Эльмира Шабурова
Заря магического мира

ЧАСТЬ 1. Пробуждение пантеона

Глава 1. Город у монастыря

Солнце в городе Залесске висело над горизонтом неохотно, словно старый, уставший фонарь, который забыли выключить перед рассветом. Оно заливало желтым светом облупленные фасады панельных пятиэтажек, отражалось от золотых куполов единственной действующей церквушки на окраине и вязло в густом утреннем тумане, поднимающемся от местной речушки Вонючки. Название было народным, неофициальным, но удивительно точным: завод по производству удобрений, закрытый еще в девяностые, оставил после себя химическое послевкусие, которое местные жители научились игнорировать так же виртуозно, как и дыры в асфальте.

Миша Волков ненавидел этот город всей душой семнадцатилетнего выпускника, которому через три месяца предстояло сдать ЕГЭ. Ненавидел с той особой, глубокой страстью, которая рождается только в тесном сплетении привычки и клаустрофобии.

— Слышь, Михан, ты физику списал? — голос Кольки вырвал Мишу из созерцания серого неба.

Колька был его одноклассником, обладателем бицепсов размером с голову младенца и интеллекта комнатной герани. Он навис над партой Миши, источая аромат дешевого энергетика и подростковой неуверенности.

— Какую именно часть физики, Колян? Ту, где яблоко падает на голову, или ту, где тебя однажды засосет в унитаз за твои грехи? — лениво протянул Миша, не отрывая взгляда от окна.

— Харэ умничать, — обиделся Колька, тяжело опускаясь на соседний стул, жалобно скрипнувший под его весом. — Там задача была про силу тока. Я тебе говорю, там Амперы эти… они ж живые! Они кусаются!

— Это вольты кусаются, дубина, — вздохнул Миша. — И то, если языком до розетки дотронуться. А амперы просто душат. Медленно и мучительно, пока мозг не закипит. Ты бы лучше историю учил. Говорят, мэр новую развлекуху придумал, завтра всех сгонят к монастырю, будем ленточку перерезать. Туристический кластер, все дела.

При упоминании монастыря лицо Колькы вытянулось. Даже сквозь толстокожесть начинающего качка пробился вековой суеверный ужас, впитанный с молоком матери и бабушкиными сказками.

— Дурак что ли, туда идти? — прошипел он, оглядываясь по сторонам, будто стены кабинета могли состоять из ушей Лихо одноглазого. — На пустыре том проклятом. Батя говорит, там земля мертвая. Трава не растет, собаки воют, а кто заночует — утром находят синий, скрюченный, и улыбка до ушей…

— Твой батя сам синий каждое утро, когда похмеляется, — фыркнул Миша, закрывая учебник. Звонок спас его от необходимости выслушивать очередную байку о том, как дядя Вася встретил на пустоши русалку с песьей головой. — Пошли уже. Химичка сегодня злая, она мне трояк влепила за то, что я назвал таблицу Менделеева «меню для алхимиков».

Школа номер два города Залесска стояла прямо напротив развалин того самого монастыря. Когда-то это был величественный комплекс из белого камня, жемчужина владимиро-суздальского зодчества, но время, советская власть и пара неудачных пожаров превратили его в живописные руины. Стены поросли мхом, напоминающим зеленую плесень, колокольня лишилась шпиля, зияя черным провалом, похожим на беззубый рот старика.

Но страшны были не сами развалины. Страшным считался пустырь сразу за ними. Гектар выжженной, потрескавшейся земли, на которой даже чертополох выглядел больным и чахлым. Местные обходили его стороной. Не потому, что верили в леших — современные пятнадцатилетние пацаны верят скорее в кэшбэк и быстрый интернет. Нет, они обходили его потому, что статистика несчастных случаев вокруг этого клочка земли была пугающей. То мальчишка полезет искать старинные монеты в подвалах рухнувшей трапезной и обвалит на себя тонну кирпича. То влюбленная парочка решит уединиться в кустах на краю пустыря, а потом парня находят висящим на ветке старой березы без единой царапины, но с выражением абсолютного, животного ужаса на лице. То экскаваторщик, решивший копнуть фундамент под новый торговый центр (проект которого благополучно откатали и похоронили), внезапно задохнется угарным газом посреди чистого поля.

Город жил этими историями. Они заменяли Залесску Netflix.

Миша шел домой привычным маршрутом — вдоль бетонного забора промзоны, срезая путь через дворы. Его мысли занимала вовсе не грядущая встреча с туристическим будущим родного края. Мысли занимал рюкзак, оттягивающий плечи. Внутри лежал аттестат с тремя двойками за четверть и письмо из столичного вуза, куда он мечтал поступить. Мечта казалась такой же далекой, как поверхность Марса. Денег на репетиторов не было. Мать тянула его одна, работая в городской библиотеке за зарплату, которой едва хватало на оплату интернета и доширак.

