Даурания Торн
Ведьма из Подмосковья. «Тридесятая улица, дом 1.» Книга 3: «Дверь, которая не закрылась.»

Ведьма из Подмосковья.

«Тридесятая улица, дом 1.»

Книга 3: «Дверь, которая не закрылась.»

аннотация

Она надеялась, что дверь закрылась. Но та лишь притворилась спящей.

Алиса думала, что самое страшное позади. Но дверь, которую они закрыли, лишь затаилась. В подполе Дома она находит дневник бабушки и узнаёт: их род связан с той, кого называют Миражей. Та ждала её триста лет — не чтобы отомстить, а чтобы попросить.

По ночам в доме кто-то шепчет, из тумана возвращаются потерянные, а в лесу появляются следы, которые не мог оставить ни один зверь. Когда Сев с севера называет Алёну сестрой, Алиса понимает: дверь уже ищет её. И не только её.

Помощь людям, смех и слёзы, дом, который умеет ждать, и новая загадка — третья книга серии, где любовь сильнее тьмы, но тьма не сдаётся.

«Тридесятая улица, дом 1: Дверь, которая не закрылась» — третья книга серии, в которой помощь людям всё так же важна, но цена ошибки становится выше, а любовь и тоска сплетаются в один узел. Здесь будут слёзы, смех, страхи и надежда. И, конечно, новая загадка, которую Алиса распутает лишь к самому концу.

Оглавление третьей книги

Глава 1. В которой Серафима говорит загадками, а Алиса понимает, что дом — это не только стены

Глава 2. В которой Миража говорит условие, а наверху уже ждёт беда

Глава 3. В которой возвращение пахнет дымом, а в городе останавливаются часы

Глава 4. В которой господин Усач оказывается не жуком, а дом учится плакать

Глава 5. В которой земля не может успокоиться, а из тумана выходит та, кого забыли

Глава 6. В которой глаза в сарае оказываются не просто глазами, а туман расстаётся со своим пленником

Глава 7. В которой сны становятся дверьми, а следы у гати ведут к тому, что не должно ходить

Глава 8. В которой следы у гати приводят к ночному гостю, а Буся слышит, как плачет земля

Глава 9. В которой Москва пахнет чужим воском, а старые вещи вспоминают хозяев

Глава 10. В которой по пути к кладбищу встречается старая обида, а Буся чуть не становится домом для бездомного духа

Глава 11. В которой знахарь говорит о двери, а ночью на кладбище просыпается то, что не должно просыпаться

Глава 12. В которой след у порога оказывается не просто следом, а ночной гость оставляет после себя немой вопрос

Глава 13. В которой подпол заговаривает голосом бабушки, а Алиса узнаёт, что её прошлое было не тем, чем казалось

Глава 14. В которой старый гребень путает отражения, а Алиса читает дневник, от которого стынет кровь

Глава 15. В которой у Старой гати находят девочку, а знахарь говорит о том, что нельзя забывать

Глава 16. В которой знахарь говорит о трёх ударах, а Алиса понимает, что цена — не только её

Глава 17. В которой чёрное новолуние вступает в силу, а дверь оказывается не той, что все ожидали

Глава 18. В которой дом становится весёлым, а подпол перестаёт быть страшным

Глава 19. В которой старая кукла ищет дом, а Москва подкидывает неожиданную встречу

Глава 20. В которой Уголёк пугает сам себя, а старый дом просит о помощи

Глава 21. В которой Алёна вспоминает, а Алиса понимает, что семья — это не только кровь

Глава 22. В которой Тёпа вспоминает, кто он, а гость из деревни просит невозможного

Глава 23. В которой подпол открывает забытую комнату, а голос из книг просит вернуть то, что было стёрто

Глава 24. В которой приходит тот, кто называет себя братом, а сумка пахнет северным туманом

Глава 25. В которой дорога к Старой гати приводит к чужому порогу, а правда оказывается с двойным дном

Глава 26. В которой колыбель качается сама, а благословение приходит с опозданием

Глава 27. В которой у Степаниды в огороде вырастает не то, что сажали, а в доме заводится существо, обожающее кашу

Глава 28. В которой в дом приходят с мокрой куклой, а уходит — с лёгким сердцем

Глава 29. В которой лампа с берега не просто светит, а зовёт в темноту, и отряд узнаёт, что у воды долгая память

Глава 30. В которой дом лесника становится прозрачным, а Миража плачет последними слезами

Глава 31. В которой Алиса видит ту, что ждала триста лет, и понимает: прощение — это тоже дверь

Глава 32. В которой возвращение приносит письма, а в доме обнаруживается гостья с чужой памятью

Глава 33. В которой Миража оставляет последнее слово, а дом находит новую дверь

Глава 1. В которой Серафима говорит загадками, а Алиса понимает, что дом — это не только стены

Рассвет наступил неожиданно, как будто кто-то невидимый резко отдёрнул полог ночи. Солнце ещё пряталось за лесом, но небо уже налилось тем особым, зелёно-золотым светом, какой бывает только в мае, когда земля, умытая росой, дышит полной грудью. Птицы, ещё сонные, пробовали голоса — робко, неуверенно, будто проверяя, не рано ли. Где-то у кромки леса прошёл лёгкий ветер, и листья осин отозвались дрожью, словно по ним пробежали невидимые пальцы.

Алиса стояла у калитки, глядя на дом. Она не спала уже вторую ночь, но усталость не чувствовалась — тело было лёгким, как после долгого сна, и только в груди, где-то под сердцем, тихо пульсировало то, что она теперь называла про себя «знанием». Это знание пришло не из книг и не от Заряны. Оно просыпалось вместе с домом, вместе с землёй, вместе с перстнем, что сидел на её пальце и слабо, но упрямо светился в полумраке.

— Ты так и будешь стоять? — раздался голос за спиной.

Алиса обернулась. Мирон сидел на крыльце, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на неё своими янтарными глазами, в которых отражался разгорающийся рассвет.

— Думаю, — ответила она.

— О чём?

— О том, что Серафима явилась не просто так. Если она пришла, значит, до главного — один шаг. И этот шаг — вниз.

— В подпол, — кот не спрашивал, а уточнял.

— В подпол, — кивнула Алиса. — Туда, где семя. Туда, где корни Миражи оплели землю. Туда, где начинается всё, что было до нас.

Мирон помолчал, потом спрыгнул с крыльца и подошёл к ней. Его походка была мягкой, но в ней сквозила собранность бойца, который знает, что бой уже начался, даже если враг ещё не показался.

— Ты боишься? — спросил он.

— Боюсь, — честно ответила Алиса.

— Хорошо, — неожиданно сказал кот. — Страх — это не слабость, если он не мешает думать. А тебе он, я вижу, не мешает.

— Просто я уже поняла: бояться и не делать — вот что по-настоящему страшно.

Мирон фыркнул — то ли соглашаясь, то ли просто отмахиваясь от её слов, но хвост его при этом тронул её ногу, как будто он так выражал поддержку.

Из дома вышла Заряна. Она была одета в тот же тёмный плащ, что и вчера, но теперь в её руках была не книга, а маленький глиняный светильник, из которого поднимался тонкий, голубоватый дымок. За ней, зевая, выбежала Буся и тут же принялась ловить хвостом солнечные блики, которые плясали на траве. Перышко, сидевший у забора, проводил её ленивым взглядом, но не двинулся с места.

— Мы готовы? — спросила Алиса.

— Не совсем, — Заряна покачала головой. — Сначала нужно поговорить с Серафимой. Она ждёт.

И правда: у старого дуба, что рос на краю поляны, стояла та самая женщина, которую Алиса видела лишь однажды — и которую, как ей тогда казалось, уже не увидит никогда. Серафима не изменилась: то же чистое лицо, тот же ситцевый платок, те же стоптанные туфли. Только теперь она не была призраком. Она стояла на земле, и от неё шло тепло, как от живой.

Алиса подошла. Ей хотелось задать сотню вопросов, но губы не слушались. А Серафима просто смотрела на неё, и в этом взгляде было столько всего, что слова казались лишними.

— Ну, здравствуй, девочка, — произнесла она наконец, и голос её был таким же, каким Алиса его запомнила: тёплым, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много работал и мало спал. — Ты выросла.

— Вы умерли, — вырвалось у Алисы, и она тут же пожалела о сказанном.

— Умерла, — Серафима кивнула. — Но не ушла. Видишь ли, такие, как я, не уходят сразу. Мы остаёмся в доме, в земле, в памяти. А иногда — если очень нужно — возвращаемся на час-другой, чтобы сказать то, что не успели.

— И что вы хотите сказать?

