт возьми, я собой горжусь. Нашла хоть какой-то выход из задницы, в которой оказалась. Так и узнаю, что произошло с Элеонорой. А точнее, кто и за что ее убил.

— Ты предлагаешь выпустить тебя в город? — он посмотрел на меня с насмешкой. — К подельникам?

— Я предлагаю вам единственный шанс не упустить их, — я выдержала его взгляд. — Если они придут к Вигго и увидят там инквизиторов — ниточка оборвется. А если я буду рядом, то укажу вам на связного... вы выйдете на тех, кто отдавал мне приказы.

Кассиан молчал. Его вертикальные зрачки сузились до нитей, превращая радужку в расплавленное серебро. Он должен был понимать, что я права. Грубая сила здесь не сработает. Ему нужен был «свой человек» внутри схемы.

— Почему бы мне просто не навесить на тебя контролирующих артефактов и отправить обратно варить зелья для ковена?

Я поджала губы.

А есть такие артефакты? Какая прелесть.

Это было бы вполне подходящим решением задачи. Если бы не одно существенное «но».

— Ковен от меня отрекся. Меня пытались убить, когда инквизиторы устроили облаву, — вернее, Элеонору убили, но эта информация пока должна остаться в тайне. — Они знают, что я у вас.

Кассиан смотрел на меня тяжелым, пронзительным взглядом, от которого почему-то становилось не по себе. Ну давай же! Я не хочу сидеть в твоих покоях, пока решается моя судьба!

Прошу прощения, что с задержкой. Эта беседа далась мне сложно)

12

— Хорошо, — наконец произнес он.

Этот короткий ответ разрезал тишину, отсекая любые пути к отступлению.

Он покинул своё место, и вместе с этим исчезла его тяжеловесная неподвижность. Кассиан двигался плавно, перетекая в пространстве, словно сжатая пружина, готовая распрямиться в любой момент.

— Мы заглянем к Вигго и ты с ним пообщаешься, чтобы я мог его изучить. Но запомни, — он повернулся ко мне, и воздух в комнате словно сгустился. — Я буду рядом. Каждую секунду. Я буду слышать каждое твоё слово и видеть каждый жест. Если ты попытаешься подать знак, сбежать или скажешь хоть одно лишнее слово...

Он не договорил, но его взгляд красноречиво скользнул по моей шее. Я сглотнула, чувствуя фантомное прикосновение холодной стали.

— Я поняла, — кивнула я. — Никакой самодеятельности.

Он прошел к гардеробу, скрытому в нише стены. Дверцы распахнулись, и я увидела ряды черных камзолов. Но Кассиан выбрал не их. Он достал простую куртку из грубой кожи, потертые штаны и серый плащ — одежду наемника или небогатого горожанина.

Переодевался он быстро, не стесняясь моего присутствия. Я отвернулась к окну, изучая вид на город, но краем глаза все равно отметила широкую спину, исполосованную старыми, побелевшими шрамами.

— Обернись, — скомандовал он.

Я повернулась.

Он стоял посреди комнаты, застегивая на шее кожаный шнурок с тусклым, невзрачным медальоном. Обычная железка, похожая на сплющенную монету.

— Что это? — спросила я.

— Отвод, — бросил он равнодушно. — Смотри на меня.

Я попыталась сфокусировать взгляд на его лице. И поняла, что не могу. Глаза буквально соскальзывали. Стоило мне посмотреть на него, как внимание рассеивалось, мысли начинали путаться, и возникало непреодолимое желание разглядывать стену, пол, собственные ногти — что угодно, только не его. Он превратился в серое пятно. В пустое место. Я знала, что он там стоит, но мой мозг отказывался воспринимать его как значимый объект.

— Жуткая штука, — пробормотала я, моргая и отводя взгляд. — Меня сейчас стошнит.

— Так и должно быть, — в его голосе слышалось удовлетворение. — Это чтобы ты не забывалась. И чтобы никто в городе не запомнил моего лица. Идем.

Мы вышли из покоев не через парадную дверь, а через узкий служебный ход, скрытый за гобеленом. Винтовая лестница уводила вниз, в темноту.

Путь до выхода прошел в молчании, но мой мозг работал в режиме видеорегистратора. Я считала повороты, отмечала посты охраны, фиксировала в памяти маршрут — привычка, въевшаяся в подкорку за годы службы, как угольная пыль в кожу шахтёра. Два пролёта вниз, поворот направо, длинный коридор без окон, снова лестница.

Это не паранойя.

Пять лет назад, во время рядового задержания в старом фонде на Лиговке, я совершила ошибку — просто вошла в квартиру, не оценив планировку. Подозреваемый вырубил пробки. В абсолютной темноте, под аккомпанемент чужого хриплого дыхания и щелчка выкидного ножа, я металась по комнате, как слепой котёнок, натыкаясь на мебель, которую не запомнила. Я искала дверь, а находила только углы и шкафы. Тот шрам на левом предплечье, который теперь исчез вместе с моим прежним телом, был вечным напоминанием: если ты не знаешь, где выход, ты уже мертвец. С тех пор я всегда знала обратную дорогу.

Кассиан шел сзади, бесшумный, как тень. Его присутствие выдавало только тяжелое, давящее ощущение в затылке. Так чувствуешь спиной дуло пистолета.

Когда мы вышли в город через неприметную калитку в стене, на столицу уже опускались сумерки. Воздух здесь был другим. Если внутри пахло сыростью или пылью, то здесь, на улицах, в нос ударил густой коктейль из дыма, нечистот, жареного лука и все той же сырости.

Мы шли быстро. Чем дальше мы уходили от центра, тем уже становились улицы, тем грязнее была брусчатка под ногами. Богатые особняки сменились доходными домами, а те, в свою очередь, уступили место покосившимся лачугам Нижнего города.

И тут меня накрыло.

Воспоминания посыпались, как песок в старых часах — мелкие, колючие, бесконечные. Я вдруг вспомнила, как в этом самом переулке у меня вырвали сумку с последними деньгами. Как вон за тем углом пьяный наемник прижал меня к стене, дыша перегаром, и мне пришлось отбиваться камнем. Как я бежала по этой грязи босиком, сбивая ноги в кровь, спасаясь от облавы городской стражи год назад.

Меня начало трясти. Крупная, неконтролируемая дрожь била все тело. Я, Марина Волкова, видела в своей жизни вещи и пострашнее грязных улиц: морги, места преступлений, глаза убийц. Но сейчас я проживала этот страх заново. Каждый темный угол казался пастью зверя, каждый шорох — шагами преследователя.

— Тебе холодно? — раздался голос из пустоты за моим плечом.

— Нет, — процедила я сквозь стучащие зубы, пытаясь унять дрожь. — Просто... воспоминания. Они здесь повсюду.

Он промолчал. Я почувствовала на себе его взгляд — тяжелый, давящий даже сквозь морок, — но комментировать мою слабость он не стал.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вытеснить этот липкий ужас своей злостью. Надо отвлечься. Надо заставить мозг работать, пока паника не затопила сознание окончательно.

— Как вы меня нашли? — спросила я, не оборачиваясь. Смотреть на него было физически больно из-за амулета, поэтому я говорила в пустоту.

— Что? — переспросил он.

— Тогда, во время облавы. Как вы узнали, где будет проходить собрание ковена? И что там буду я? — я задала вопрос, который мучил меня как следователя.

— Поступила информация, — сухо ответил он. — Анонимный донос. Сообщили точное время и место. И предупредили, что в ритуале будет участвовать черная ведьма, работающая на ковен.

Я резко остановилась, едва не поскользнувшись в грязи.

Вспышка боли расколола череп надвое, заставив меня согнуться пополам. Реальность грязного переулка пошла трещинами, осыпаясь штукатуркой, и сквозь неё проступило другое место.

Сырой подвал. Низкие своды, с которых капает вода. Запах плесени, воска и... страха. Животного, потного страха.

Я стояла у входа, прижимая к груди тяжёлый ящик с зельями. Вокруг суетились люди. Прыщавые юнцы с бегающими глазами, какие-то оборванцы, мечтающие о лёгкой силе, перепуганные женщины в платках. Новички. «Мясо».

— Ставь и уходи, — прошипел кто-то из тени.

Я опустила ящик на земляной пол. Ритуал даже не начинался. Они ещё только чертили кривой круг мелом, споря, в какую сторону должна смотреть пентаграмма. Я развернулась к выходу, чувствуя спиной их липкие взгляды. Мне не хотелось здесь быть. Мне заплатили за доставку, а не за участие в этом фарсе.