Ольга Олеговна Волкова раньше была доцентом кафедры филологии в областном центре. Она могла часами рассказывать о метафизике Достоевского или синтаксических особенностях древнерусских летописей. Но после рождения Миши, сбежавшего отца и тяжелой болезни свекрови, ей пришлось спуститься с академического Олимпа на грешную землю Залесска. Теперь вместо лекций о высоком она выдавала пенсионерам затрепанные детективы в мягких обложках и делала вид, что ее жизнь удалась. Миша видел трещины в этой маске каждый день.

Подъезд пах кошачьей мочой и жареной картошкой. Лифт, естественно, не работал. На седьмой этаж Миша поднимался пешком, перепрыгивая через две ступеньки.

Дома было тихо. Из кухни доносилось мерное гудение холодильника и тихий звук клавиш — мама снова пыталась писать диссертацию. Бесполезная, никому не нужная работа, попытка доказать самой себе, что она все еще ученый, а не просто женщина, выдающая книги скучающим домохозяйкам.

— Мам, я дома! — крикнул Миша, швыряя рюкзак в угол коридора. Тот приземлился со звуком упавшей чугунной болванки.

— Руки помыл? — отозвалась Ольга Олеговна, выглядывая из кухни. Ее очки сползли на кончик носа, волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбились седые пряди. Седеть она начала рано, сразу после развода. — У тебя синяк под глазом.

— Это Колька ручкой ткнул. Рефлекторно, — соврал Миша, проходя на кухню и открывая холодильник. Кроме пакета кефира, половинки засохшего лимона и кастрюли с позавчерашним борщом, внутри жила лишь энтропия. — Есть что пожрать?

— Борщ, — кивнула мать. — Разогрей. И прекрати общаться с этим Николаем. У него глаза честные, но абсолютно пустые. Рядом с ним нейроны начинают деградировать.

— Нейроны мои, мам. Хочу — деградирую, хочу — интегрирую, — Миша поставил кастрюлю на плиту. Газ вспыхнул синим, недовольно шипя. — Кстати, завтра великий день. Мэр решил наш монастырь в Диснейленд превратить. Будут шаманить на пустырике. Весь город согнали.

Ложка в руках Ольги Олеговны замерла. Она медленно сняла очки и потерла переносицу.

— На Проклятом пустыре? — переспросила она глухо. — Зачем? Место действительно… гиблое. Я читала архивы земской управы конца девятнадцатого века. За пятьдесят лет там пропало больше сорока человек. Священники отказывались освящать ту землю. Последний настоятель монастыря, отец Игнатий, писал в епархию, что почва там отвергает благодать. Что корни крестов гниют за ночь.

— Ну вот, значит, самое место для торгового центра с шавермой, — усмехнулся Миша, накладывая борщ. — Мэру нужно осваивать бюджет. Выделили федеральные деньги на развитие внутреннего туризма. Если не освоить их на монастыре, придется строить дороги, а на дорогах много не украдешь, там камеры везде. Так что завтра будет шоу. Пригнали телевидение из области. Прямой эфир. Народный праздник «Возрождение духовности».

Ольга Олеговна подошла к окну. Отсюда, с седьмого этажа, хорошо были видны черные зубцы разрушенной колокольни на фоне багрового закатного неба.

— Миша, — тихо сказала она, поворачиваясь. В ее глазах впервые за долгое время появился тот самый, давно забытый блеск университетского преподавателя, столкнувшегося с неразрешимой загадкой. — Отец Игнатий в своих письмах упоминал легенду. Очень странную, неканоническую. Сказание о Трех Скорбящих. Якобы под монастырем спит нечто. Древнее языческое капище, которое христиане просто засыпали землей и построили сверху храм, думая, что святые стены удержат зло. Но зло не держится стенами. Оно держится балансом. Пока люди боялись пустыря, пока обходили его стороной, приносили ему свою тревогу, оно спало. Страх — отличный консервант. А теперь… теперь туда придут сотни людей. С музыкой, со смехом, с пивом. Они разбудят его своим весельем.

— Мам, заканчивай свои фольклорные бредни, — буркнул Миша, хлебая горячий борщ. — Это просто геопатогенная зона. Радон выходит из разлома коры, люди сходят с ума, теряют ориентацию, падают в старые погреба. Никакой мистики. Обычная химия и физика. Те самые кусачие амперы.

— Амперы душу не заберут, — серьезно ответила Ольга Олеговна. — А Лихо одноглазое — может.

Миша поперхнулся.

— Чего? — прохрипел он, откашливаясь. — Лихо? То самое, бабкино? Которому палец в рот не клади, руку по локоть откусит?

— Это профанация образа, — строго поправила мать, вновь становясь доцентом филфака. — Лихо в славянской мифологии — это не людоед. Это персонификация неотвратимой беды, рока. Одноглазое, потому что смотрит в одну точку — в твое будущее, чтобы его разрушить. Оно не ест плоть. Оно питается надеждой. Завтра, Миша… завтра в этом городе закончится электричество. И начнется совсем другая физика.

Она замолчала, прислушиваясь. За окном вдруг протяжно, тоскливо завыла собака. Ей тут же ответили другие — истошно, с переливами, заходясь в лае, который больше походил на плач. Вой несся со всего района, сливаясь в единую жуткую симфонию.