— Что ты справилась, — Серафима сделала шаг навстречу и взяла Алису за руку. Ладонь её была тёплой, как нагретый солнцем камень. — Ты прошла через Навь, через Пустошь, через разломы. Ты сберегла дом. Ты не отдала перстень. Ты не предала тех, кто тебе доверился. Я знала, что не ошиблась, когда вложила в твою руку ту свечу.

— Но всё только начинается, — Алиса не отвела взгляда.

— Начинается, — согласилась Серафима. — И конца у этой дороги нет. Но есть перекрёсток, на котором ты стоишь. И от того, куда ты шагнёшь, зависит, устоит ли дом.

— Что за перекрёсток?

— Ты поймёшь, когда увидишь дверь. Ту самую, что не закрылась. Она не в подполе, не в подвале, не в ином мире. Она — в каждом из вас. И чтобы её закрыть, нужно спуститься вниз не за тем, чтобы уничтожить семя, а за тем, чтобы его принять.

— Принять? — Алиса нахмурилась. — Вы говорите о том, что семя нельзя уничтожить?

— Можно. Но только тем, кто не боится потерять. А терять придётся много. Возможно, даже больше, чем ты можешь представить.

Она отпустила руку Алисы и обвела взглядом всех, кто стоял за её спиной: Мирона, Заряну, Бусю, Перышко.

— Каждый из вас в этом доме не случайно. И каждый из вас однажды уже стоял у той двери. Кто-то прошёл, кто-то остался, кто-то убежал. Но все помнят.

Буся, не выдержав, выскочила вперёд:

— А я? Я тоже помню?

— Ты — больше всех, — Серафима улыбнулась. — Просто прячешь глубоко, чтобы не было больно.

Буся притихла, и её уши опустились.

— А что будет, если мы не пойдём? — спросила Заряна.

— Тогда дверь останется открытой, — просто ответила Серафима. — И однажды в неё войдёт то, что уже давно ждёт на пороге.

— Миража, — произнёс Мирон.

— Миража, — кивнула Серафима. — Или тот, кто станет ею. Тот, кто носил перстень, — она выразительно посмотрела на Алису, — должен решить.

— Я решу, — Алиса сжала перстень. — Но я не хочу решать одна.

— А ты и не одна, — Серафима снова улыбнулась. — Посмотри вокруг.

Алиса оглянулась. Мирон стоял у её ног, напряжённый, как перед боем. Заряна, бледная, но спокойная, держала светильник. Буся, уже оправившись от растерянности, прижималась к Перышко, который расправил крылья, будто готовился взлететь. Андрон, вышедший на крыльцо, кутался в старый плед, но в его глазах не было страха — только решимость.

— Идите, — сказала Серафима. — У вас есть всё, что нужно. А я... я подожду. И если что — буду рядом.

Она начала таять, как утренний туман, и через мгновение на её месте остался лишь едва заметный след на траве.

— Ну что, — Алиса повернулась к дому, — кажется, нас ждут внизу.

— Я первым, — Перышко шагнул к дверям.

— Нет, — Андрон преградил ему путь. — Первым пойду я. Дом знает меня. Подпол знает меня. И я... я должен.

— Ты уверен? — Заряна мягко коснулась его плеча.

— Уверен, — он кивнул. — Я носил перстень. Я знаю, что там, внизу. И я знаю, как идти, чтобы не разбудить раньше времени.

— Тогда веди, — согласилась Алиса.

Они вошли в дом. В горнице было тихо, но не пусто: в каждом углу, в каждой щели, в каждом пучке сухих трав под потолком ощущалось чьё-то незримое присутствие. Дом слушал.

Андрон подошёл к люку в углу, откинул половик и взялся за кольцо. Люк поддался с тихим, но глубоким скрипом, будто вздохнул.

— Спускаемся по одному, — предупредил он. — Никто ничего не трогает. Даже если покажется, что это просто корень. Здесь всё — часть её.

Первым исчез в темноте он сам. За ним — Заряна со светильником. Потом Перышко, который сложил крылья, чтобы пролезть в узкий лаз. Мирон, посадив Бусю на спину, спрыгнул следом. Последней — Алиса.

Она уже взялась за лестницу, когда услышала за спиной голос Прохорова. Обернулась. Тот стоял у порога, заложив руки за спину, и смотрел на неё со странной смесью тревоги и любопытства.

— Ты всё-таки идёшь, — произнёс он.

— Иду.

— Я бы сказал: «не ходи», — он склонил голову набок. — Но ты ведь не послушаешь.

— Не послушаю.

— Тогда хотя бы запомни: то, что ты увидишь внизу, не всегда правда. Но и не всегда ложь. И главное — не позволяй ей коснуться твоего сердца. Она умеет превращать любовь в тоску, а тоску — в корни.

— Спасибо, — Алиса усмехнулась. — Впервые от тебя полезный совет.

— Просто я не хочу, чтобы ты умерла, не отдав долг, — Прохоров отступил в тень. — А долг у тебя, уж поверь, есть.

И дверь за Алисой закрылась.

В подполе было темно, но не так, как бывает в обычных подвалах, где тьма стоит плотно и глухо. Здесь тьма шевелилась. Она дышала, как большой зверь, и от этого дыхания огонёк в светильнике Заряны то вспыхивал, то сжимался в крошечную точку.

Корни, о которых говорил Андрон, были везде: на потолке, на стенах, на полу. Они не просто оплетали дом — они, казалось, были его продолжением, его нервами, его памятью. И в них, если приглядеться, можно было различить слабое, едва заметное свечение, как будто внутри текла не вода, а свет.

— Это она, — прошептал Андрон. — Миража. Она в каждом корне.

— А где само семя? — спросила Алиса.

— Внизу. В самой глубине. Там, где корни сходятся в узел.

Они двинулись вперёд. Проход был узким, и идти приходилось гуськом, но чем глубже они спускались, тем шире становился ход, тем светлее — но не от огня, а от того самого корневого свечения.

Буся, сидевшая на спине Мирона, вдруг тихо произнесла:

— Здесь красиво. И грустно. Как будто дом вспоминает тех, кого любил.

— Так и есть, — отозвалась Заряна. — Подпол — это память дома. Здесь оседает всё, что не смогло уйти.

— А что не смогло уйти у тебя? — спросила Буся.

Заряна не ответила, но её рука, державшая светильник, дрогнула.

Вскоре ход вывел их в круглую залу. Стены её были сплошь из корней, которые сплетались в причудливые узоры, а в центре, на небольшом возвышении, лежало то, ради чего они пришли.

Семя.

Оно было не таким, каким его представляла Алиса. Не маленьким зерном, не чёрной горошиной. Это был клубок размером с голову ребёнка, сплетённый из тонких, полупрозрачных нитей, которые непрерывно шевелились, как змеи. Внутри клубка что-то билось — мерно, глухо, как сердце спящей земли. И от него исходило не тепло и не холод, а то странное, тягучее чувство, какое бывает, когда смотришь в тёмную воду и не видишь дна.

— Вот оно, — выдохнул Андрон. — Семя Миражи.

— Оно... живое, — прошептала Буся, прижимаясь к Мирону.

— Живее нас, — ответил тот. — И старше.

Алиса сделала шаг вперёд. Перстень на её пальце вспыхнул, и клубок, словно почувствовав, замер. Все его нити, ещё секунду назад шевелившиеся, застыли, как перед броском.

— Он знает, что мы здесь, — тихо произнесла Заряна. — И он ждёт.

— Чего? — спросила Алиса.

— Хозяйку, — из клубка донёсся голос. Не злой, не страшный, а усталый, как будто говорившая только что проснулась от долгого сна. — Я ждала ту, что наденет перстень. И ты пришла.

Из клубка начала подниматься фигура. Прозрачная, сотканная из тех же нитей, но с ясными, человеческими очертаниями. Женщина. Высокая, с длинными волосами, в которых, как капли росы, светились крошечные огоньки. Лицо её было прекрасным и страшным одновременно — не потому, что уродливо, а потому, что на нём не было ничего человеческого. Только покой. И ожидание.

— Здравствуй, Миража, — произнесла Алиса.

— Здравствуй, девятая, — ответила женщина. — Наконец-то.

И зала наполнилась светом.

Конец первой главы.

В следующей главе: Миража раскроет Алисе истинную цену закрытия двери, а отряд поймёт, что спуск вниз был лишь началом. Тем временем наверху, в доме, Прохоров найдёт то, что не должен был находить.

Глава 2. В которой Миража говорит условие, а наверху уже ждёт беда

Свет в подземной зале дрожал, как пламя свечи на сквозняке, и в этом дрожащем свете Миража казалась то живой, то сотканной из тумана. Её длинные волосы, светившиеся изнутри, медленно колыхались, хотя воздуха внизу не было; а глаза — два глубоких, тёмных омута — смотрели на Алису с тем особым выражением, в котором не было ни враждебности, ни тепла. Только древнее, всезнающее терпение.