И в этот момент мир взорвался.

Двери сорвало с петель ударной волной. Грохот, вспышки света, крики: «Инквизиция! Всем на пол!».

Началась паника. Стадо, загнанное в угол. Новички метались, сбивая друг друга с ног, кто-то пытался колдовать, но получались лишь жалкие искры. Я видела, как стражники в чёрных доспехах врубаются в толпу, работая дубинками и подавителями магии.

Я знала чёрный ход. Узкая щель за стеллажами с вином. Я рванула туда, скользя по грязи, пригибаясь под летящими заклинаниями.

У самого прохода стояла фигура.

Не инквизитор. Свой. Тёмный плащ, глубокий капюшон, скрывающий лицо. Я облегчённо выдохнула — он прикроет, он выпустит...

Фигура подняла руку. Не в защитном жесте.

Резкое движение кистью — и мне в лицо полетело серое облако. Не магия. Пыль.

Я вдохнула рефлекторно, от неожиданности.

Внутри взорвался пожар. Это было не просто удушье — казалось, я вдохнула толчёное стекло пополам с раскалёнными углями. Горло перехватило спазмом, лёгкие вспыхнули, желудок скрутило так, что меня сложило пополам прямо на грязный пол. Из глаз брызнули слёзы, превращая мир в мутное, расплывчатое пятно.

Ноги отказали мгновенно, превратившись в вату. Я рухнула на колени, хватая ртом воздух, которого не было. Внутри всё плавилось, разъедаемое чудовищной химией. Я чувствовала, как жизнь вытекает из меня вместе с хрипом, как останавливается сердце, не выдержавшее ядовитого шока.

Последнее, что увидела Элеонора сквозь пелену умирающего сознания — как тёмная фигура спокойно перешагивает через её бьющееся в конвульсиях тело и исчезает в тайном проходе.

Я жадно хватала ртом сырой воздух, опираясь рукой о влажную стену дома. Сердце колотилось где-то в горле.

Это был не арест. Это была зачистка.

— Ты побледнела, — голос Кассиана, раздавшийся из пустоты за спиной, прозвучал настороженно. — Что случилось?

Я медленно выпрямилась, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони.

— Ничего, — ответила я тихо, и мой голос был твёрдым, как никогда. — Значит, анонимный донос? — переспросила я. — То есть кто-то просто прислал вам записку: «Эй, инквизиторы, приходите туда-то, там будет ведьма»?

— Примерно так, — протянул Кассиан внимательно наблюдая за мной. Я чувствовала его тяжелый взгляд.

— И вас это не смутило? — я все-таки медленно обернулась, пытаясь поймать его взгляд, но снова наткнулась на серую пелену. — Вы не захотели проверить информатора?

— Зачем? — его голос веял прохладой. — Информация подтвердилась. Мы накрыли собрание новичков, но взяли тебя. Результат достигнут. Какая разница, кто нам помог — сознательный гражданин или обиженный подельник?

— Огромная разница! — воскликнула я, но тут же понизила голос, поймав косой взгляд какой-то прохожей. — Меня слили. Слили целенаправленно. Кто-то хотел, чтобы меня убили при задержании.

— Ты переоцениваешь свою значимость, — холодно отрезал Кассиан. — В мире полно завистников. Может, ты перешла дорогу кому-то из своих. Или не поделила любовника. Мне плевать на мотивы крыс, пока они помогают мне ловить чудовищ.

«Идиот, — подумала я зло. — Самоуверенный, твердолобый идиот. Тебя использовали как орудие устранения, а ты даже не понял».

На том собрании не было никого важного. Только «расходники» и я — человек, которому был предназначен смертельный порошок. Это был яд мгновенного действия.

Элеонора умерла там, на полу подвала. Инквизиторы притащили в камеру пустую оболочку, в которой, по какой-то вселенской ошибке или замыслу, очнулась я.

— Идем, — подтолкнул он меня в спину невидимой рукой. — Мы почти пришли.

Мы свернули в Тупик Висельника.

Название полностью соответствовало содержанию. Это был узкий, кривой переулок, заканчивающийся глухой стеной, поросшей мхом. Дома здесь нависали над головой, почти соприкасаясь крышами, из-за чего внизу царил вечный полумрак. Под ногами хлюпала грязь.

Третий дом от канала выглядел так, будто держался на честном слове и плесени. Окна первого этажа были забиты досками, единственная дверь — массивная, обитая железом, — казалась входом в бункер, а не в лавку.

Вывески не было. Только на косяке был вырезан маленький, едва заметный знак — перевернутая чаша.

Я остановилась перед дверью. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Страх накатывал волнами, до тошноты.

— Я здесь, — шепнул голос Кассиана у самого уха. — Но для него меня нет.

Теперь я знала точно: меня здесь никто не ждёт. Никакие «соратники» не придут мне на помощь. Для ковена Элеонора Вайс мертва, и если они увидят её живой, то попытаются закончить начатое.

Я подняла кулак и постучала. Уверенно. Жёстко.

За дверью послышался лязг отодвигаемого засова. Дверь приоткрылась на ширину цепочки, и в щели блеснул единственный здоровый глаз старика Вигго.

— Кто там? — проскрипел он испуганно. — Лавка закрыта...

Я шагнула в луч света, падающий из щели, так, чтобы он увидел моё лицо.

— Открывай, Вигго, — сказала я голосом, не терпящим возражений. — У нас возврат товара.

13

Вигго нехотя отступил в сторону, впуская меня внутрь.

В лавке пахло так же, как и в моих «воспоминаниях» — затхлостью, сушёными травами и какой-то кислой химией. Узкое пространство было заставлено стеллажами до самого потолка, оставляя лишь крохотный пятачок перед прилавком. На полках громоздились банки с мутным содержимым, пучки трав и коробки с непонятной маркировкой.

— Возврат? — переспросил старик, быстро закрывая за мной дверь на все засовы. Он нервно оглядывался, словно ожидал, что следом за мной в лавку ворвется стража. — Какой ещё возврат, Мышка? Товар был чистый, первый сорт! Я сам проверял!

Он просеменил за прилавок, создавая между нами спасительную баррикаду. Его единственный здоровый глаз бегал, руки теребили край засаленного жилета. Он боялся. Но не меня, а того, что я могла принести с собой проблемы. Об облаве он явно не знал.

— Чистый? — я округлила глаза, стараясь подражать интонациям вечно испуганной Элеоноры. — Вигго, Магистр в бешенстве! Сера была с примесями! Ритуал сорвался, котел чуть не разнесло!

Я перегнулась через прилавок, переходя на панический шепот.

— Ты знаешь, что бывает, когда Хозяева недовольны? Он хотел послать к тебе «чистильщиков», но я умоляла дать тебе шанс! Сказала, что это случайность, что ты всё исправишь...

Вигго побледнел так, что пятна на его лице стали похожи на трупные. Упоминание «чистильщиков» (я импровизировала, но, судя по реакции, попала в точку) подействовало безотказно.

— Не может быть, — забормотал он, вытирая липкий пот со лба трясущейся рукой. — Я брал у проверенных людей... Примеси? Святые угодники... А где остатки? Принесла? Я должен проверить...

— Какие остатки, Вигго?! — я всплеснула руками, изображая истерику. — Я всё высыпала в общий чан! Там теперь полтонны ядовитой жижи! Меня саму чуть не убили за это!

Я схватилась за голову, раскачиваясь, как делала бы на моем месте настоящая, загнанная в угол Элеонора.

— Мне нужна замена. Срочно. Иначе к утру за нами обоими пошлют. Ты меня слышишь?

Вигго сжался. Жадность в его глазах боролась со страхом, но ужас перед гневом магистра победил.

— Ладно, ладно, не трясись, — зашипел он. — Что тебе нужно? Серу я сейчас не достану, новая поставка только через неделю.

— Дай мне «костную пыль», — выпалила я первое название, которое подкинула память. — И основу для загустителя. Магистр требует хотя бы малую партию к утру, чтобы перекрыть убытки.

Старик кивнул и засуетился, нырнув куда-то под прилавок, а потом вглубь лавки, в темную подсобку за занавеской.

— Сейчас, сейчас... Где-то была банка...

Я стояла, прислушиваясь, стараясь унять уже настоящую дрожь в коленях. В лавке было тихо, только шуршание Вигго и... размеренное дыхание рядом. Кассиан был здесь. Я чувствовала его присутствие кожей, как статическое электричество перед грозой.