— Бродячие, — пожал плечами Миша, хотя по спине пробежал неприятный холодок. — Опять гастарбайтеры мусор вовремя не вывезли.

— Собаки воют к покойнику, — механически процитировала Ольга Олеговна старую примету, глядя в темноту за стеклом.

Утро выдалось аномально темным. Небо затянуло свинцовыми тучами, которые висели так низко, что казалось, можно подпрыгнуть и коснуться их макушкой. Воздух стал густым, тяжелым и влажным, дышать было трудно, словно находишься на дне аквариума.

Мэр Залесска, Виктор Палыч Шмыгин, мужчина с лицом перезревшего арбуза и амбициями президента, сиял. На импровизированной сцене, собранной прямо у подножия полуразрушенной апсиды, стояли микрофоны, мигали камерами областные журналисты, а местный ансамбль народной песни «Залесские узоры» выводил пронзительную частушку про возрождение традиций.

Народу собралось тысячи три. Пришли все: пенсионеры ради бесплатного чая с сушками, молодежь ради повода прогулять пары, молодые семьи с колясками. Все хотели зрелищ.

Миша стоял в последних рядах, прячась в тени старого тополя. Ему было откровенно скучно и немного тошно от запаха шашлыка, который предприимчивые мужики начали жарить прямо у стен храма, нарушая все возможные каноны пожарной безопасности.

Рядом пританцовывали от нетерпения братья Соколовы — Даня и Ваня, его одноклассники. Близнецы отличались друг от друга только цветом шнурков: у Дани были красные, у Вани — синие. Оба были худыми, нервными и невероятно музыкальными. Их младшая сестра, десятилетняя вредина Маша, крутилась тут же, пытаясь стащить у кого-то из взрослых петарду.

— Сейчас будут пилить красную ленточку болгаркой, — авторитетно заявил Даня. — Я читал в группе ВК мэрии. Мощный символ отсечения прошлого.

— Главное, чтоб диск не лопнул, — мрачно добавил Ваня. — А то прошлое нам пол-лица отсечет.

— Заткнитесь, — шикнул на них Миша. — Давайте ближе подойдем, хоть музыку послушаем. Может, пиротехника будет.

Они начали протискиваться сквозь толпу. Люди были возбуждены, говорили громко, смеялись. Никто не обращал внимания на то, что птицы исчезли. Вообще все. Над городом стояла звенящая, противоестественная тишина, нарушаемая только голосом мэра в колонках.

— …И пусть возродится здесь дух наших великих предков! Пусть вернется сюда сила русская, непокоренная! Объявляю Залесск центром духовного преображения России! Режь, Петрович!

Петрович, начальник ЖКХ с красным лицом, нажал на кнопку болгарки. Инструмент взвыл, выплюнул сноп искр, и… погас. Свет на площади моргнул раз, другой, и окончательно умер. Погасли экраны телефонов, перестали работать портативные колонки, затих гул толпы. Наступила кромешная тьма, разрезаемая лишь вспышками молний на горизонте.

Гроза началась мгновенно. Без предупреждения, без первых крупных капель. Просто небо разверзлось ледяным водопадом. Толпа взвыла и ломанулась прочь, превратившись в паникующее стадо.

— Назад! — орал мэр, но его никто не слушал.

Молнии били одна за другой. Три ослепительных бело-фиолетовых разряда ударили почти одновременно. Но ни один из них не попал в сцену. Ни один не ударил в деревья. Все три ушли вертикально вниз, в самую середину Проклятого пустыря.

Земля дрогнула. По потрескавшейся почве пошли концентрические круги, как от брошенного в воду камня. Трещины расширялись с отвратительным хрустом, похожим на ломающиеся кости.

А затем оттуда начало что-то выходить.

Сначала поднялся туман. Черный, маслянистый, светящийся изнутри тусклым багровым светом. Он пах гарью, мокрой шерстью и старым склепом. Туман уплотнялся, принимая формы.

Люди, те немногие храбрецы или идиоты, что остались посмотреть поближе, закричали. Это был не крик страха. Это был крик первобытного, генетического узнавания.

Первой выкатилась Бесиха — существо размером с теленка, состоящее из спутанной черной шерсти, ржавых цепей и десятка горящих красных глаз. Она радостно взвизгнула и бросилась на ближайшего мужчину в спортивном костюме, играя с ним, как кошка с мышью, подбрасывая в воздух ударами тяжелых лап.

Следом вылезла Кикимора болотная, вся покрытая тиной и бледными грибами. Она двигалась рваными скачками, раскрывая пасть, полную игольчатых зубов, и хватала разбегающихся детей своими длинными, суставчатыми руками-плетями.

Толпа обезумела. Давка началась страшная. Миша почувствовал, как чей-то локоть врезался ему в ребра, чьи-то ногти впились в плечо. Его понесло назад, к стене монастыря. Он пытался сопротивляться, но человеческая масса была сильнее.

Внезапно давление исчезло. Кто-то схватил его за ворот куртки и мощным рывком втянул в пролом в кирпичной кладке.

Это была Маша. Лицо девочки было бледным, в грязи, но глаза горели диким восторгом исследователя.