— Наконец-то, — повторила она, и голос её прозвучал не в ушах, а где-то внутри, под сердцем. — Я знала, что однажды придёт девятая. Та, что замкнёт круг.

— Я не собираюсь ничего замыкать, — Алиса выпрямилась, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пришла, чтобы закрыть дверь. Ту, что ты оставила открытой.

— Дверь, — Миража растянула губы в улыбке, и от этой улыбки у Алисы похолодело в груди. — Ты говоришь так, будто дверь — это просто дверь. Но дверь — это не дерево и не камень. Дверь — это то, что внутри тебя. И закрыть её может только тот, кто откроет.

— Загадки, — проворчал Мирон, выходя вперёд и заслоняя собой Бусю. — Она опять говорит загадками. Может, сразу к делу? Что тебе нужно?

Миража перевела взгляд на кота, и в её глазах что-то блеснуло — не гнев, не насмешка, а скорее любопытство, какое бывает у кошки, увидевшей незнакомого зверя.

— Мне нужно, чтобы вы помогли, — произнесла она просто.

Все переглянулись. Перышко, стоявший у стены, сжал крылья. Андрон, державшийся позади, переступил с ноги на ногу.

— Помогли? — переспросила Заряна, и в её голосе прозвучало недоверие. — После всего, что ты сделала?

— Я не делала, — Миража качнула головой, и по её волосам пробежали светящиеся искры. — Я лишь оставила семя. А вы, люди, сами вырастили его. Своими страхами, своими ссорами, своим горем. Семя питается тем, что вы прячете. И за триста лет оно накопило столько, что проросло сквозь все защиты. Теперь оно — не моё. Оно — ваше.

— Что ты хочешь этим сказать? — Алиса нахмурилась.

— Семя уже не подчиняется мне, — в голосе Миражи впервые мелькнуло что-то похожее на усталость. — Оно стало самостоятельным. И оно ищет не меня — оно ищет выход. Если оно вырвется, то затопит всю округу. И тогда не будет ни дома, ни леса, ни людей, что приходят к тебе за помощью.

— Почему ты говоришь нам это? — спросила Заряна.

— Потому что вы — моя последняя надежда, — Миража опустила глаза, и на мгновение в ней проступило что-то человеческое, хрупкое. — Я хочу, чтобы вы помогли мне усмирить его. А для этого нужно помочь тем, кого оно уже коснулось.

— Каким образом?

— Семя пускает корни не только в землю, но и в души. Оно притягивает к себе людские беды, как громоотвод — молнии. Но молнии эти не сгорают. Они оседают здесь, в подполе, и кормят семя. Чтобы ослабить его, нужно вырвать эти корни. А для этого — помочь тем, чьи беды его питают.

— Ты предлагаешь нам стать... кем? — Андрон выступил вперёд, и в его голосе зазвучала обида. — Мы и так помогаем! Всем, кто приходит!

— Вы помогаете, — согласилась Миража. — Но есть те, кто не может прийти. Их беды сидят глубоко, и они не знают, что их можно вытащить. Семя нашло их. И если вы не поможете им в течение трёх дней, они умрут. А вместе с ними погибнет и часть этого дома.

— Что за люди? — спросила Алиса.

— Их трое. Первый — в деревне, что за Горелым лугом. Второй — в городе, в старой квартире. Третий... — Миража помедлила, — третий ближе, чем вы думаете.

— Ты можешь сказать точнее?

— Нет. Вы должны почувствовать. Вы уже чувствуете, просто не придаёте значения. Идите наверх, и вы поймёте. А я.. — она начала таять, и фигура её стала прозрачной, — я подожду. Но недолго.

Свет в зале стал гаснуть. Корни, оплетавшие стены, зашевелились, но уже не грозно, а как будто устало.

— Уходим, — скомандовала Алиса. — Нужно возвращаться.

Они поднялись по лестнице и вышли в горницу. Дом встретил их прохладой и полумраком. Окна были закрыты ставнями, но сквозь щели пробивался серый, пасмурный свет — наверное, уже наступило утро.

Прохоров сидел за столом и чистил нож, которым, как он утверждал, «можно резать даже сны». Увидев отряд, он поднял голову и прищурился.

— Вы живы, — констатировал он. — Значит, она не убила вас.

— Она просила о помощи, — Алиса села на лавку, не обращая внимания на его иронию. — Семя, оказывается, не просто в земле. Оно пустило корни в троих людей. Мы должны их спасти.

— А я тебе говорил, — Прохоров отложил нож. — Миража всегда приходит с чужими бедами.

— Ты знаешь, кто эти трое? — спросила Заряна.

— Нет. Но могу узнать. — Он поднялся и направился к двери. — И, кстати, наверху, у калитки, уже минут двадцать стоит женщина. По-моему, с ней что-то не так.

Алиса и остальные переглянулись и вышли на крыльцо.

У калитки действительно стояла женщина. Она была немолода, но и не стара — лет сорока пяти, с русой косой, перекинутой через плечо, и бледным, осунувшимся лицом. Одета в простое платье и старый плащ, на ногах — резиновые сапоги, с которых ещё капала грязь. В руках она сжимала узелок, а взгляд её был таким, будто она видела что-то, чего не видели другие.

— Вы ведьма? — спросила она, как только Алиса подошла.

— Я Алиса. Проходите. Что случилось?

Женщина прошла в дом, села на предложенный стул, но узелок так и не выпустила. Пальцы её подрагивали.

— Меня зовут Валентина, — начала она. — Я из деревни Ключи. Это за Горелым лугом. Три дня назад у меня... началось.

Она развязала узелок. Внутри лежала маленькая глиняная фигурка — птица, свёрнутая из обожжённой глины, но не простая: её крылья были сложены так, будто птица падала. И от фигурки шёл едва заметный запах дыма.

— Это я нашла на пороге, — пояснила Валентина. — И с тех пор в доме по ночам кто-то ходит. Я слышу шаги, но никого нет. И ещё... — она запнулась, — у меня пропадают вещи. Не просто теряются, а исчезают. Ложки, носки, даже фотографии. Как будто кто-то их забирает.

— И что в этом необычного? — не удержался Андрон. — У нас тоже носки пропадают. Буся виновата.

— Я не беру носки! — возмутилась Буся. — Я только дегустирую!

— Тише, — Алиса подняла руку. — Продолжайте, Валентина.

— Вчера пропала моя дочь, — голос женщины сорвался. — Точнее, не дочь, а её... — она замолчала, подбирая слово, — её тень.

В горнице стало тихо. Мирон, лежавший у печи, поднял голову.

— Что значит — тень? — спросила Алиса.

— Она вышла из комнаты, а тень осталась на стене. Как нарисованная. А сама дочь... она теперь без тени. И с каждым днём становится всё бледнее. Я боюсь, что она исчезнет совсем.

Валентина заплакала — тихо, беззвучно, и Буся, не выдержав, подошла и положила лапку ей на колено.

— Не плачьте, — сказала она. — Мы найдём вашу тень. У меня тоже однажды пропадала. Правда, потом оказалось, что она просто спряталась в малиннике, но суть та же.

Валентина, всхлипнув, вытерла глаза.

— Это связано с фигуркой? — спросила Алиса, осторожно беря птицу в руки. Та была холодной и, как ей показалось, едва заметно вибрировала.

— Я думаю, да, — кивнула женщина. — Мне её подкинули. Кто-то чужой. Но я никому не делала зла.

— Значит, это семя, — тихо произнесла Заряна, подходя ближе. — Оно тянется к тем, кто рядом с домом. Или к тем, кто слаб.

— Мы поможем, — Алиса сжала фигурку. — Но нужно действовать быстро. Сначала — в вашу деревню. Покажем, как вернуть тень.

— А потом? — спросил Андрон.

— Потом — искать второго человека. Того, что в городе. — Алиса повернулась к Прохорову, который всё это время стоял у двери. — Ты говорил, что узнаешь. Узнавай.

— Уже, — Прохоров вытащил из рукава маленький амулет и подбросил его в воздух. — Через час доложу.

Он вышел, а отряд начал собираться. Буся, воодушевлённая, бегала по дому и собирала «всё нужное для спасения теней» — то есть горсть сушёной мяты, моток красных ниток и старый веник.

— Это для ритуала? — скептически спросил Мирон.

— Нет, это для настроения, — ответила Буся. — С веником я чувствую себя увереннее.

— Логично, — хмыкнул кот. — Особенно если нужно замести следы.

Сборы были недолгими. Андрон остался дома — «хранить очаг и присматривать за Прохоровым, если вернётся». Заряна, Мирон, Буся, Перышко и Алиса отправились в Ключи.

Дорога шла через Горелый луг — то самое место, о котором упоминала Миража. Луг был чёрным от старой гари, но кое-где уже пробивалась свежая трава. Алиса чувствовала, как перстень на пальце становится всё теплее по мере приближения к деревне, и это было дурным знаком.