Вигго вернулся через минуту, сжимая в руках пыльную склянку.

— Вот, последний фунт, — он поставил банку на прилавок. — Скажи мастеру... скажи, что это за счет заведения. Я не хочу проблем.

Я протянула руку к банке, но взять её не успела.

В дверь постучали.

Три быстрых удара. Пауза. Один глухой.

Рука Вигго замерла в воздухе. Он застыл, глядя на дверь расширившимися от ужаса глазами. Потом медленно перевел взгляд на меня.

— Ты же сказала, что пришла одна, — прошептал он одними губами.

— Я одна, — ответила я, чувствуя, как внутри всё леденеет.

— Тогда кто это? — его голос сорвался на визг. — Так стучат только ваши!

Черт, как не вовремя.

Значит, они прислали замену. Элеонора подохла, но производство не должно останавливаться. Им нужны ингредиенты.

Я медленно повернулась в сторону пустого пространства у стены, где, по моим ощущениям, стоял инквизитор.

— Что будем делать?

Вигго выронил банку. Стекло звякнуло о прилавок, но чудом не разбилось. Старик отшатнулся от меня, вжимаясь спиной в стеллажи.

— С кем ты говоришь? — прохрипел он, глядя на меня как на сумасшедшую. — Мышка, ты спятила? Тут никого нет!

Воздух рядом со мной подернулся рябью, и из ниоткуда возникла фигура. Кассиан сбросил невидимость.

В тусклом свете лампады его мощная фигура в потертой кожаной куртке выглядела угрожающе внушительно. Амулет на шее работал исправно — лицо инквизитора расплывалось в мутное пятно, но от самой его позы веяло такой угрозой, что у старика подкосились ноги.

— Добрый вечер, — произнес он ледяным тоном.

Вигго открыл рот, чтобы закричать, но не успел издать ни звука.

Кассиан двигался с пугающей скоростью. Один шаг — и он уже перемахнул через прилавок. Короткий, точный удар ребром ладони по шее — и старик обмяк, закатив глаза. Кассиан подхватил его оседающее тело, не дав упасть и нашуметь, и аккуратно затащил в тень, подальше от глаз.

В дверь снова постучали. Настойчивее.

— Эй! — послышался приглушенный мужской голос с той стороны. — Вигго! Открывай, я знаю, что ты там. У меня заказ.

Кассиан выпрямился, отряхивая руки, и посмотрел на меня. Из-за амулета я не видела его глаз, но чувствовала, что он усмехается.

— Придется импровизировать.

— Что ты... — начала я.

— Спрячься, — перебил он, кивнув на темный угол за шкафом, где висели пучки сушеной травы. — Живо. И не высовывайся, пока я не скажу.

— А ты? — я метнулась в тень, чувствуя, как адреналин бьет в виски. — Он увидит чужака!

— Он увидит того, кто открыл дверь, — ответил Кассиан.

Он подошел к входу. Не таясь. Тяжело, уверенно, по-хозяйски. Словно это он был владельцем лавки, или, по крайней мере, имел право здесь находиться. В своей простой одежде он сейчас больше напоминал вышибалу из портового кабака, чем верховного инквизитора.

Лязгнул засов.

Дверь распахнулась.

Я затаила дыхание, глядя в щель между шкафом и стеной.

На пороге стоял молодой парень. Обычный, ничем не примечательный — таких на улицах сотни. Серый плащ с капюшоном, надвинутым на глаза.

Он шагнул внутрь, на ходу стряхивая грязь с сапог, не глядя на того, кто открыл.

— Ну наконец-то, старый пень, я думал, ты сдох... — начал он раздраженно, поднимая голову.

И осекся, упершись взглядом в широкую грудь Кассиана, обтянутую темной кожей.

14

Парень дернулся, как ошпаренный, и попытался рвануть назад, к спасительному выходу. Рефлексы у него были неплохие — уличные, отточенные годами беготни от городской стражи. Но против Кассиана это было всё равно что пытаться убежать от лавины.

Инквизитор даже не сдвинулся с места. Он просто вытянул руку, схватил парня за грудки и рывком вдернул его в лавку, захлопнув дверь ногой.

— Куда собрался, шустрый? — прорычал Кассиан голосом, в котором лязгнула сталь. — Мы не договорили.

Парень зашипел и попытался выхватить нож из-за пояса. Глупо. Кассиан перехватил его запястье, слегка сжал — послышался неприятный хруст, и клинок со звоном упал на пол. Парень взвыл, оседая на колени.

— Тихо, — Кассиан встряхнул его, как нашкодившего щенка. — Старик вышел из дела. Лавка теперь моя. И все его долги — тоже мои. Ты принес деньги?

— Пошел ты... — выплюнул парень, баюкая сломанную руку. В его глазах стояли слезы боли, но гонора было хоть отбавляй. — Ты хоть знаешь, на кого я работаю? Тебе кишки выпустят и на шею намотают!

— Знаю, — усмехнулся Кассиан. Его лицо под мороком оставалось неразборчивым, но эта жуткая безликость пугала еще больше. — Поэтому я и спрашиваю. Где товар? Или деньги?

— Я ничего не знаю! Я просто посыльный! — заверещал парень. — Мне сказали забрать заказ у Вигго!

— Врешь, — равнодушно констатировал Кассиан и усилил хватку на уцелевшем плече.

Допрос мог затянуться. Уличная шпана — народ крепкий, к побоям привычный. Он будет молчать из страха перед хозяевами, потому что какой-то наемник для него — временная проблема, а ковен — смертный приговор.

Я поняла, что пора выходить.

— Он не врет, — произнесла я, шагая из темного угла в пятно света. — Он действительно просто посыльный. Шестерка. Мне знакомо его лицо.

Парень поднял голову. Сначала он посмотрел на меня с недоумением, щурясь в полумраке. Потом его зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Кровь отлила от его лица, делая серую кожу похожей на пергамент.

— Ты... — просипел он, отползая назад, прямо под ноги Кассиану. — Ты же... тебя же...

— Убрали? — подсказала я холодно. — Слили инквизиции?

— Нет... нет... — он замотал головой, вжимаясь в пол. — Нам сказали... сказали, что варщика взяли. Что ты мертва.

В его глазах плескался суеверный, животный ужас. Для него я была выходцем с того света. Неупокоенным духом, который пришел мстить за предательство.

— Как видишь, слухи преувеличены, — я наклонилась к нему. — Но я очень зла. Я хочу знать, почему меня бросили там, как крысу. Куда вы все бежите?

— В доки! — выпалил он, трясясь всем телом. — В старые доки! Там корабль... «Мэридит». Отходит с рассветом!

— Зачем вам ингредиенты, если вы бежите? — спросил Кассиан, не ослабляя хватки.

— Я не знаю! — взвизгнул он. — Клянусь! Мне дали список, сказали забрать у Вигго всё, что есть, и бегом в порт! Это для груза... для консервации, кажется!

— Пароль? — спросила я. — Как пройти на корабль?

— «Стань против ветра», — прошептал он, не сводя с меня остекленевшего взгляда. — И показать монету. Меченую.

Он полез здоровой рукой в карман и вытащил серебряную монету с глубокой царапиной поперек профиля императора.

Кассиан выхватил монету. Потом коротким, точным ударом по затылку отправил парня в глубокий обморок. Тело парнишки обмякло.

Инквизитор выпрямился, подбрасывая монету на ладони.

— Доки, — произнес он задумчиво. — Значит, они уходят морем. Логично. Через ворота сейчас и мышь не проскочит.

— «Мэридит», — повторила я, дергая за хвост чужое воспоминание. — Торговая шхуна. Если они грузятся сейчас, у нас есть пара часов, не больше.

— Мы идем туда, — решил Кассиан. — Я заберу товар Вигго.

Он принялся обыскивать посыльного и нашел список ингредиентов.

— Ты пойдешь рядом. Сыграем в ту же игру: я — наемник, сопровождающий ценный груз, ты — выжившая, которая требует встречи с начальством.

Он начал собирать банки с прилавка в грубый холщовый мешок, который валялся тут же. Со списком не сверялся, видимо, считая, что никто не станет проверять.

Я же замерла, глядя на лежащего парня. Мозг, привыкший искать несостыковки в показаниях, зацепился за странность.

Что-то не сходилось.

— Кассиан, — позвала я.

— Что?

— Тебе не кажется это странным?