— Круто, да?! — проорала она, перекрывая шум ливня и вопли снаружи. — Реальная крипота! Даня с Ваней вон там, за углом блюют!

— Где моя мама?! — Миша попытался высунуться обратно, но Маша дернула его внутрь. — Она должна быть у сцены!

— Там сейчас Бесиха учит жизни электрика! — отрезала девочка. — Жива твоя маман, библиотекари живучие. Пошли, надо валить из города. Через кладбище пойдем, там забор низкий.

Они побежали по темным галереям монастыря. Здесь дождь не чувствовался, зато запах сырости и тлена бил в нос. Под ногами хрустело стекло и щебень.

Когда они добрались до центральной площади городка, картина предстала апокалиптическая. Машины встали намертво, создав многокилометровую пробку. Фонари не горели. Витрины магазинов были разбиты. По улицам метались тени.

Нечисть вела себя странно. Они не убивали всех подряд. Им было весело. Водяной оседлал крышу маршрутки и плескал водой в пытающихся уехать пассажиров. Домовой выволакивал из подъездов диваны и телевизоры, строил баррикады и заливисто хохотал утробным басом. Полудница — высокая фигура в белом саване с гигантскими садовыми ножницами — методично подстригала кусты вместе с теми, кто пытался за ними спрятаться.

Это был не конец света. Это была чудовищная, жестокая вечеринка древних сил, дорвавшихся до человеческого мира.

— Мама! — снова крикнул Миша, всматриваясь в хаос.

Он увидел ее. Ольга Олеговна бежала от группы подростков-оборотней (судя по всему, местных гопников, которых ликантропия сделала только наглее и добавила шерсти). Она прижимала к груди стопку каких-то книг. Один из оборотней прыгнул.

Время для Миши замедлилось. Он видел, как оскаленная пасть приближается к шее матери. Он хотел закричать, бежать, сделать хоть что-то, но ноги приросли к земле.

Из-за угла библиотеки, мимо которой они пробегали, вылетело нечто маленькое, зеленое, скользкое. Оно врезалось оборотню в бок. Оборотень кубарем покатился по асфальту, а зеленый комок запрыгал вокруг, размахивая крошечными кулачками и издавая звуки, похожие на работу неисправного перфоратора.

— Брысь, пакость! — раздался властный голос Ольги Олеговны. Она опустила книги, подняла с земли обломок штакетины и с неожиданной для филолога яростью опустила его на череп второго нападающего.

Оборотень обиженно взвыл и растворился в воздухе облачком сизого дыма.

— Вот ведь навязались на мою голову, недоучки фольклорные, — выдохнула Ольга Олеговна, переводя дух. Затем ее взгляд упал на сына. — Миша! Господи, живой. Я думала, тебя затоптали.

— Мам, что происходит?! — Миша наконец смог сдвинуться с места и подбежал к ней. — Это розыгрыш? Телепроект какой-то? Скрытая камера?

Ольга Олеговна посмотрела на прыгающую зеленую тварь, которая теперь пыталась отобрать у зазевавшегося кота пакет с мусором.

— Это кикимора, — буднично сообщила она. — Низшая форма болотной нежити. Пакостливая, но трусливая. Видимо, выползла из коллектора. Миша, это не розыгрыш. Открылся Переход. Старые боги просыпаются. И им нужны души. Много душ.

— Какие боги, мам?! Нам кирдык! Надо тикать! — заорал Миша, тряся ее за плечи.

— Не получится, — спокойно ответила она, снимая очки и протирая их краем блузки. — Я пыталась. Мы с твоей тетей Верой сели в ее «Ладу Гранту» и поехали в сторону трассы. Ехали час. Привезли нас обратно на эту же площадь. Круг замкнут. Город изолирован пространственной петлей. Лихо собирает жатву.

— Лихо? — пискнула стоящая рядом Маша. — Тот самый одноглазый? Который сеет несчастья?

— Именно, — кивнула Ольга Олеговна. — Он не просто дух. Он — страж печати. И ключ. Согласно «Сказанию о трех скорбях», которое считалось утраченным… Существует способ вернуть магию в мир. Настоящую, первородную. Для этого нужна река крови. Крови тех, кто хранит чистоту пути. Девственниц. Двадцать семь девушек, принесенных в жертву на перекрестке миров — на нашем проклятом пустыре — откроют врата для всего пантеона. Навь хлынет в Явь. Мир перевернется.

— И че делать? — деловито спросила Маша, доставая из кармана рогатку. — У меня пульки стальные есть. От голубей осталось.

Миша смотрел на мать, на сестренку братьев Соколовых, на танцующих вдалеке бесов, и понимал, что школьный бал, поступление в вуз и покупка новых кроссовок отменяются. Жизнь закончилась, не успев начаться.

— Нужно найти оружие, — сказал он внезапно охрипшим голосом. — Мама, в городском музее лежит серебряный серп. Директор музея, старый маразматик Семенов, всем рассказывал, что это реквизит для фестиваля, но я слышал, как он шептал молитвы, когда чистил его. Он принадлежал отцу Игнатию. Последнему настоятелю.