— Оно близко, — прошептала она. — Семя. Оно знает, что мы идём.

— Пусть знает, — Мирон оскалился. — Мы тоже знаем, что оно рядом.

Ключи оказались небольшой деревней, приютившейся между двумя оврагами. Дом Валентины стоял на отшибе, и, едва отряд подошёл к нему, Алиса увидела: из-под забора, из-под крыльца, из каждой щели тянутся тонкие, полупрозрачные нити — те самые, что она видела в подполе. Они не светились, но были заметны в пасмурном свете, как паутина.

— Она уже здесь, — выдохнула Буся, прижимаясь к Мирону.

— Значит, мы успели, — ответила Алиса и решительно толкнула калитку.

В доме пахло сыростью и печалью. На стене, в гостиной, висела тень девочки — совсем недавно здесь стояла живая, а теперь лишь тёмный силуэт, застывший в испуганном жесте. Валентина, увидев это, снова заплакала.

— Где ваша дочь? — спросила Заряна.

— В комнате, — всхлипнула женщина. — Лежит, не встаёт.

Алиса прошла в комнату. На кровати, укрытая одеялом, лежала девочка лет десяти. Она была бледна, почти прозрачна, и дышала так тихо, что, если не приглядываться, можно было не заметить.

— Тень нужно вернуть, — сказала Заряна. — Но сначала — сжечь фигурку. Это она держит разрыв.

Алиса кивнула и, достав фигурку, вышла во двор. Там, на открытом месте, развела небольшой огонь из полыни и щепок. Фигурка не хотела гореть: пламя лизало глину, но та лишь чернела, не рассыпаясь. Тогда Алиса прочитала заговор, и фигурка взорвалась мелким крошевом, из которого вылетела чёрная нить и, извиваясь, потянулась к дому.

— Лови! — крикнул Мирон, прыгая за нитью.

Но Буся уже бежала в дом, к комнате девочки. Она встала между стеной с тенью и кроватью, раскинула лапки и запела. Песня была тихой, но в ней звенела такая сила, что тень на стене дрогнула и начала отлипать.

— Иди, — шептала Буся. — Иди, не бойся.

И тень, оторвавшись от стены, поплыла по воздуху, к кровати, к девочке. Накрыла её, слилась с ней, и девочка, вздрогнув, открыла глаза.

— Мама? — позвала она.

Валентина, вбежавшая в комнату, бросилась к дочери. Алиса, стоя в дверях, выдохнула.

— Первый спасён, — произнесла она.

— Значит, осталось двое, — отозвалась Заряна.

А за окном, над лугом, уже сгущались тучи, и где-то далеко, в городе, в старой квартире, начиналась новая беда.

Конец второй главы.

В следующей главе: отряд возвращается на Тридесятую улицу, где Прохоров сообщает о втором человеке, нуждающемся в помощи. Им оказывается старик, чьи часы остановились в один и тот же час, а квартира наполнилась чужими тенями. Буся узнаёт, что значит «слышать время».

Глава 3. В которой возвращение пахнет дымом, а в городе останавливаются часы

Обратная дорога через Горелый луг вышла не такой, как утренняя. Небо, ещё недавно просто пасмурное, налилось тяжёлой, свинцовой синевой, и в воздухе запахло не то дождём, не то гарью. Трава под ногами, та самая молодая зелень, что ещё утром весело пробивалась сквозь чёрную землю, теперь полегла, будто кто-то прошёл по ней огромным невидимым катком. Алиса то и дело оглядывалась: ей казалось, что за ними следят. Не люди, не звери — что-то другое, бесформенное, как тень на периферии зрения.

— Перестань, — негромко сказал Мирон, шагавший рядом. — Чем больше ты оглядываешься, тем сильнее оно становится.

— Оно? — Алиса перевела на него взгляд.

— Ну, то, что ты чувствуешь. — Кот повёл ушами. — У страха есть свой запах. И оно его слышит за версту.

— А у меня есть страх? — подала голос Буся, семенившая рядом с Перышко.

— У тебя — нет. У тебя сплошное любопытство, — беззлобно отозвался Мирон. — Это хуже.

— Любопытство — не страх. Любопытство — двигатель.

— Двигатель в данном случае может завести нас в такие дебри, что потом не выберемся.

— Но мы же всегда выбираемся, — Буся улыбнулась, и от этой улыбки, от этого простого, беззаботного заявления, даже тяжёлый воздух стал будто легче.

Заряна, шедшая впереди, вдруг остановилась и подняла руку.

— Тише, — произнесла она, вглядываясь в просвет между деревьями. — Там, впереди, кто-то есть.

Отряд замер. Алиса прищурилась, но ничего, кроме колышущихся ветвей, не увидела. Однако огарок в её кармане, всю дорогу спокойный, вдруг потеплел, заставив вздрогнуть.

— Это не человек, — тихо сказал Перышко, разворачивая крылья, будто готовился взлететь. — И не дух. Что-то между.

— Сколько их? — спросила Алиса.

— Одно. И оно ждёт.

— Тогда подойдём, — Алиса сжала перстень и сделала шаг вперёд.

Существо оказалось небольшим, с лохматую собаку, но совершенно чёрным, как мокрая зола. Оно сидело на поваленном стволе и не двигалось, только грудь его тяжело вздымалась. Когда Алиса подошла ближе, оно подняло голову, и она увидела его глаза — не звериные, а человеческие, тёмные, полные такой тоски, что у неё перехватило дыхание.

— Ты кто? — спросила она, опускаясь на корточки.

Существо разомкнуло пасть, но вместо слов раздался хрип, как будто оно долго кричало и сорвало голос. Буся, не выдержав, подбежала и положила лапку на его лапу.

— Оно не может говорить, — сказала она. — Но я слышу. Оно говорит: «Меня выгнали».

— Кто выгнал? — спросила Алиса.

— Хозяйка. — Буся нахмурилась, прислушиваясь. — Оно жило в часах. В больших, напольных. А теперь часы остановились, и его выгнали, потому что оно не смогло больше тикать.

— Это дух времени, — тихо произнесла Заряна, приблизившись. — Они селятся в старых часах, которые передаются по наследству. Пока часы идут, дух живёт. Когда часы останавливаются, дух умирает. Но этот... этот ещё жив. Значит, его часы не просто остановились. Их кто-то удержал.

— Кто? — Алиса переглянулась с ней.

— Тот, кто не хочет, чтобы в доме шло время. — Заряна погладила существо по голове, и оно, всхлипнув, прижалось к её ладони. — Миража. Или её корни. Они уже в городе.

— Второй человек, — вспомнила Алиса. — Миража сказала: второй — в городе, в старой квартире. Возможно, это его часы.

— Тогда мы должны идти туда, — Заряна выпрямилась. — И взять его с собой. Он знает дорогу.

Существо, словно поняв, закивало и, поднявшись на лапы, потрусило вперёд, то и дело оглядываясь, проверяя, идут ли они следом.

До города добрались уже к вечеру. Дождь, так и не пролившийся, висел в воздухе мелкой взвесью, и фонари, зажигавшиеся вдоль дороги, расплывались жёлтыми пятнами. Город встретил их шумом, но Алиса, привыкшая к лесной тишине, теперь различала в этом шуме нечто тревожное: не просто гул машин, а тонкий, едва уловимый перезвон, как будто тысячи маленьких часов тикали вразнобой.

— Это здесь, — Заряна остановилась у старого пятиэтажного дома. Окна его были тёмными, кроме одного — на третьем этаже, где горел тусклый, неровный свет.

— Квартира? — спросила Алиса.

— Двенадцатая, — ответила Заряна, и в её голосе прозвучала странная уверенность, будто она уже бывала здесь.

Подъезд встретил их запахом сырой штукатурки и старого дерева. Лестница скрипела под ногами, и каждый шаг отдавался в пустом пролёте, как удар. Буся прижалась к Мирону, а Перышко, сложив крылья, шёл последним, готовый в любой момент заслонить остальных.

Квартира двенадцатая оказалась на третьем этаже. Дверь была приоткрыта, и из-за неё тянуло холодом.

— Входим, — шёпотом сказала Алиса и толкнула дверь.

Внутри было темно, но не так, как в заброшенном жилище, а как в комнате, где только что погасили свет. Алиса достала огарок, и тот, вспыхнув, осветил пространство. Квартира была старой, но ухоженной: на стенах — выцветшие обои, на полках — пыльные книги, на столе — остывший чай в стакане с подстаканником. И повсюду — часы. Настенные, настольные, карманные, будильники — все они остановились, и стрелки их застыли на одном и том же времени: без пяти двенадцать.

— Никогда не видел столько мёртвых часов, — пробормотал Мирон, озираясь.