— Что именно? Что крысы бегут с тонущего корабля? — хмыкнул он. — Это как раз нормально. Мы разворошили их гнездо.

— Нет, — я покачала головой, начав расхаживать по тесной лавке. — Смотри. Я — единственный варщик такого уровня, который был у них в доступе. Они это знают. Но они меня сдают. Просто выбрасывают на растерзание инквизиции. Зачем?

— Потому что ты стала опасна? Знала лишнее?

— Допустим. Но тогда у них должен быть запасной варщик. А его, судя по всему, нет. Этот парень сказал, что ингредиенты нужны для «консервации». Не для варки. Они не собираются варить в пути. Они сворачивают производство.

Я остановилась, глядя на пыльные полки.

— И второе. Они торопились еще до облавы. Меня загоняли, как лошадь. «Быстрее, быстрее, партия должна уйти сегодня». Зачем такая спешка, если они сидели в подполье годами?

— К чему ты клонишь? — Кассиан перестал греметь банками и посмотрел на меня.

— К простой логике. Если поведение резко меняется, значит, изменились обстоятельства. Срочная смена дислокации бывает в двух случаях. Либо провал и паника — это то, что мы видим сейчас. Либо...

— Либо переход на новый этап, — закончил он мою мысль.

— Именно. Провал случился только вчера. А спешка началась неделю назад. Они планировали уйти. Облава просто ускорила процесс.

Меня осенило. Пазл сложился.

— Они не бегут, Кассиан. Они переезжают. Они наварили достаточно зелья, чтобы хватило надолго. Я стала не нужна, потому что работа выполнена. Инструмент затупился — инструмент выбросили вам под ноги, чтобы отвлечь внимание.

Я посмотрела на инквизитора.

— Там, на корабле, не просто беглецы. Там готовый продукт. Огромная партия, которую я варила последние месяцы. Если она уйдет в море — вы ее не найдете, потому что, вероятнее всего, у них готово убежище, которое недоступно вашему взору.

Кассиан молчал пару секунд, обдумывая мои слова. Амулет скрывал выражение его лица, и мне от этого было дискомфортно.

— Если твоя теория верна, — произнес он наконец, закидывая мешок за плечо, — то нам тем более нельзя туда соваться вдвоем.

— Рада, что ты это понимаешь, — выдохнула я, чувствуя облегчение. — Потому что я, может, и хороший аналитик, но в бою от меня толку меньше, чем от этого мешка с банками. А там будет целая армия магов.

— Армия, которая готовится к отплытию, — кивнул он. — Но и поднимать гарнизон по тревоге я не могу. Если предатель в моем ведомстве, корабль уйдет в море раньше, чем мы доберемся до порта.

Он сунул руку во внутренний карман куртки и достал небольшой, абсолютно черный кристалл, оправленный в серебро.

Кассиан сжал его в кулаке.

— Вэлиан, — произнес он коротко, не повышая голоса.

Кристалл в его руке пульсировал слабым фиолетовым светом.

— Старые доки. Шхуна «Мэридит». Сбор через тридцать минут. Возьми своих самых верных людей. Жду.

Он убрал камень обратно в карман и посмотрел на меня.

— Кто такой Вэлиан? — спросила я.

— Тот, кто прикроет нам спину, — ответил Кассиан, и в его голосе прозвучало редкое для него абсолютное доверие. — Единственный, в ком я уверен больше, чем в себе. Если в порту начнется бойня, он будет тем, кто прикроет мне спину.

Он кивнул на выход.

— Идем. Вэлиан встретит нас на месте. Мы зайдем тихо, проверим груз. Если это та самая партия — Вэлиан заблокирует корабль, пока не подоспеют основные силы. Надеюсь, ты не ошибаешься.

Я поправила плащ, натягивая капюшон глубже на лицо. Страх никуда не делся, но наличие некоего Вэлиана давало хоть призрачную надежду, что мы не идем на верную смерть.

— Я не ошибаюсь, — ответила я твердо, открывая дверь в темноту переулка. — Я слишком долго стояла у котла. Я знаю, когда варево готово и повар становится лишним.

В конце концов, столько дел по этим варщикам отработала, что уже все мотивы как на ладони.

15

Старые доки встретили нас густым, как скисшее молоко, туманом и запахом гниющей рыбы. Здесь было тихо, но это была не мирная тишина спящего города, а напряженное безмолвие затаившегося хищника.

— Вы задержались, — голос прозвучал, казалось, отовсюду сразу.

Из тумана, словно сгустившись из теней, выступила высокая фигура. Валиан двигался бесшумно, как кошка, и даже в этой мутной мгле я ощутила исходящую от него угрозу. Он не был похож на инквизитора — никакой формы, только удобная темная одежда, плотно облегающая тело. И никакого оружия. Ни мечей, ни ножей, ни даже дубинки на поясе. Это пугало больше всего. Если человек выходит на боевую операцию с пустыми руками, значит, его руки страшнее любой стали.

Он скользнул взглядом по Кассиану, кивнул, а потом посмотрел на меня. В его глазах не было ни любопытства, ни жалости, но я видела в нем презрение, каким одаривают таракана перед тем, как раздавить тапком.

— Это информатор? — в его голосе сквозила ирония. — Выглядит как отбивная, которую забыли поджарить.

Он шагнул ближе, бесцеремонно разглядывая мое лицо.

— Кто её так отделал? — спросил он, кивнув на синяк на скуле и багровые полосы на шее. — Выглядит так, будто её пытались придушить, но передумали на полпути.

В памяти вспышкой пронеслось воспоминание: каменный мешок каземата, потные руки стражника на моем горле, хриплый смех и запах перегара. «Ну давай, ведьма, покажи фокус...».

Я стиснула зубы, загоняя воспоминание обратно в темноту.

— Её доставили ко мне уже в таком состоянии, — ровно ответил Кассиан, не моргнув глазом.

Я не сдержалась и криво усмехнулась. Ну да, «доставили». Твои же псы и постарались.

Валиан перехватил мою усмешку. Его взгляд метнулся к Кассиану, потом снова ко мне. Он был умён, этот… Судя по сузившимся как у ящерицы зрачкам, дракон.

— Понятно, — протянул он сухо. — Тогда у меня другой вопрос, друг мой. Почему эта падаль всё ещё носит голову на плечах? Ты обычно не оставляешь черных ведьм в живых.

Кассиан на секунду замялся. Он посмотрел на друга тяжелым, усталым взглядом.

— По той же причине, по которой твоя жена осталась в живых, Валиан.

Повисла звенящая тишина. Даже шум бьющейся о сваи воды, казалось, стих.

Валиан застыл. Тень иронии исчезла с его лица, сменившись маской немого шока. Он смотрел на Кассиана, словно услышал нечто абсурдное, а затем медленно перевел взгляд на меня.

Теперь в его глазах плескалось не просто презрение. Это было чистое, концентрированное омерзение пополам с ужасом.

— Ты... — выдохнул он, и его пальцы сжались в кулаки, вокруг которых на миг потемнел воздух. — Судьба выбрала тебе это?

Меня порвало. Усталость и страх ъ вылились в злую, колючую агрессию.

— Чего вылупился? — рявкнула я, делая шаг вперед. — Дырку прожжешь. У тебя боевая задача или ты ту на променад вышел?

Лицо Валиана потемнело. В его глазах вспыхнула такая ярость, что мне на миг показалось, что сейчас он просто оторвет мне голову голыми руками, наплевав на законы мироздания.

— Не смей открывать рот, — прошипел он, шагнув ко мне.

Кассиан перехватил его движение, положив тяжелую ладонь ему на плечо.

— Валиан.

Дракон замерл. Валиан сделал глубокий, судорожный вдох, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Похоже, он боролся с желанием убить меня прямо здесь и сейчас.

— Мои люди контролируют периметр, — процедил он наконец, не глядя на меня. — Мы готовы брать шхуну по твоему сигналу. Не затягивай, Кассиан.

Он развернулся и растворился в тумане так же бесшумно, как появился.

— Очаровательный мужчина, — буркнула я, провожая его взглядом. — Ему при рождении явно забыли отсыпать вежливости в комплектацию.

Кассиан посмотрел на меня сверху вниз. Амулет всё ещё скрывал его лицо, но я чувствовала, что он меня не понял.

— Комплектацию? — переспросил он.

— Забей, — отмахнулась я. — Местный диалект.

— Он не плохой, — неожиданно тихо сказал Кассиан. — Просто он ненавидит твою породу больше, чем кто-либо.