— Серп Осеннего Равноденствия, — прошептала Ольга Олеговна, и в ее глазах мелькнул испуг. — Да, он должен существовать. Легенда гласит, что металл для него выплавили из нательных крестов всей братии монастыря, смешав серебро со слезами и святой водой. Им можно рассечь саму суть нежити. Но музей наверняка охраняют. Или забаррикадировался сам Семенов. Он всегда был… своеобразным.

— Уже нет, — ухмыльнулась Маша. — Я видела, как его таскала за галстук Анчутка. Маленький такой, с копытцами. Смешной.

— Значит, путь свободен, — констатировал Миша. — Мы идем в музей. Мам… — он посмотрел на Ольгу Олеговновну самым своим серьезным взглядом. — Запритесь в библиотеке. Железная дверь, решетки на окнах. Никуда не выходи. Я достану серп и попробую понять, как убить эту одноглазую сволочь.

— Я доцент филологии, а не спецназовец, — возмутилась мать. — Я иду с вами. Я знаю тексты. Возможно, смогу прочитать контр-заклятие.

— Мама, пожалуйста, — впервые за много лет Миша взял ее за руку. Ладонь была ледяной. — Мне страшно. Правда страшно. Позволь мне хоть раз попробовать спасти тебя.

Ольга Олеговна долго смотрела на сына. Потом перевела взгляд на разгромленный город, где витрина булочной разлетелась вдребезги под тяжестью взгромоздившейся туда Жар-птицы, которая сейчас возмущенно клевала манекен в кокошнике.

— Хорошо, — кивнула она. — Но если встретите банника — в парную не заходите. И никогда не смотрите Водяному в левый глаз. Только в правый. Левый затягивает.

— Принято, — козырнул Миша. — Маша, ты со мной?

— А то! — девчонка ловко зарядила рогатку. — Приключения! Можно я первому встреченному упырю промеж глаз засандалю?

— Засандаль, — разрешил Миша. — Даня, Ваня! Хватит нюхать нашатырь! Вы со мной или остаетесь составлять компанию домовому в строительстве шалаша?

Близнецы переглянулись. Красные и синие шнурки синхронно качнулись.

— У нас слух хороший, — тихо сказал Даня. — И голоса поставленные. Церковный хор, шесть лет стаж. Если эта фигня боится святости…

— То мы можем устроить ей акустический удар, — закончил Ваня, проверяя связки легким распевом «Господи, помилуй». Звук вышел чистым и неожиданно громким, заставив ближайшую группу пляшущих русалок шарахнуться в сторону и плюхнуться в лужу.

Маленький отряд спасения собрался. Выпускник-неудачник, боевая первоклассница, двое певчих и тайное знание филолога. Против древнего бога безумия, толпы демонов и конца привычного мира.

Миша глубоко вдохнул пропитанный озоном и гарью воздух.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем отменить Апокалипсис до обеда. До экзамена по математике еще месяц, хотелось бы успеть подготовиться.

И они шагнули в ревущую, сошедшую с ума ночь Залесска, навстречу судьбе, которая оказалась гораздо прозаичнее и одновременно гораздо страшнее, чем описывалось в учебниках истории.

Дорога до краеведческого музея заняла сорок минут вместо обычных семи. Город изменился. Исчез асфальт — под ногами теперь пружинила настоящая лесная тропа, проросшая сквозь брусчатку главной улицы. Дома кренились под невозможными углами, некоторые стали прозрачными, обнажив внутренности квартир, где за столом сидели застывшие, как восковые фигуры, жильцы, пьющие чай с домовыми.

Центральная площадь превратилась в болото. Из окон администрации торчали ветви плакучих ив, увешанные русалками. Русалки были недовольны сменой локации и матерно ругались на старославянском, требуя пива и караоке.

У входа в музей, красивое двухэтажное здание купеческой постройки, дежурила почетная стража. Два существа, отдаленно напоминающие людей, если бы у людей кожа состояла из древесной коры, а руки заканчивались граблями. Лешие.

— Стоять, смертные, — пророкотал один из них, делая шаг вперед. От него пахнуло прелыми листьями и грибницей. — Хозяин леса запретил вход. Идет инвентаризация человеческих страхов.

— Парни, мы буквально на минуточку, — миролюбиво начал Миша, выставляя руки вперед. — Нам только ценный сельхозинвентарь взять и уйти. Серебряный. Для личного пользования. Мы вам потом конфет занесем.

Леший угрожающе поднял корявые руки.

— Конфеты — яд! — рявкнул второй. — От них зубы гниют и печень пухнет! Лес очищает!

Маша вышла вперед, деловито раскручивая рогатку.

— Значит так, гербарий ходячий, — заявила она. — Либо вы отходите, либо я стреляю вам солью в зенки. А потом мой братец Ваня споет вам псалом номер девяностый. Знаете, что бывает, когда псалом попадает в резонанс с древесной структурой?

Ваня, поняв намек, сделал шаг вперед и набрал в грудь воздуха. Лешие, обладающие идеальным природным слухом, первыми поняли масштаб угрозы. Резкий, чистый тенор разрезал ночной воздух:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится!