— Они не мёртвые, — раздался старческий голос, и из соседней комнаты, опираясь на палку, вышел старик. Он был худ, сутул, с редкими седыми волосами и тёмными, глубоко посаженными глазами. Одет в потёртый халат, на ногах — войлочные тапки. — Они живые. Просто спят.

— Вы — хозяин? — спросила Алиса.

— Хозяин, — старик кивнул. — Марк Семёнович. А вы, стало быть, те самые, кого послала беда. — Он прошаркал к столу, сел. — А я уж думал, не дождусь.

— Вы знали, что мы придём? — удивилась Буся.

— Знал. У меня время не идёт, — он обвёл рукой комнату, — но я-то всё слышу. Вот, слышал, как вы поднимались. И как этот, — он кивнул на чёрное существо, жавшееся к ногам Заряны, — выл по ночам. Это ведь мой Тик-Так.

— Тик-Так? — переспросила Алиса.

— Дух часов, — пояснил старик. — Он у меня с детства. Как часы остановились, он ушёл. А я остался.

— Почему вы не обратились раньше? — спросила Заряна.

— К кому? — Марк Семёнович горько усмехнулся. — Врачи говорят — сердце. Соседи — старость. А я знаю: это не болезнь. Это она. Женщина из-под пола.

— Миража, — прошептала Алиса.

— Не знаю, как её звать. Она приходит по ночам. Стоит у окна, шепчет. И стрелки на часах крутит — то назад, то вперёд. А потом останавливает. Говорит: «Время — это твоя клетка. Отдай её, и я тебя выпущу».

— Вы согласились? — спросил Мирон.

— Нет. Но она не отстаёт. — Старик поднял руку, и Алиса увидела: пальцы его были тонкими, почти прозрачными, как у человека, из которого медленно вытекала жизнь. — Сил всё меньше. Ещё пара ночей — и я соглашусь.

— Не согласитесь, — твёрдо сказала Алиса. — Мы её выгоним.

— Это не так просто, — Марк Семёнович покачал головой. — Она вросла в пол, в стены, в часы. Если просто сломать часы, она уйдёт в меня.

— Тогда нужно не ломать, а завести, — неожиданно произнесла Буся.

Все посмотрели на неё.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Заряна.

— Тик-Так, — Буся кивнула на чёрное существо. — Он же дух времени. Если он вернётся в часы, они снова пойдут. А если часы пойдут, Миража не сможет крутить стрелки. Время её не пустит.

— Верно, — Заряна задумалась. — Но, чтобы дух вернулся, нужно, чтобы часы его узнали. А для этого нужно назвать его по имени. Настоящему.

— Тик-Так и есть настоящее, — старик улыбнулся. — Я его так с детства звал. А он откликался.

— Тогда зовите, — Алиса встала. — Зовите его. А мы поможем.

Марк Семёнович поднялся, подошёл к большим напольным часам в углу и положил на них ладонь.

— Тик-Так, — позвал он, и голос его, поначалу слабый, окреп. — Тик-Так, иди домой.

Чёрное существо, всё это время, сидевшее у порога, подняло голову. В его глазах вспыхнул свет — не жёлтый, не зелёный, а живой, тёплый. Оно сделало шаг, другой, и, превратившись в струйку серого дыма, скользнуло к часам.

Раздался тихий, чистый звук — как будто кто-то тронул колокольчик. Стрелки на напольных часах дрогнули и медленно, неуверенно, начали двигаться.

— Идут, — выдохнул старик, и из глаз его полились слёзы. — Идут, родимые.

Вслед за напольными ожили и остальные часы. Квартира наполнилась тиканьем, но теперь оно было не тревожным, а ровным, успокаивающим, как шум дождя за окном. Алиса почувствовала, как отпускает холод, державший её с самого входа.

— Спасибо, — Марк Семёнович обернулся. — Вы даже не знаете, что вернули мне.

— Знаем, — Алиса улыбнулась. — Мы вернули время.

Она уже собиралась попрощаться, когда из-под пола, из тёмной щели у стены, донёсся едва слышный шёпот:

— Вы думаете, что победили?..

Все замерли. Буся прижалась к Мирону. Перышко расправил крылья. Алиса, сжав перстень, подошла к щели и заглянула в неё.

— Мы ещё не закончили, — ответила она. — Но тебе здесь больше не рады.

Шёпот стих, но в воздухе ещё долго висел холод, как будто кто-то невидимый стоял рядом и смотрел.

— Уходим, — тихо сказала Заряна. — До рассвета нужно добраться до дома.

Они попрощались со стариком и вышли. На улице уже совсем стемнело, но дождь наконец-то пошёл — мелкий, ласковый, смывающий с города пыль. Отряд шёл к остановке, и Буся, разморённая дождём и усталостью, тихонько пела себе под нос.

— Что это? — спросил Мирон.

— Песенка про Тик-Така, — ответила Буся. — Он хороший. И старичок хороший. А Миража — нет.

— Ты права, — Мирон усмехнулся. — Но для духа времени «Тик-Так» — не слишком ли?

— Зато теперь у него есть имя, — Буся мечтательно вздохнула. — А у кого есть имя, того нельзя забыть.

Алиса, слушая их, улыбалась, но в глубине души знала: впереди ещё третий человек. Тот, кто «ближе, чем они думают». И от этой мысли ей было не по себе.

Когда они добрались до дома, Прохоров уже ждал на крыльце. Он был мокрым, но, как всегда, невозмутимым.

— Второй спасён, — сообщила Алиса, поднимаясь по ступеням.

— Знаю, — кивнул тот. — Я видел, как ожили часы. — Он помолчал. — Но третий... третий не так прост.

— Кто он?

— Не он, — Прохоров посмотрел ей прямо в глаза. — Это твой дом. Точнее, тот, кто в нём живёт.

— Андрон? — вырвалось у Алисы.

— Нет. — Прохоров отвёл взгляд. — Это господин Усач.

Алиса похолодела.

— Усач? Жук?

— Не просто жук, — Прохоров вздохнул. — И, кажется, он не тот, за кого вы его принимали.

И он, отступив, растворился в дождливой темноте.

Конец третьей главы.

В следующей главе: отряд бросается в дом, чтобы узнать, что случилось с господином Усачом. Выясняется, что маленький жук хранит тайну, способную изменить всё, что они знали о Доме. Буся впервые усомнится в собственном друге, а Андрон вынужден будет признать, что он знал больше, чем рассказывал.

Глава 4. В которой господин Усач оказывается не жуком, а дом учится плакать

Дверь распахнулась от удара ладони Алисы, и в лицо пахнуло тёплым, почти невыносимо густым воздухом, какой бывает в доме, где долго не открывали окон. В горнице было темно, но не по-ночному, а как-то иначе — словно свет, проникавший снаружи, отказывался касаться стен. И в этой темноте, посреди стола, на том самом блюдце, куда Андрон каждое утро наливал господину Усачу каплю молока, лежал он.

Жук.

Но не просто жук. Его надкрылья, обычно блестящие иссиня-чёрные, теперь светились тем же призрачным, корневым светом, что Алиса видела в подполе. Свет этот пульсировал, как сердце, и вместе с ним пульсировала тьма по углам — то сгущаясь, то отступая. Усики жука мелко дрожали, а лапки, сложенные на груди, были покрыты тонкой серебристой паутиной.

— Усач! — Буся первой бросилась к столу, но Мирон успел перехватить её за шкирку.

— Не трогай, — глухо произнёс он. — От него идёт нехороший запах.

— Какой? — Буся замерла, принюхиваясь.

— Как от старого погреба, где завелась гниль. И ещё... — Мирон повёл ушами, — как от Миражи.

Заряна, обойдя стол, склонилась над жуком, не касаясь его. Её лицо в неверном свете, казалось, вырезанным из старого пергамента.

— Он заражён, — произнесла она наконец. — Семя дотянулось до него в тот момент, когда мы были внизу. Оно почувствовало, что Усач — не просто насекомое, и вцепилось.

— А кто он? — спросила Алиса, не сводя глаз с пульсирующего жука.

— Хранитель, — ответил вместо Заряны Андрон. Он стоял в дверях, ведущих в его каморку, и был бледен, как полотно. — Он всегда был хранителем. Не жуком. Просто выбрал такую форму, чтобы быть незаметным.

— Почему ты раньше молчал? — Мирон резко обернулся к нему, и в его голосе прозвучал не гнев, а обида.

— Потому что он сам просил, — Андрон опустил глаза. — Господин Усач ещё при Серафиме пришёл в дом. Сказал, что будет охранять порог, но не хочет, чтобы его видели в истинном виде. Он боялся, что испугает всех.

— В истинном виде? — переспросила Буся, у которой уши встали торчком.