Он помолчал и добавил, глядя в туман, где исчез его друг:

— Ему повезло с женой. В отличие от меня.

Эта фраза резанула больнее, чем презрение Валиана. «В отличие от меня». Я для него — наказание. Обуза. Грязное пятно на безупречной репутации.

— Идем, — бросил он, снова становясь жестким. — Корабль ждет.

***

Шхуна «Мэридит» чернела у причала, как огромный морской жук. На палубе горели тусклые фонари, слышались приглушенные голоса и скрип снастей.

У трапа стояли двое. Крепкие ребята, явно не простые матросы. Руки на рукоятях тесаков, взгляды цепкие, колючие.

— Стоять, — рявкнул один из них, когда мы вынырнули из тумана. — Проход закрыт. Валите отсюда, пока целы.

Кассиан даже не замедлил шаг. Он шел уверенно, нагло, как хозяин жизни.

— У меня груз от Вигго, — бросил он, похлопав по мешку на плече. — И пассажир.

— Вигго должен был прислать курьера, — подозрительно сощурился стражник. — Ты кто такой?

— Я тот, кто донес это дерьмо и не рассыпал, — огрызнулся Кассиан.

— Пароль? — второй стражник шагнул вперед, преграждая путь.

Я выступила из-за спины Кассиана. Сердце колотилось в горле, но я заставила себя смотреть прямо в глаза громиле.

— Стань против ветра, — произнесла я четко.

И показала монету. Серебро тускло блеснуло в свете фонаря.

Стражник бросил быстрый взгляд на исцарапанный профиль императора, потом на мое лицо. Увидев синяки и ссадины, он криво ухмыльнулся.

— Попала под раздачу, детка? Бывает. Проходите. Только быстро, капитан уже приказал готовиться к отходу.

Мы поднялись по шаткому трапу.

Стоило ноге коснуться палубы, как меня повело. Желудок скрутило спазмом, к горлу подкатил ком тошноты. Голова закружилась так, будто я выпила бутылку паленой водки.

— Ты чего? — Кассиан подхватил меня под локоть, не давая упасть. Его пальцы больно впились в руку.

— Здесь... фонит, — прохрипела я, глотая слюну, чтобы не вырвало.

Мое новое тело реагировало на концентрацию силы, как счетчик Гейгера на радиацию.

Кассиан промолчал. Лишь скользнул по мне тяжелым, оценивающим взглядом, в котором было холодное подозрение. Я поймала этот взгляд и тут же отвела глаза.

Но времени на вопросы не было.

— В трюм, — скомандовал он. — Быстро.

Мы спустились по узкой лестнице. Здесь вонь стала невыносимой — смесь сырости, крысиного помета и сладковатого, дурманящего запаха зелий.

Трюм был огромен. И он был полон.

Вместо привычных бочек с ромом или тюков с тканью здесь стояли ряды ящиков с имперской маркировкой, грубо замазанной краской. И десятки, сотни металлических контейнеров, от которых исходил этот мерзкий тошнотворный запах.

Кассиан подошел к ближайшему ящику, сорвал крышку.

Внутри, плотно уложенные в солому, лежали ампулы. Тысячи ампул с фиолетовой жидкостью.

— «Берсерк», — прошептал Кассиан, и его голос дрогнул. — Боевой стимулятор запрещенного класса. Этим можно накачать целую дивизию.

Я подошла к контейнерам, зажимая рот рукой. Меня мутило всё сильнее.

— А здесь концентрат «Мертвой воды», — определила я по запаху. — Яд массового поражения. Я его не варила.

Значит, зельеваров было больше? И где тогда остальные? Убиты? Зачем?

— Валиан должен знать, — инквизитор сунул руку в карман за кристаллом. — Мы блокируем их прямо сейчас...

Сверху раздался грохот. Потом скрежет дерева о камень и плеск воды. Палуба под ногами дрогнула и накренилась.

Кассиан вскинул голову.

— Трап, — выдохнул он.

Мы бросились к лестнице, но было поздно. Шхуна уже отваливала от причала, набирая ход неестественно быстро. Магический движитель загудел где-то в глубине корпуса, разгоняя судно.

Полоса черной воды между бортом и досками причала стремительно расширялась. На берегу, в тумане, я увидела вспышки — люди Валиана вышли из тени, но они опоздали.

Мы остались одни. На корабле, набитом зельями и головорезами, который уносил нас в открытое море.

Кассиан дернул меня обратно в трюм. Запах заполонил легкие, внутренности скрутило и меня вывернуло черной жижей прямо на пол. Я вытерла рот кулаком и подняла голову, наткнувшись на тяжелый взгляд инквизитора.

— Что ты принимала?

16

— Ты что подозреваешь меня в… зависимости? — прохрипела я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Решил, что у меня ломка?

Меня трясло. Внутренности сводило так, будто я проглотила ежа, а в голове шумело, как на взлетной полосе. Но злость оказалась сильнее боли.

— А что я должен думать? — процедил Кассиан, нависая надо мной. — Мастер зельеварения, которого выворачивает наизнанку от своего же продукта? — он прищурился, сканируя меня взглядом. — Это не просто слабость. Твоя естественная защита рухнула. Такое бывает, когда организм перестает получать привычную подпитку. Признавайся, Элеонора: ты глушила восприятие? Пила эссенции? Мне нужно знать состав, пока ты не захлебнулась собственной желчью.

— Да пошел ты, — выплюнула я, с трудом поднимаясь на ноги. Пол уходил из-под ног, мир кренился то влево, то вправо. — Я понятия не имею, что это!

Кассиан схватил меня за плечи, встряхнул, заставляя сфокусировать взгляд.

— Не ври мне. Если ты сдохнешь…

Договорить он не успел.

Сверху, со стороны люка, послышались тяжелые шаги и грубые голоса. Кто-то спускался в трюм.

— Эй! — рявкнул кто-то наверху. — Боцман, глянь, как закреплен груз! Штормит!

Кассиан мгновенно изменился в лице. Гнев и подозрение исчезли, уступив место холодной собранности. Он зажал мне рот ладонью, заглушая готовый вырваться стон, и резко потянул в сторону.

Мы нырнули в узкую щель между штабелями ящиков с «Берсерком» и переборкой корабля. Здесь было тесно, темно и пахло сырой древесиной. Кассиан прижал меня спиной к ящикам, а сам навалился сверху, закрывая собой от прохода.

В трюм спустились двое. Свет масляного фонаря заплясал по стенам, выхватывая из темноты контейнеры.

— Вроде все на месте, — пробасил один голос. — Эти ящики тяжелые, как грехи капитана. Куда они денутся?

— Проверь крепления, дубина, — отозвался второй, более скрипучий. Боцман. — Если в шторм хоть одна банка разобьется, мы тут все друг друга перегрызем. Ты знаешь, что внутри?

— Зелья?

— Смерть там, — сплюнул боцман. — Чистая, концентрированная смерть. Капитан говорит, везем в Каслфорт.

Я почувствовала, как напрягся Кассиан.

Каслфорт. Даже я, с моими обрывочными знаниями об этом мире, знала это название. Старая морская крепость на нейтральных островах. Ничейная земля. Туда не дотягивались руки империи, там не действовали законы инквизиции. Пиратская вольница, перевалочный пункт для контрабандистов и беглых преступников.

— В Каслфорт? — удивился матрос. — Далековато.

— Зато безопасно, — хмыкнул боцман. — Потому и шхуна быстроходная. Там сейчас собираются большие люди. Говорят, наши наниматели готовят там плацдарм. Хотят переждать бурю, пока в столице всё готовят, а потом...

Он не договорил, дергая за канаты, проверяя узлы.

К горлу снова подкатил ком.

На этот раз меня скрутило так сильно, что в глазах потемнело. Желудок спазмировало, дыхание перехватило. Я зажала рот обеими руками, чувствуя, как рвотный позыв рвется наружу.

Кассиан почувствовал мою дрожь. Он скосил глаза вниз, увидел мое лицо и сжал губы.

Если я сейчас издам хоть звук нас найдут.

Инквизитор среагировал сразу. Он шевельнул пальцами свободной руки, очерчивая в воздухе сложный знак.

Мир вокруг нас словно ватой обложило. Звуки шагов боцмана стали глухими, далекими.

— Дыши, — сказал тихо. — Не смей отключаться.