Кора на лицах леших пошла трещинами. Листва, служившая им шевелюрой, посыпалась сухим дождем. Существа схватились за головы, их колени подогнулись. Древесная сущность вступила в конфликт с божественным словом.

— Бегом! — крикнул Даня, хватая Машу за шиворот и волоком затаскивая в открытую дверь музея.

Внутри царил разгром. Экспонаты ожили. Чучело медведя гонялось за чучелом рыси, звонко лязгая стеклянными зубами. Костюмы крестьян XIX века кружились в вальсе самостоятельно. А из отдела палеонтологии доносился недовольный рев — похоже, скелет мамонта пытался выбраться из своего постамента.

Серебряный серп находился в центральном зале, в отдельной бронированной витрине. Он лежал на бархатной подушке, тускло поблескивая в свете аварийных ламп.

Витрина была закрыта. Кодовый замок издевательски мигал зеленым диодом.

— Семенов всегда ставил дату основания города, — пробормотала Ольга Олеговна, подходя к панели. — Одна тысяча сто двадцать четыре.

Замок щелкнул. Дверца плавно отъехала в сторону.

— Есть! — выдохнул Миша, протягивая руку к рукояти.

Металл был теплым. Рукоять, обмотанная потемневшей от времени кожей, идеально легла в ладонь. Казалось, серп ждал именно его.

— Осторожно, сынок, — прошептала мать. — Старинное серебро непредсказуемо. Оно может сжечь руки, если душа нечиста.

— Моя душа состоит из долгов по геометрии и любви к пицце, — ответил Миша, оборачивая лезвие своей футболкой. — Нормально вроде. Не жжется.

За спиной раздался треск.

Директор музея Петр Ильич Семенов сидел в кресле у дальней стены. Вернее, то, что от него осталось. Его костюм висел мешком на ссохшемся теле, кожа стала пергаментной, а глаза… глаза горели ровным фиолетовым огнем.

— Забира-а-аешь… — просипел директор, и его нижняя челюсть отвисла неестественно низко, обнажая три ряда тонких, как иглы, зубов. — Мой… инструмент… Архангел Михаил тоже думал, что успеет…

Тело Семенова переломилось пополам, не вставая из кресла. Суставы вывернулись наружу с влажным хрустом. Из спины директора вырвались огромные, кожистые крылья нетопыря, разрывая дорогой пиджак. Голова повернулась на сто восемьдесят градусов.

— Хранитель Печати приветствует нового Носителя, — прорычал одержимый директор, расправляя крылья и заполняя собой весь зал.

Миша действовал на чистых инстинктах. Адреналин отключил мозг, оставив только рефлексы загнанного зверька. Он не думал о том, как правильно держать средневековое оружие. Он просто выставил серп перед собой, закрывая маму, и зажмурился.

Хранитель ринулся вперед. Воздух рассекли когти.

Миша махнул рукой. Случайно. Отшатываясь от ужаса. Тонкое серебряное лезвие описало короткую дугу и вошло в шею бывшего директора.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну исполинской гитары.

Тело Семенова взорвалось. Не кровавыми ошметками — из него хлынул поток черного, вязкого дыма, который устремился к потолку и вылетел в разбитое окно, оглашая улицу разочарованным воем. Сам директор упал на пол сухой, пустой оболочкой, похожей на мумию.

Миша стоял, сжимая серп. Рука дрожала так сильно, что лезвие звенело. Его стошнило прямо на бархатную подушку.

— Десять баллов за исполнение, — прокомментировала Маша, заглядывая ему через плечо. — Техника хромает, но артистизм зашкаливает. Пойдем убьем Лихо?

Миша поднял на нее мутный взгляд. Зубы стучали.

— Легко, — просипел он. — После того, как закончу рыдать в углу.

До пустыря они добирались огородами. Братья шли впереди, сцепив руки и тихо, на два голоса, читая молитву «Да воскреснет Бог». Впереди них образовалось свободное пространство — мелкая нечисть просто не могла подойти ближе чем на десять метров, сворачиваясь в судорогах. Маша прикрывала тыл, мастерски отстреливая слишком ретивых мелких бесов гайками из подшипников. Ольга Олеговна шла рядом с сыном, держа наготове тяжелый бронзовый подсвечник.

Пустырь преобразился. Теперь это был не кусок мертвой земли. Это был пульсирующий кратер. Земля кипела, испаряясь. В самом центре, на возвышении из переплетенных костей (судя по размеру, не только животных), стоял алтарь.

А на алтаре восседало Оно.

Лихо одноглазое оказалось огромным, метра четыре ростом. Оно не имело четкой формы, постоянно перетекая из одной массы страданий в другую. Единственный глаз, огромный, мутно-белый бельм, вращался в центре туловища, не моргая. Вместо рук у него были цепи с крючьями, а тело состояло из искаженных, кричащих лиц тысяч людей, погибших на этом месте за столетия.

Вокруг алтаря танцевали две его свиты — кривобокая Судьба с веретеном и костлявая Беда с сетью.