— Он не жук, — повторил Андрон. — Он существо. Очень старое. Одно из тех, что родились из корней ещё до Миражи. Его звали... — домовой запнулся, подбирая слово, — его звали Корневик. Но он просил звать его Усачом. Говорил, так смешнее.

Повисла тишина. Даже жук на столе, казалось, замер, прислушиваясь к разговору.

— И что теперь с ним делать? — спросил Перышко, выходя из тени. — Если он заражён, он может превратиться в...

— В росток, — закончила Заряна. — Семя использует его как проводник. Если мы не вытащим заразу, к утру от Усача останется лишь оболочка, а внутри прорастёт новый побег.

— Как его спасти? — голос Буси дрогнул.

— Нужно очистить его. Но не здесь. — Заряна подняла глаза на Алису. — В подполе, у корней. Там, где семя сильнее всего, но и где его можно вырвать с корнем. Нужно спуститься и провести обряд.

— Опять вниз? — Мирон нахмурился. — Мы только оттуда.

— Теперь у нас есть причина, — Заряна кивнула на жука. — И у нас есть он. Если Усач придёт в себя, он покажет, где именно семя прячет своё сердце.

— А если не придёт в себя? — тихо спросила Буся.

— Тогда будет хуже, — честно ответила Заряна.

Алиса подошла к столу и, не касаясь, склонилась над жуком.

— Усач, — позвала она. — Ты слышишь?

Надкрылья дрогнули, и на мгновение ей показалось, что в их блеске мелькнуло что-то осмысленное. Потом жук судорожно дёрнул лапками, и свет, исходивший от него, стал ярче.

— Он борется, — прошептала Буся, прижимаясь к Мирону. — Я слышу, как он кричит. Только внутри.

— Значит, у нас мало времени, — Алиса выпрямилась. — Готовьтесь. Идём вниз. Все.

— Я с вами, — Андрон выступил вперёд, и на этот раз никто не стал спорить.

Пока собирались, Буся не отходила от стола. Она сидела, положив лапки на край, и тихонько пела — не заклинание, а ту самую колыбельную, что когда-то помогла духу сна. И Алиса видела: с каждым её звуком свечение жука становилось чуть мягче, а паутина на лапках будто истончалась.

— Ты умеешь успокаивать, — заметила Заряна, укладывая в сумку пучки трав.

— Я не успокаиваю, — отозвалась Буся. — Я просто напоминаю ему, что он не один.

Спуск в подпол занял больше времени, чем в прошлый раз. Стены хода теперь не просто светились — они дышали, вздымались, как бока огромного зверя. Корни, оплетавшие проход, стали толще и темнее, и в их толще угадывались лица — нечёткие, размытые, но такие, что лучше было не вглядываться. Воздух был плотным, как кисель, и каждый вдох давался с усилием.

Перышко, шедший первым, то и дело останавливался, прислушиваясь.

— Оно знает, что мы здесь, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Пусть знает, — отозвался Мирон. — Скрываться всё равно не выйдет.

Наконец они вышли в круглую залу, где лежало семя. Оно изменилось: теперь это был уже не клубок нитей, а настоящий узел — огромный, пульсирующий, из которого во все стороны тянулись корни, впиваясь в стены, в пол, в потолок. И в самом центре узла, полупрозрачная, как дым, стояла Миража. Она не была похожа на прежнюю — в ней не осталось ни красоты, ни величия. Только усталость и что-то, отдалённо напоминающее боль.

— Вы принесли его, — произнесла она, глядя на жука в руках Алисы. — Хорошо.

— Ты знала, что так будет, — сказала Алиса.

— Знала. И боялась, что не успеете. — Миража качнулась, и по её телу, как по воде, пошли круги. — Положите его на узел. Он сам знает, что делать.

— А ты? — спросила Заряна.

— А я уйду, — ответила Миража. — Но сначала помогу.

Она подняла руку, и корни, удерживавшие семя, дрогнули, разомкнулись, открывая проход к сердцевине. Алиса, бережно держа жука, подошла ближе. Усач в её ладонях вдруг зашевелился, приподнялся на лапках и, расправив надкрылья, издал тот самый тонкий, пронзительный свист, который когда-то отогнал тени Гольц.

И в тот же миг семя содрогнулось.

— Сейчас! — крикнула Заряна. — Алиса, положи его!

Алиса опустила жука на узел. Тот, засеменив, втиснулся в самую середину, где пульсировало что-то, похожее на чёрное сердце, и вцепился в него всеми лапками. Раздался звук, похожий на треск разрываемой ткани. Семя задрожало, корни по стенам забились, как раненые змеи, и из глубины поднялся вой — не один, а сотни, слившиеся в один.

— Он выгрызает заразу! — воскликнула Буся, не зная, радоваться или ужасаться. — Он ест её!

— Он очищает, — поправила Заряна, вскинув руки и читая защитный заговор.

Миража, стоявшая у стены, начала таять. Но прежде, чем исчезнуть, она произнесла — тихо, но отчётливо:

— Теперь всё. Я ухожу. Берегите дом.

И растаяла.

Семя в последний раз содрогнулось и замерло. Чёрное сердце в его центре перестало биться. Корни, ещё минуту назад полные силы, начали осыпаться трухой. И только жук, выбравшись из груды праха, деловито пополз по руке Алисы вверх, к её плечу, где и устроился, тихонько стрекоча.

— Он жив, — выдохнула Буся и заплакала, но уже от радости.

— Жив, — подтвердил Андрон, подхватывая её на руки. — И, кажется, очень хочет есть.

Они выбрались из подпола на рассвете. Дом, ещё вчера казавшийся уставшим, теперь светился изнутри, как будто его окна наполнились солнцем. И когда отряд вышел на крыльцо, их встретила тишина — но не тревожная, а та, что бывает после долгой, затянувшейся грозы.

— Мы победили? — спросила Буся.

— Мы выжили, — ответила Алиса. — И это уже много.

— А Миража?

— Ушла. Наверное, насовсем.

— А Усач? — Буся погладила жука, сидевшего на плече Алисы.

— Усач останется с нами, — Алиса улыбнулась. — Теперь мы точно знаем: он не просто жук.

— Он — герой, — Буся важно кивнула. — И будет получать двойную порцию молока.

Мирон, сидевший рядом, фыркнул:

— Вот только не надо его разбаловывать. А то начнёт ещё свистеть по ночам.

— Пусть свистит, — отозвался Андрон. — Лишь бы дом стоял.

Они ещё долго сидели на крыльце, глядя, как солнце поднимается над лесом, и каждый думал о своём. Алиса — о том, что где-то в городе, в старой квартире, снова идут часы; о том, что в деревне у Горелого луга девочка снова смеётся; о том, что дом, который она теперь называла своим, пережил ещё одну ночь. И о том, что впереди, возможно, будут новые беды, новые люди и новые чудеса.

Но сейчас, в этот тихий утренний час, ей было спокойно.

Рядом сидели те, кто стал её семьёй. И это было главное.

Конец четвёртой главы.

В следующей главе: отряд отдыхает, но недолго. В дверь стучится незваный гость с вестью о том, что семя было не единственным. А в лесу, на границе, вновь появляется туман, и из него выходит тот, кого никто не ждал.

Глава 5. В которой земля не может успокоиться, а из тумана выходит та, кого забыли

Утро после победы над семенем выдалось на удивление тихим — настолько тихим, что Алиса, проснувшись, первым делом выглянула в окно, ожидая увидеть что-то необычное. Но двор был пуст и залит ровным, медовым светом. Даже куры Андрона, которых он, к собственному удивлению, завёл на заднем дворе, не кудахтали, а тихо копались в траве. Господин Усач, сидевший на своём излюбленном камне, деловито чистил усы, как будто ночные события его совершенно не касались.

— Ты выспалась? — раздался голос Мирона. Кот стоял на пороге горницы, и вид у него был такой, будто он вообще не ложился.

— Выспалась, — Алиса потянулась. — А ты? Выглядишь, как будто всю ночь сторожил.

— Сторожил, — признался он. — После того как Усач выгрыз сердце семени, у меня в голове не укладывается, что всё закончилось. Слишком уж быстро.

— Не так уж быстро, — Заряна вошла следом, неся поднос с кружками взвара. — Мы шли к этому несколько недель. Просто развязка всегда кажется внезапной.

— Это точно, — поддакнул Андрон, появляясь из-за печи с охапкой дров. — Вон, Серафима, бывало, говорила: «Бойся не того, что происходит, а того, что происходит слишком тихо». Так что тишина эта мне не нравится.

— И мне, — Алиса приняла кружку, но пить не стала. — Я чувствую, что где-то остался след. Как будто что-то не доделано.

— У тебя перстень, — Заряна кивнула на её руку. — Он теперь часть тебя. И он слышит то, что не слышим мы.