Я пыталась дышать, но воздух казался отравленным. Почему? Почему мне так плохо? Элеонора варила эти зелья годами. Она жила среди них. У нее должен быть иммунитет!

И меня резко накрыло воспоминанием. Яркое и болезненное, оно вспыхнуло в мозгу.

Утро. Тесная каморка. Элеонора дрожащими руками откупоривает маленький черный пузырек с серебряной вязью на стекле. Она ненавидит этот момент. Ненавидит вкус — горький, вяжущий, как пепел. Но она пьет. До дна.

И сразу же — волна холода, прокатывающаяся по венам. Чувство, как что-то живое и теплое внутри неё сжимается, уступая место чужеродной силе. Это была трансформация.

«Мимикрия», — пронеслось в голове.

Она не была истинной черной ведьмой. Или её дар был слишком слаб, или другой природы. Чтобы работать с такой концентрацией тьмы, чтобы варить эти проклятые зелья, ей нужно было менять свою структуру. Искусственно очернять свою ауру. Впускать тьму в себя, чтобы тьма снаружи принимала её за свою.

А я не пила.

Я в этом теле уже продолжительное время.

Видимо, внешняя тьма позвала внутреннюю. И тело, лишенное сдерживающего фактора, начало отторгать эту черноту. Оно пыталось очиститься. Выплюнуть, исторгнуть из себя ту грязь, которой Элеонора пичкала себя годами.

— Ушли, — голос Кассиана вырвал меня из пучины паники.

Он снял полог тишины. Матросы действительно поднялись наверх, люк захлопнулся.

Кассиан отстранился, давая мне пространство. Я сползла по ящикам вниз, хватая ртом затхлый воздух трюма.

— Каслфорт, — произнес он мрачно, все еще обдумывая услышанное. — Это все меняет. Если они окопаются там, мы их не достанем...

Он замолчал, глядя на меня.

Я подняла на него глаза, пытаясь сфокусировать зрение. Лицо Кассиана стало еще мрачнее, чем было до этого.

— Что? — прохрипела я. — Опять не так выгляжу?

Он протянул руку и большим пальцем стер что-то влажное у меня под носом, а затем поднес свои пальцы к своему лицу и принюхался.

Это была густая, почти черная, с маслянистым отливом жидкость.

— Кровь носом пошла?

— Это не кровь, — отрезал он, растирая черноту между пальцами.

17

Кассиан хмуро смотрел на черную маслянистую жижу на моей руке.

— Тебе нужно восстанавливающее зелье, — решил он. — Или хотя бы болеутоляющее, чтобы снять спазм. Иначе ты загнешься, а мне бы этого не хотелось, пока я с тобой не разобрался. У капитана в каюте должно быть что-то подходящее.

— Ты оставишь меня здесь? — я попыталась выпрямиться, но колени предательски дрожали.

— Я быстро. Под мороком меня никто не заметит. А ты сиди тихо. Ты — пассажир, тебя никто не тронет, но лучше, конечно, не высовываться.

Воздух вокруг него подернулся рябью, силуэт смазался, стал прозрачным, и через секунду инквизитор исчез. Только легкий сквозняк от открывшегося и закрывшегося люка подсказал, что я осталась одна.

Я привалилась спиной к деревянному боку ящика, стараясь дышать через раз. Вонь в трюме стояла невыносимая, и каждый вдох отдавался спазмом в желудке. Мое тело продолжало свою мучительную чистку: в висках стучало, все саднило, словно меня натерли наждачкой. Казалось, что с меня живьем сдирают кожу.

Люк наверху скрипнул.

Я вздрогнула, вжимаясь в щель между ящиками. Кассиан? Нет, слишком громко.

В проеме показались ноги в стоптанных сапогах. Потом — широкие штаны и грязные рубахи.

Трое.

Они спустились, размахивая фонарем. Луч света плясал по стенам, по полу... и, конечно же, выхватил меня из полумрака. Спрятаться я просто не смогла бы.

— О, гляди-ка, — присвистнул один из матросов, щербатый детина с красным лицом. — Наша пассажирка. Чего забыла в трюме, краля? Или каюта не по чину?

Он шагнул ко мне, поднимая фонарь выше. Я зажмурилась от яркого света.

— Ей плохо, видать, — пробурчал второй, постарше, с подозрением меня разглядывая. — Выглядит как покойница. Говорю же, баба на корабле — к беде. Да еще и больная. За борт ее надо, пока заразу не разнесла.

— Да погоди ты со своим бортом, — хохотнул третий, самый молодой и наглый. Он облизнул губы, раздевая меня взглядом. — Какая разница, больная или нет? Я в порту не успел пар спустить, шлюхи там больно дорогие.

Типичный ситуативный хищник. Низкий уровень самоконтроля, примитивные инстинкты, помноженные на чувство полной безнаказанности и адреналин. Для него моя беспомощность, моя болезнь, моя грязь — не повод для брезгливости, а сильнейший триггер. Сигнал «можно». Маркер доступности.

Я для него сейчас не человек, даже не враг. Я — «трофей». Бесплатный бонус к рейсу. Одноразовый предмет, удачно подвернувшийся под руку в темном углу, у которого нет прав, нет голоса и нет защитника. «Поматросить и выбросить».

Самое страшное в этом взгляде было то, что приговор уже вынесен. В их картине мира я уже мертва. Вопрос стоял лишь в тайминге и последовательности действий.

Он двинулся вперед, протягивая ко мне руки с черными от грязи ногтями.

— Не трогай, — прохрипела я, пытаясь отползти. — У меня пропуск.

— Плевать мне на твой пропуск, — ухмыльнулся он. — Мы сейчас в море, детка. Сейчас ты пассажирка, а после пары кругов — рыбий корм.

— Ковен вас прикончит, — выдавила я.

Он рассмеялся, схватил меня за лодыжку и рывком подтащил к себе. Я дрыгнула ногой, пытаясь ударить его пяткой в нос, но сил не было совершенно. Он лишь рассмеялся, наваливаясь на меня всем весом. От него разило кислым потом и перегаром.

Внезапно его голову дернуло назад. Раздался тошнотворный хруст, и матрос с удивленным выражением лица отлетел в сторону, врезавшись в ящики.

Кассиан возник из пустоты, сбрасывая невидимость. Он стоял надо мной, и в его руке хищно блестел длинный кинжал — видимо, трофейный.

— Убрал руки, — процедил он ледяным тоном.

— Ах ты ж сука! — взревел щербатый, выхватывая тесак. — У нее охранник! Вали его, парни!

Началась перепалка.

Трюм был тесным, маневрировать было негде. Одно неверное движение и тут начнется полный абзац.

Кассиан двигался быстро, но их было трое. Крик поднял тревогу — сверху, услышав шум драки, уже бежали другие члены экипажа.

— Драка в трюме! — заорали с палубы. — Глуши их!

В открытый люк что-то полетело.

Маленький пузатый пузырек ударился об пол и разбился вдребезги.

— Не дыши! — крикнул Кассиан, закрывая лицо рукавом.

Из осколков повалил густой, едкий желто-зеленый дым. Я сразу поняла, что это. Аналог слезоточивого газа.

Кассиан закашлялся, оседая на одно колено. Кинжал выпал из его руки.

Видимо, на него газ подействовал сильнее — дракон он или нет, но легкие у всех одинаковые. А может, на него эта штука сильнее действует?

Матросы, которые успели задержать дыхание или прикрыться тряпками, двинулись на него, ухмыляясь. Их становилось больше — по трапу спускались еще двое с дубинками.

— Ну все, герой, — прохрипел боцман, выходя вперед. — Сейчас мы из тебя фарш сделаем.

Кассиан поднял голову. Его глаза слезились, лицо покраснело от удушья. Он хмуро огляделся. Посмотрел на матросов, потом на меня — беспомощно вжавшуюся в угол.

А потом его взгляд упал на ящик рядом с ним.

«Берсерк».

Нет. Только не это. Это же чистый яд, концентрация безумия...

Кассиан схватил одну из ампул. Зубами сорвал сургучную печать. И залпом, не раздумывая, опрокинул содержимое в глотку.

Секунда тишины.

А потом он закричал. Это был не человеческий крик — это был рык зверя, вырвавшегося из клетки.

Я с ужасом смотрела, как его тело выгибается дугой, словно ломаясь изнутри. Вены на шее вздулись черными жгутами, мышцы под курткой налились неестественной силой, треща тканью. Он распрямился.

Я увидела его глаза.

Радужки и зрачки исчезли, поглощенные пламенем безумия.