На земле, привязанные к вкопанным столбам, лежали девушки. Ровно двадцать семь человек. Самые красивые, самые чистые, лучшие представительницы золотой молодежи Залесска. Среди них Миша узнал дочь мэра и первую красавицу школы, Алису. Все они были без сознания, их жизненные силы тонкой серебристой дымкой уходили вверх, собираясь над единственным глазом Лихо.

Ритуал подходил к финалу. Еще пара минут, и печать падет.

— Классный дизайн интерьера, — присвистнула Маша, перезаряжая рогатку титановыми болтами. — Берем левого? Правого? Или главного жирдяя?

— Песнопение, быстро! — скомандовала Ольга Олеговна близнецам. — Начинайте с низких частот, повышайте октаву каждые десять секунд! Создавайте диссонанс!

Даня и Ваня вышли чуть вперед. Закрыли глаза. И грянули.

Это не было обычным церковным пением. Озвученная двумя идеальными слухами и объединенная общей целью, молитва приобрела физическую плотность. Звук ударил плотной стеной. Лихо содрогнулось. Сплетенные из страдания лица на его теле открыли рты в беззвучном крике. Цепи бессильно скребанули по камням. Глаз-бельмо на мгновение моргнул, покрываясь пленкой.

— Маша, режь веревки! — крикнул Миша, перехватывая серп обеими руками. Впервые за вечер страх ушел, уступив место холодной, звенящей ярости. — Я отвлеку папочку!

Он бросился вперед. Серебряное лезвие оставляло в воздухе голубой след. Лихо заметило его. Огромная туша извернулась, и десятки крючьев полетели в парня.

Миша нырял, перекатывался, прыгал, используя каждую кочку как трамплин. Он не был спортсменом, но адреналин делал свое дело. Он рубил тянущиеся к нему конечности, и каждая рана на теле Лихо исторгала фонтан черного праха и человеческий вопль.

— Миша, справа! — успела крикнуть мать.

Поздно. Крюк зацепил его за ногу, дернул вверх и вбок. Миша вскрикнул, выронив серп. Тело впечаталось в землю с силой гидравлического пресса. Перед глазами поплыли круги.

Лехо торжествующе взревело. Глаз сфокусировался на жертве. Багровая дымка жертвоприношения устремилась вниз, готовая поглотить парня.

Именно в этот момент Маша, освободившая последнюю девушку, подобрала оброненный Мишей серп. Она не стала пытаться повторить его подвиг. Будучи ребенком практичным и выросшим на видеоиграх, она знала тактику.

Девочка подбежала к алтарю сзади, примериваясь к движущемуся телу монстра. Улучив момент, когда Лихо сделало вдох (если оно вообще дышало), она со всей силы двенадцатилетнего отчаяния вонзила тупую сторону серпа прямо в центр вращающегося бельма.

Раздался звук, с которым гвоздем проводят по стеклу, умноженный на тысячу.

Лихо выгнулось дугой. Его единственный глаз лопнул, рассыпавшись фонтаном слепящего света. Две свиты — Судьба и Беда — взорвались облаками пепла.

Тело Лихо начало стремительно съеживаться, проваливаться само в себя, превращаясь в воронку тем

Глава 2. Праздник на развалинах

Если у Залесска и была душа, то она пахла дешевым портвейном, подгоревшим шашлыком и несбывшимися надеждами. В обычное время этот аромат был едва уловим, прячась за запахом химзавода с окраины, но сегодня он бил в нос с силой профессионального боксера. Город готовился к главному событию десятилетия — торжественному открытию туристического кластера «Святая Русь: Перезагрузка».

Мэр Виктор Палыч Шмыгин метался по площади перед монастырскими воротами, как кот, которому прищемили дверью самое дорогое. Его бордовый костюм-тройка стоил больше, чем годовая зарплата всей бригады скорой помощи, а галстук переливался оттенками такого глубокого государственного фиолетового, что казалось, будто его покрасили кровью патриотов.

— Петрович! Где звук?! — ревел мэр в рацию, перекрикивая басы из колонок, которые местный диджей Батон тестировал треками группы «Руки Вверх», потому что считал их наиболее подходящими для духовного возрождения нации. — Мне нужен драйв! Чтобы мурашки по коже! Чтобы инвестор из Москвы посмотрел и прослезился!

Петрович, начальник ЖКХ и по совместительству главный прораб реконструкции, вытирал пот со лба грязной кепкой. От него разило перегаром и безнадежностью.

— Виктор Палыч, да какие мурашки… — сипел он. — У нас колокол упал. Тот самый, исторический, который мы вчера краном вешали. Оборвал трос, ушел в землю метра на три. Гудит теперь оттуда басом, как орган в преисподней. Крановщик Сидоров сказал, что это знак, уволился прямо в люльке и пешком ушел в сторону леса. До сих пор не вернулся.

— Найти! Привести! Протрезвить! — брызгал слюной Шмыгин. — И где эти чертовы девственницы? Нам через час прямой эфир на область давать! Мэр перерезает ленточку, хор поет аллилуйю, снизу красиво так поднимается дым от ладана… А мне подсовывают этих коров!