Алиса подняла ладонь. Перстень, ещё вчера тусклый, сегодня горел ровным, спокойным светом, и от него шло едва уловимое тепло. Она закрыла глаза, прислушиваясь.

— Земля... взволнована, — произнесла она наконец. — Не здесь. Где-то на границе леса. У Старой гати. Там что-то движется.

— Туман? — насторожился Мирон.

— Возможно. Но не тот, что был раньше. — Алиса открыла глаза. — Нужно проверить.

— Успеем, — Заряна поставила кружку. — Сначала завтрак. А потом пойдём.

Но до завтрака отряд так и не добрался.

Со двора донёсся звук — не крик, не стук, а тонкий, почти комариный писк, который, однако, слышали все. Буся, спавшая на лежанке, вскинулась, как ужаленная.

— Что это? — спросила она, тараща глаза.

— Это калитка, — Андрон побледнел. — Я её смазал вчера маслом, чтобы не скрипела. А теперь она поёт.

И правда: звук шёл от калитки, которая, хотя её никто не трогал, медленно раскачивалась, как будто кто-то невидимый открывал и закрывал её. Алиса, накинув плащ, вышла на крыльцо. Остальные последовали за ней.

У калитки, на тропе, стоял Осина. Леший был необычно бледен — если можно так сказать о существе с кожей из коры. Его плечи были покрыты мхом, но мох этот пожух, а в глазах читалось беспокойство.

— Я чувствую, — произнёс он вместо приветствия, — что где-то снова открылось.

— Мы тоже, — Алиса подошла. — Что случилось?

— Семя уничтожено, но его корни оставили в земле пустоты, — Осина прижал ладонь к стволу берёзы, и та, кажется, зашептала. — Туда, в эти пустоты, начало просачиваться то, что спало.

— Что именно?

— Не знаю. Но граница истончилась в нескольких местах. У Старой гати — особенно. Там снова туман. И из него выходят... тени.

— Тени? — Мирон напрягся. — Опять?

— Не такие, как раньше. Эти — не злые. Они ищут помощи. Но они опасны для людей: их присутствие вызывает морок, и человек может заблудиться даже на собственной тропе.

— Кто-то уже пострадал? — спросила Алиса.

— Да. Из соседней деревни, из Озерков, пропал старик. Вышел на рассвете за грибами и не вернулся. Его ищут, но не найдут: он не в лесу, а между.

— Между чем?

— Между мирами. В том самом тумане, где бродят тени. Если его не вывести до заката, он останется там навсегда.

Отряд переглянулся. Буся, уже полностью проснувшаяся, подскочила к Алисе:

— Мы должны идти! Прямо сейчас!

— Сначала соберёмся, — Алиса положила руку ей на голову. — И возьмём всё необходимое.

— Я провожу вас, — сказал Осина. — Но дальше гати не пойду. Мне туда нельзя.

— Почему? — удивилась Буся.

— Потому что я сам — часть леса. А туман у гати — не лес. Он — изнанка. Там моя сила оборачивается слабостью.

— Мы поймём, — кивнула Заряна. — Идём.

До Старой гати добирались быстро: лес, как всегда, стелился под ноги. Но Алиса чувствовала, что сегодня он делает это неохотно, будто сам боится того места. Воздух наливался сыростью, и к тому времени, как впереди показалась полоса тумана, отряд уже шёл, увязая в мокрой траве.

Туман у гати был не таким, как в прежние разы. Он не клубился, не полз — он стоял стеной, и в этой стене, как в мутном стекле, угадывались силуэты. Они двигались, но медленно, как водоросли. И от них шёл не холод, а печаль, глубокая, как омут.

— Вот они, — прошептал Осина, останавливаясь. — Тени. Видите?

— Вижу, — Алиса шагнула вперёд. — И слышу. Одна из них зовёт.

— Кого?

— Меня, — она обернулась. — Я должна идти одна.

— Нет, — Мирон встал рядом. — Мы пойдём вместе.

— Мирон, — Алиса посмотрела ему в глаза, — если я не вернусь, ты должен вывести остальных. Но я вернусь. Я чувствую: это не ловушка. Это просьба.

— От кого?

— От той, что жила в этом доме до Веданы. От Милавы. — Алиса сжала перстень, и тот вспыхнул. — Она хочет, чтобы её отпустили.

— Милава? — Заряна, до этого молчавшая, побледнела. — Та самая, что не прошла испытание и бросилась в Чёрный ручей?

— Да. Её душа застряла между мирами, потому что она сама себя не простила. И теперь, когда семя ушло, у неё появился шанс. Она зовёт меня, потому что я — девятая. Та, что должна замкнуть круг.

— Это может быть ловушкой, — предупредил Осина.

— Знаю. Но если не пойти, старик из Озерков останется в тумане навсегда. А вместе с ним — и Милава. — Алиса повернулась к туману и сделала шаг. — Я иду.

И она вошла в туман. Мирон, Буся и остальные замерли у края, готовые в любой момент броситься следом. Но Алиса уже знала: этот путь ей нужно пройти одной.

Внутри тумана было тихо, как под водой. Звуки исчезли, и только собственное дыхание отдавалось в ушах. Алиса шла, не разбирая дороги, но ноги сами несли её вперёд. Перстень горел всё ярче, и в его свете она увидела: впереди, на невидимой тропе, стоит женщина. Молодая, в простом платье, с мокрыми от тумана волосами. Глаза её были закрыты, но по щекам текли слёзы.

— Ты пришла, — произнесла Милава, не открывая глаз. — Я знала, что придёшь.

— Как мне помочь тебе? — спросила Алиса.

— Прости, — ответила Милава. — Просто прости. И отпусти.

— За что?

— За то, что я не справилась. За то, что испугалась. За то, что оставила дом. — Она впервые подняла веки, и Алиса увидела в её глазах не пустоту, а боль. — Я была слабее, чем казалась. И я не смогла уйти. Но теперь, когда семя мертво, я могу. Только помоги.

— Что нужно сделать?

— Возьми меня за руку. И скажи то, что говорила печи. Про выбор.

Алиса вспомнила: когда-то, в подземной зале, она отвечала духу печи на вопросы. И главный из них был о том, что важнее — она или Дом. Она тогда выбрала Дом.

— Я выбираю жизнь, — произнесла она, беря Милаву за руку. Рука была холодной, как туман. — Твою жизнь. Твою память. Я не осуждаю тебя.

— А если я снова ошибусь?

— Все ошибаются. Но ошибаться — не значит предавать. Ты не предала. Ты просто не справилась. А теперь — отпусти.

Милава задрожала, и туман вокруг начал рассеиваться. Из него, как из воды, вынырнула фигура старика — того самого, из Озерков. Он стоял, озираясь, и в глазах его был страх.

— Иди, — сказала Алиса, указывая на просвет. — Тебя ждут.

Старик, не веря, шагнул и исчез из виду. А Милава, сжимая руку Алисы, вдруг улыбнулась.

— Спасибо, девятая, — прошептала она. — Теперь я знаю: дом в надёжных руках.

И она растаяла, оставив после себя лишь слабый запах речной воды.

Алиса вышла из тумана. У гати её ждали. Буся, увидев её, бросилась навстречу, обняла за ногу и разрыдалась. Мирон, подойдя, молча ткнулся носом в её ладонь. Заряна и Осина стояли чуть поодаль, и в их глазах читалось облегчение.

— Всё? — спросил Мирон.

— Всё, — ответила Алиса. — Милава ушла. И старик спасён.

— Я видел, как он выбежал из тумана, — Осина кивнул в сторону тропы. — Сейчас уже, поди, домой бежит.

— А туман? — спросила Буся, всё ещё всхлипывая.

— Рассеивается, — Алиса оглянулась. Действительно, белая пелена медленно таяла, обнажая мокрую траву и чёрные стволы. — Граница снова цела.

— Значит, можно домой? — Буся вытерла нос.

— Можно, — Алиса погладила её. — И, кажется, у нас есть время на отдых.

Но, как всегда, долго отдыхать не пришлось. Когда они вернулись на Тридесятую улицу, у калитки сидела маленькая девочка с корзинкой грибов и испуганно озиралась. Увидев Алису, она вскочила и бросилась к ней.

— Тётя ведьма! — закричала она. — Там, в нашем сарае, кто-то стучит! Мама говорит, это домовой, а я знаю, что это не домовой! У него глаза жёлтые!

Алиса переглянулась с Мироном.

— Похоже, покой нам только снится, — пробормотал кот.

— Зато скучно не будет, — Буся уже приободрилась и запрыгала на месте. — Пойдём смотреть на жёлтые глаза!

И отряд снова двинулся в путь.

Конец пятой главы.

В следующей главе: Алиса и компания отправляются в деревню, где в сарае поселилось нечто с жёлтыми глазами. Окажется, что это существо — из тумана, и оно пришло не со злом, а с просьбой, которую может выполнить только настоящая ведьма.