— Твою ма... — начал было щербатый, но договорить не успел.

Кассиан метнулся к нему. Я даже не увидела движения — только смазанный силуэт. Глухой удар — и здоровенный мужик отлетел в другой конец трюма, как тряпичная кукла, снося собой пустые бочки.

Второй матрос попытался ударить Кассиана ножом. Клинок со звоном отскочил от плеча инквизитора, словно он был сделан из камня. Кассиан перехватил руку нападавшего. Просто сжал её. Раздался сухой треск ломающихся костей и вопль, от которого заложило уши.

Он отбрасывал их от ящиков, как котят, а я боялась, что он что-нибудь снесет в таком состоянии.

Это было страшно. Он шел напролом, ломая людей, как сухие ветки. Машина для убийства, у которой отключили тормоза. Сквозь клубы едкого дыма я видела только всполохи алого огня в его глазах и тела, разлетающиеся в стороны.

Через минуту все было кончено.

В трюме повисла звенящая тишина, прерываемая стонами

покалеченных матросов и тяжелым, хриплым дыханием Кассиана.

Он стоял посреди побоища, сжимая и разжимая кулаки. Его грудь ходила ходуном. Он медленно повернул голову в мою сторону.

Алые глаза уставились на меня. В них был голод хищника, который ищет новую цель. Я вжалась в ящики, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он сейчас меня просто не узнает и разорвет, как бешеный Тузик грелку.

Снаружи раздался глухой удар о борт шхуны. Скрежет дерева, топот десятков ног по верхней палубе.

— Абордаж! — заорали наверху. — Всем лежать!

Мы с Кассианом смотрели друг на друга, я не то что шевелиться, я дышать боялась. Через минуту люк распахнулся настежь. Остатки дыма начало вытягивать сквозняком.

В проеме появилась знакомая фигура в черном.

Валиан спрыгнул вниз, мягко приземлившись на пятачок чистого пола.

Он окинул взглядом картину: стонущие тела, меня, скорчившуюся в углу, и Кассиана с горящими глазами, который уже начал разворачиваться к новой угрозе.

Командир теней не сделал ни одного резкого движения. Его руки были пусты и опущены, но я кожей почувствовала, как сгустился воздух вокруг него. Он смотрел другу прямо в пылающие глаза.

— Кассиан, — позвал он тихо, но властно.

Инквизитор моргнул. Замер. Алое пламя в глазах дрогнуло, начало тускнеть, уступая место привычной серо-голубой стали. Плечи опустились, звериный оскал сменился гримасой усталости.

Он сделал глубокий, судорожный вдох, выгоняя остатки боевого безумия из крови.

— Ты опоздал, — прохрипел Кассиан. Голос его был сорван, похож на скрежет камней.

Валиан выдохнул, и давящее напряжение исчезло. Он окинул взглядом живописную кучу тел и покачал головой.

— Я не опоздал, — усмехнулся он, хотя все еще был напряжен. — Я просто дал тебе возможность размяться. Ты был слишком медленным, старик. Пришлось брать их на таран.

Кассиан криво улыбнулся и, пошатнувшись, осел на ближайший ящик.

Вероятно действие «Берсерка» заканчивалось, и теперь, судя по его бледности, наступал откат.

— Забирай груз, — бросил он другу, прикрывая глаза рукой. — И вытащи нас отсюда, пока меня опять не накрыло этой дрянью.

— Берсерк?

— Выбора не было. Тут все битком черной магией, — он покосился на меня с нескрываемым обвинением. — Если бы они хоть до одного ящика добрались, была бы катастрофа.

— Да уж, — хмыкнул друг. — Им повезло, что ты инквизитор, а не боец.

Я бы сам тут все разнес и утопил шхуну.

— Вместе с истинной? — голос Кассиана был насмешливым.

Дракон поморщился, как от зубной боли.

— С твоей бы точно утопил, — он бросил на меня такой взгляд, что стало очевидно, что он готов утопить меня прямо сейчас. И без шхуны.

18

Свежий морской ветер ударил в лицо, как пощечина.

Я жадно хватала ртом воздух, надеясь, что он вытеснит из легких ядовитую вонь трюма, но легче не становилось. Мир вращался, смазывался в пестрое пятно. Меня била крупная дрожь — зубы стучали так, что я боялась прикусить язык.

Кассиан опустил меня на какую-то бухту каната прямо на палубе. Сам он выглядел не лучше: мертвенно-бледный, с бисеринами холодного пота на лбу. Откат от «Берсерка» накрывал его, выкручивая суставы и сжигая силы, но он упрямо держался на ногах.

Вокруг суетились люди в черном — люди Валиана. Они работали молча и слаженно: кто-то вязал уцелевших матросов, кто-то опечатывал люки трюма.

К нам подошел Валиан. Он был спокоен, как удав, только взгляд стал еще тяжелее.

— Мы перегрузим ящики на мой корабль, — сообщил он, глядя на Кассиана. — Шхуну затопим. Концов не найдут. А что с ней?

Он кивнул на меня. Я сидела, обхватив себя руками, и чувствовала, как по подбородку снова течет теплая, липкая гадость. Чистка продолжалась, выжимая из меня жизнь по капле.

— Ей нужна помощь, — хрипло отозвался Кассиан. — Срочно.

— Вижу, — равнодушно бросил Валиан. — Довезем до берега, сдадим в городской лазарет. Если доживет.

— Нет, — Кассиан покачал головой. — В лазарет нельзя. Там сразу поймут, кто она. И добьют. Или сдадут совету.

— И что ты предлагаешь? — Валиан прищурился.

— К тебе, — выдохнул инквизитор.

Повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, перекрыла шум волн.

Валиан медленно, очень медленно повернул голову к другу. Его брови поползли вверх, а лицо исказила гримаса недоверия.

— Ты рехнулся, Кассиан? — тихо спросил он. — Ты хочешь притащить этов мойдом? К моей семье?

— Она не опасна, — быстро сказал Кассиан, хотя сам едва стоял. — Это не болезнь и не проклятие.

— Мне плевать, — отрезал Валиан. — Мой ответ — нет. Я не пущу ее на порог. Пусть подыхает здесь. Это будет милосерднее.

— Она моя истинная. Напомнить, как я помог с твоей?

Дракон промолчал.

Я слушала их спор сквозь вату в ушах. Мне было все равно. Хотелось просто лечь и закрыть глаза, чтобы прекратилась эта бесконечная пытка.

Кассиан шагнул к другу, хватая его за плечо.

— Валиан, послушай. Обычный лекарь ее не вытащит.

— И ты знаешь только одного человека, способного почь, — закончил за него Валиан ледяным тоном. — Мою жену.

— Да — твердо сказал Кассиан. — Валиан, прошу. У меня нет другого выхода. Если она умрет… — он не договорил, но в воздухе повисла мрачная пауза. — Мне больше не к кому пойти.

Валиан замолчал, и тишина эта стала тяжелее свинца. Он сверлил Кассиана немигающим взглядом, а на его скулах ходили желваки — так сжимают челюсти, когда приходится глотать битое стекло. Я видела, как напряглась его шея, как побелели костяшки сжатых кулаков. Его ломало. Буквально выворачивало наизнанку от необходимости выбора между патологической брезгливостью ко мне и долгом перед другом.

Наконец он выругался. Грязно, витиевато, поминая бездну и всех ее демонов.

— Если она хоть косо посмотрит в сторону девочек, — прошипел он, наклоняясь к лицу Кассиана, — я убью ее сам. Медленно. И ты мне не помешаешь.

— Этого не случится, — выдохнул Кассиан.

Валиан с неприязнью посмотрел на меня, потом достал из кармана какой-то черный кристалл.

— Вставайте, — скомандовал он. — И держитесь крепче. Переход будет жестким.

Кассиан рывком поднял меня на ноги. Я повисла на нем, чувствуя, как его самого шатает. Он прижал меня к себе одной рукой, второй схватился за плечо Валиана.

Дракон сжал кристалл.

Мир схлопнулся.

Ощущение было такое, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, но перепутали детали. Желудок подпрыгнул к горлу, в глазах вспыхнули и погасли тысячи искр.

Холодный ветер и запах соли исчезли.

Вместо них пахнуло теплом, воском и выпечкой.

Я открыла глаза.

Мы стояли в просторном холле, залитом мягким золотистым светом магических светильников. Высокие потолки, светлый камень стен, пушистый ковер под ногами. Тишина и покой.

Я моргнула, пытаясь осознать, что мы больше не на корабле и нас не качает волнами.

Где-то в глубине дома послышался быстрый топот маленьких ножек.

— Папа! — звонкий детский голосок разорвал тишину.

В холл выбежала девочка лет трех. Рыжие кудряшки, розовое платье, в руках плюшевый дракон, которого она волочила за хвост. Она затормозила, увидев нас, но страха в ее больших золотых глазах не было ни капли.

Ее взгляд скользнул по мрачному отцу, по мне — грязной, окровавленной, похожей на зомби, — и остановился на инквизиторе.

Лицо девочки озарилось чистым, незамутненным восторгом.

Она бросила дракона и с радостным визгом кинулась к окровавленному, шатающемуся мужчине с безумными глазами:

— Дядя Каси!!!

Я почувствовала, как Кассиан, этот железный инквизитор, только что голыми руками рвавший людей на части, замер, и его лицо приобрело совершенно сладкое выражение.

19

— Господи, Кассиан...

Встревоженный голос прозвучал сверху.

На верхней площадке лестницы стояла женщина. Она выглядела обманчиво хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, которую страшно взять в руки — того и гляди треснет. Тонкая, в длинном домашнем платье глубокого изумрудного цвета. Огненно-рыжие волосы были небрежно заколоты, но у корней предательски пробивался светлый пух — заметно было, что она их красила.

Женщина сбежала по ступеням, мгновенно оценивая обстановку. В ее глазах не было брезгливости, только сосредоточенность опытного лекаря.

— Элара де Крест, — представил мне ее Кассиан. — А это Элеонора Вайс.

— Валиан, забери Миру, — скомандовала она, мягко, но настойчиво отстраняя дочь от инквизитора. — Дяде Кассиану сейчас не до игр.

Девочка, надув губы, послушно отошла к отцу. Элара же подошла к Кассиану, быстро коснулась ладонью его мокрого лба, заглянула в безумные, расширенные зрачки.

— Что на этот раз? — тихо спросила она, и в ее голосе прозвучало искреннее сочувствие.

— Берсерк.

Она покачала головой.

— Ты себя в могилу загонишь.

Затем ее взгляд переместился на меня.

— А с ней что?

— Не знаю, — выдохнул Кассиан, с трудом удерживая меня на весу. — Ей хуже, чем мне.

Элара кивнула, мгновенно переключаясь в рабочий режим.

— В мастерскую. Живо. Я подготовлю стол.

Мастерская Элары напоминала операционную, скрещенную с уютным кабинетом алхимика. Стеллажи с книгами, шкафы со склянками, пучки трав под потолком и огромный дубовый стол посередине, заваленный инструментами.

Кассиан сгрузил меня на софу у стены и вышел. Стоило мне принять горизонтальное положение, как мир снова перевернулся.

— Мне плохо... — просипела я, чувствуя знакомый спазм.

Элара среагировала мгновенно. Она подхватила металлический таз и подставила его к краю кушетки.

Вовремя.

Меня снова вырвало той самой черной, маслянистой дрянью. Горло обожгло, из глаз брызнули слезы. Я согнулась пополам, хватая ртом воздух.

Элара не поморщилась. Она деловито вытерла мне лицо влажным полотенцем, а затем взяла стеклянную лопатку и зачерпнула немного черной субстанции из таза.

Движения у нее были скупые, отточенные. Как у криминалиста, собирающего образцы биологических жидкостей на месте преступления.

Она поднесла образец к свету лампы, разглядывая его с профессиональным интересом.

— Странно, — пробормотала она. — Текстура вязкая, распадается на фракции... И этот запах. Очень знакомо.

— Наверное, знакомо, — слабо усмехнулась я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. — Это же рвота.

Женщина пропустила мою насмешку мимо ушей, продолжая что-то бормотать себе под нос и позвякивать инструментами.

Прошло какое-то время. Минуты тянулись, как густая патока. Я лежала на жесткой софе у стены, тяжело дыша, и смотрела в потолок, который начал медленно вращаться. В груди пекло, словно туда залили раскаленный свинец. Мне казалось, что сердце вот-вот остановится. Они не помогут. Слишком поздно. Я просто умру здесь, так и не поняв, зачем мне дали этот второй шанс.

— Я долго пила зелье, — тихо сказала я, нарушая тишину. Голос звучал глухо, будто из бочки. — Чтобы работать с черной магией.

Элара резко повернулась ко мне, в ее глазах мелькнул острый интерес:

— Что за зелье?

Ответить я не успела.

В дверь мастерской коротко, требовательно постучали, и тут же вошли.

На пороге стояла старуха.

Маленькая, сгорбленная, напоминающая сушеный гриб. Ее лицо было похоже на печеное яблоко — сплошная сетка морщин, из которой торчал острый нос и цепкие, внимательные, совершенно птичьи выцветшие глаза. Седые волосы торчали во все стороны, словно она только что слезла с метлы.

Она сильно хромала, опираясь на сучковатую палку, а ее узловатые пальцы, унизанные старыми кольцами, мелко тряслись.

Старуха обвела мастерскую быстрым взглядом, задержалась на мне, удивленно вздернув одну кустистую бровь, и повернулась к Эларе.

— Энн! — проскрипела она голосом, похожим на звук несмазанной телеги. — Ты совсем страх потеряла, девка? Почему парень в коридоре до сих пор без микстуры?

Энн? Почему Энн? В голове вяло шевельнулась мысль, что это, должно быть, домашнее прозвище или второе имя. Деталь к портрету, которую нужно запомнить. Если выживу.

— Марта, я занята, — не оборачиваясь, ответила хозяйка, смешивая что-то в мензурке. — У меня тут черная ведьма, которая, судя по всему, умирает от отравления.

— Занята она! — возмутилась старуха, ковыляя к столу. — Бедного мальчика там корежит волнами! Его трясет, как осиновый лист. Ты же знаешь, для драконов этот ваш «Берсерк» втройне хуже, чем для простолюдинов. У него сердце может не выдержать!

В этот момент в проеме двери показался Кассиан. Он был бледен как смерть, держался за косяк, чтобы не упасть, а по его виску катилась капля пота. Рубашка прилипла к телу, дыхание было тяжелым и прерывистым.

— Элара... — прохрипел он. — Как она?

Марта резко повернулась к нему, потом снова ко мне. Она потянула носом воздух, шумно втягивая запахи мастерской — рвоты, трав, моей крови.

— Тьфу ты! — она фыркнула и повернулась к хозяйке дома. — Энн, ты совсем нюх потеряла со своими опытами? Какая же это черная ведьма? — Она ткнула в мою сторону скрюченным трясущимся пальцем, словно вынося обвинительный приговор: — От нее же за версту разит моим эликсиром ложной сути!

Элара медленно опустила руку. Стеклянная палочка звякнула о край чаши. Она смотрела на меня так, словно я вдруг отрастила вторую голову или превратилась в дракона прямо на её софе.

Кассиан же застыл, словно его парализовало. Я видела, как расширились его вертикальные зрачки, пожирая радужку, превращая глаза в два бездонных колодца тьмы.

— Ложной… сути? — тихо повторил он название элексира, которое Элеонора называла зельем «Мимикрия».

20

Старуха подошла ко мне вплотную.

— Как долго? — Марта нависла надо мной,опираясь на свою сучковатую палку. Её выцветшие глаза буравили меня с цепкостью опытного дознавателя. — Как долго ты принимала эту дрянь, девочка?

Я попыталась пожать плечами, но даже это движение отозвалось вспышкой боли в позвоночнике.

— Не знаю... — прошептала я.

Память Элеоноры, потревоженная вопросом, отозвалась неохотно, словно я пыталась разглядеть что-то сквозь густой, вязкий туман. Образы были размытыми, но пугающе однообразными.

День за днем. Неделя за неделей.

Череда одинаковых серых утр. Дрожащие руки, откупоривающие флакон. Горький, вяжущий вкус на языке. Привычный спазм в желудке. А затем — холодная тяжесть, разливающаяся по венам, маскирующая мою — то есть её — пустоту.

— Очень долго, — выдохнула я. — Каждое утро.

Марта тяжело вздохнула, и этот звук был похож на скрежет ржавых петель. Она покачала головой, глядя на меня не то с жалостью, не то как на умалишенную.

— Ты совсем безголовая? — проскрипела она. — Эликсир Ложной Сути создавался для шпионов! Для разовых дел! Выпил, проник в стан врага, переждал