Глава 6. В которой глаза в сарае оказываются не просто глазами, а туман расстаётся со своим пленником

Девочку звали Соня. Ей было семь, она была конопатой, тоненькой, как тростинка, и в её голубых глазах попеременно мелькали то восторг, то ужас. Всю дорогу до деревни Озерки — той самой, откуда был спасённый старик, — она то забегала вперёд, то возвращалась, то дёргала Бусю за ухо, то начинала рассказывать про «жёлтые глаза», и рассказ её обрастал такими подробностями, что даже Мирон, уставший от бессонной ночи, начал прислушиваться.

— Они смотрели на меня из-под лавки, — говорила Соня, размахивая корзинкой. — Я сначала думала, это кот. Но у котов глаза не такие. У этих глаз было... свечение. И они не мигали. Просто смотрели и тихонько дышали.

— Дышали? — переспросил Перышко, шагавший рядом с Алисой.

— Ну да. Как будто там, под лавкой, лежал кто-то большой. И он хотел выйти, но не мог. А мама сказала: «Не выдумывай, это ёж». Но ёж не дышит так громко!

— Как — так? — Буся, семенившая рядом, подняла уши.

— Вот так: у-у-у... — Соня надула щёки и попыталась изобразить. Получилось похоже на завывание ветра в трубе.

— Это не ёж, — авторитетно заявила Буся. — Я ежей знаю. Они пыхтят, но не воют. А у-у-у — это либо ветер, либо кто-то очень печальный.

— Значит, он печальный? — Соня остановилась, уставившись на Бусю.

— Наверное. Если бы он был злой, он бы рычал. А если плачет, значит, ему нужна помощь.

— Или он притворяется, — вставил Мирон. — Некоторые твари так охотятся: прикидываются несчастными, а потом — хвать.

— Мирон, не пугай ребёнка, — одёрнула его Алиса.

— Я не пугаю. Я информирую.

Деревня Озерки встретила их запахом дыма, влажной коры и чего-то сладковатого, как будто где-то варили вишнёвое варенье. Дома здесь стояли кучно, почти вплотную друг к другу, и между ними петляли узкие тропинки, по которым едва могли разминуться двое. На окнах висели занавески, но во многих они чуть подрагивали: местные явно наблюдали за пришельцами, не выходя наружу.

Дом Сони оказался в конце улицы. За ним, в глубине двора, темнел старый бревенчатый сарай с просевшей крышей и покосившейся дверью. От сарая, как показалось Алисе, тянуло холодом, хотя солнце уже поднялось над крышами и припекало вовсю.

— Вот, — Соня показала на сарай. — Он там. Под лавкой.

— Ты уверена, что он ещё там? — спросила Заряна.

— Я утром заглядывала. Глаза были на месте. А потом мама меня прогнала.

— Разумная женщина, — пробормотал Мирон.

Из дома, заслышав голоса, вышла мама Сони — высокая, худая женщина с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Звали её Нина Павловна. Она была одета в старый фартук поверх тёмного платья и держала в руках полотенце, которое нервно теребила.

— Вы ведьма? — спросила она, оглядывая отряд. — Соня сказала, что пошла за вами. Простите, если зря побеспокоила.

— Не зря, — Алиса улыбнулась. — Расскажите, что у вас случилось.

Нина Павловна, помявшись, начала рассказывать. Существо появилось в сарае три дня назад. Сначала она решила, что это бродячая собака, — слышался шорох, из-под двери иногда высовывалась лапа, но разглядеть никого не удавалось. Потом, ночью, она увидела сквозь щель те самые жёлтые глаза. Они смотрели на дом, и в них, как ей показалось, не было злобы. Была тоска.

— А сегодня утром Соня сказала, что глаза были уже не под лавкой, а у самой двери, — Нина Павловна понизила голос. — И что они как будто... похудели. Меньше стали.

— Оно угасает, — тихо произнесла Заряна. — Если это существо из тумана, то, когда туман рассеялся, оно потеряло связь с ним. Ему нечем дышать.

— Значит, ему и правда плохо? — Буся прижалась к ногам Мирона. — Мы должны помочь.

— Сначала посмотрим, — Алиса направилась к сараю.

Дверь держалась на одной петле и открылась с тихим, жалобным скрипом. Внутри было сумрачно и пахло сеном, старой древесиной и чем-то ещё — едва уловимым, как запах мокрой шерсти. У стены, на земле, лежала груда мешков, а под лавкой, о которой говорила Соня, сгустилась тень. В этой тени, не мигая, горели два жёлтых глаза.

Алиса присела, стараясь не делать резких движений. Существо зашуршало, но не отпрянуло. Наоборот — подало голос: низкий, вибрирующий, похожий на гудение далёкого колокола.

— Оно говорит, что не может встать, — вдруг произнесла Буся, подходя ближе. — У него нет лап. Ну, почти. Оно как... как дым.

— Это туманный зверь, — кивнула Заряна. — Он принимает форму, только если есть туман. А без тумана он — как выдох без вдоха.

— Как же ему помочь? — спросила Алиса.

— Нужно дать ему туман. Но не простой, а тот, что сгущается на границе. — Заряна подумала. — Можно собрать его, если знать, где. Или... — она посмотрела на Бусю, — можно спеть. Если песня будет достаточно сильной, она создаст туман.

Буся, не дожидаясь просьб, села и запела. Это была странная песня — не колыбельная и не заклинание, а что-то среднее, с длинными, тягучими звуками, которые, казалось, впитывались в стены сарая и превращались во влагу. Воздух начал густеть. Сено под ногами потемнело от сырости. И вот уже из щелей между досками потянулись первые клочья тумана — светлые, как пар над рекой.

Существо под лавкой зашевелилось. Из тени показалось тело — длинное, гибкое, действительно похожее на сгусток тумана, в котором проступали очертания зверя: вытянутая морда, настороженные уши, широкая грудь. Оно поднялось, шагнуло вперёд и, оказавшись в полосе тумана, стало плотнее, яснее.

— Получается, — прошептала Соня, прижимаясь к матери.

— Получается, — кивнула Алиса, не отрывая глаз от зверя.

Тот, почувствовав силу, сделал ещё шаг, к самой двери, и остановился, глядя на Алису. В его глазах, ещё недавно тусклых, теперь разгорался живой, тёплый свет.

— Он благодарит, — перевела Буся. — И говорит, что должен вернуться. К гати. Пока туман не ушёл совсем.

— Пусть идёт, — Алиса отступила, освобождая проход. — Мы проводим.

Зверь, медленно, как во сне, двинулся к выходу. За его спиной, как шлейф, тянулся туман. Он вышел во двор, прошёл мимо дома, мимо забора и направился к лесу, к той самой тропе, что вела к Старой гати. Отряд следовал за ним, не отставая.

У кромки леса зверь остановился. Обернулся. И, посмотрев на Бусю, издал тот самый низкий, вибрирующий звук.

— Он говорит «спасибо», — тихо сказала Буся. — И ещё — что когда-нибудь вернётся. Когда туман снова станет густым.

— Мы будем ждать, — улыбнулась Алиса.

Зверь вошёл в лес и растворился в тумане, который, словно по волшебству, сгустился у него на пути. Ещё минута — и его не стало. Только запах мокрой шерсти висел в воздухе, да Соня, сама того не замечая, держала мать за руку.

— Это было... — начала девочка и замолчала, подбирая слово.

— Чудо, — подсказала Буся.

— Да, — Соня кивнула. — Только немного грустное.

— Чудеса часто такие, — отозвалась Заряна. — Они приходят, когда нужно уйти.

Нина Павловна, всё ещё бледная, начала благодарить. Алиса, как всегда, отказалась от платы, но взяла у неё из рук банку вишнёвого варенья — просто чтобы не обидеть.

— Идёмте, — сказала она отряду. — Пора домой.

Дорога назад была лёгкой. Туман, ещё утром висевший клочьями, окончательно рассеялся, и лес снова стал самим собой — светлым, шумным, полным птичьих перекличек. Буся, ехавшая на Мироне, тихо напевала. Перышко шёл рядом и иногда, расправляя крыло, отгонял от неё комаров. Заряна молчала, но в её молчании не было тревоги. Андрон, как позже выяснилось, уже ждал их с горячим ужином.

— Ну что, всех спасли? — спросил он, выходя на крыльцо.

— Всех, — ответила Алиса. — И зверя, и девочку, и маму, и даже старика.

— А себя? — Андрон прищурился.

— Себя — в процессе, — Алиса улыбнулась. — Но, кажется, получается.

И она вошла в дом, где пахло щами, хлебом и вареньем, и впервые за долгое время почувствовала, что сегодня можно никуда не идти. Хотя бы до утра.

Но утром, как всегда, началось новое.