«Чертовыми девственницами» мэр называл студенток местного педагогического колледжа, которых ректорат выделил для массовки в народных костюмах. Девушки стояли кучкой, испуганно глядя на черные провалы окон монастыря. Их сарафаны были щедро украшены пластиковой вышивкой, которая на солнце плавилась и источала запах жженой пластмассы.

Миша Волков сидел на капоте ржавой «шестерки» отца Кольки, спрятавшись за торговым павильоном с надписью «Холодное пиво всегда». Отсюда открывался прекрасный вид на весь этот сюрреалистический цирк. Он должен был быть сейчас дома, пытаясь вызубрить разницу между синусоидой и косинусоидой, которую учительница математики называла «последним рубежом обороны вашего аттестата». Но мать снова заперлась в библиотеке с пыльными фолиантами, отказываясь выходить даже ради обещанной губернатором гречки в праздничных наборах, и Миша решил, что наблюдать за тем, как город добровольно сходит с ума — занятие куда более продуктивное.

Рядом плюхнулся Даня Соколов. Его красные шнурки болтались развязанными, а лицо выражало высшую степень экзистенциального страдания.

— Там мой батя пошел добровольцем сцену красить, — трагично сообщил он. — Сказал, хочет прикоснуться к истории. Теперь стоит с кисточкой посреди лесов и орет «Символ веры». Батон пустил его вокал на колонки вместо интро. Звучит эпично, кстати. Прям дарк-эмбиент.

— Главное, чтобы он краску не начал пить в религиозном экстазе, — лениво отозвался Миша. — Смотри, вон та девочка в кокошнике. Она же реально боится. У нее колени трясутся.

— Это Алиса Королева, — хмыкнул подошедший Ваня (синие шнурки). — Самая красивая дура школы. Ее физрук заставил идти, пригрозил тройкой в году. Она думает, что ее принесут в жертву Перуну. Читала фанфики.

— Если бы здесь приносили в жертву красивых дур, наш класс опустел бы наполовину, — философски заметил Миша. — Слушайте, может, ну его? Пойдемте на карьер купаться? Обещали же аномальную грозу к вечеру. Чувствуете, как парит?

Парило действительно невыносимо. Воздух стал густым, маслянистым. Солнце, пробиваясь сквозь редкую облачность, приобрело болезненный медный оттенок. Тени вытянулись неестественно длинными, черными полосами, хотя до заката было еще часов пять. Собаки во всем районе синхронно замолчали полчаса назад. Даже вороны, обычно устраивающие над руинами монастыря круглосуточные дебаты, исчезли. Остались только голуби, которые гадили на свежевыкрашенную табличку «Объект культурного наследия федерального значения».

— Не, я останусь, — Ваня поправил воображаемый бабочку на шее. — Хочу посмотреть, как рухнет эта пластиковая колокольня. Инженерная мысль требует зрелищ. Говорят, фундамент заливали бетоном вперемешку со строительным мусором с городской свалки. Там внутри диваны старые, унитазы…

— И кости, — тихо добавил Даня. — Вы чего, газет не читаете? Когда экскаватор копал траншею под кабель, ковш вытащил целый склеп. Кости там лежали слоями, как селедка в банке. Мэр велел все быстренько бульдозером заровнять и сверху плитку положить. Сказал, что это древние строители сами себя похоронили от усердия.

Миша сплюнул. Ему отчаянно хотелось курить, хотя он бросил месяц назад, поспорив с матерью на новый телефон. Телефон ему был нужен позарез, а вот смотреть, как взрослые люди делают вид, что облупленная стена XIV века превратит Залесск в Ниццу, становилось физически больно.

Внезапно толпа оживилась. Раздались аплодисменты, переходящие в неуверенные хлопки. На импровизированную сцену, собранную из строительных паллет, обитых красным бархатом, выплыл сам Виктор Палыч. Рядом с ним семенила глава департамента культуры Маргарита Семеновна — женщина, чья любовь к старине ограничивалась золотыми зубами и коллекцией фарфоровых кошечек.

— Дорогие земляки! — голос мэра, пропущенный через дешевые динамики, звучал как скрежет пенопласта по стеклу. — Сегодня великий день! Мы закрываем страницу унылого постсоветского быта и открываем врата в великое духовное будущее! Наш монастырь — это не просто камни. Это намоленное место! Здесь сила земли встречается с силой неба!

Маргарита Семеновна сделала шаг вперед и затянула дрожащим сопрано:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…

Техника предательски взвизгнула, выдав оглушительный писк. Звукорежиссер Батон судорожно крутил ручки пульта, но фон только усиливался, превращаясь в низкий, утробный гул. По площади прошел холодок, совершенно неуместный в такой жаркий день. Люди начали ежиться, переминаться с ноги на ногу.

— Что-то они рано сатанеть начали, — прошептал Миша, слезая с капота. — Обычно попса начинается после третьей рюмки, а тут сразу некромантия какая-то.

— Тихо ты, — толкнул его Даня. — Смотри туда.

Он указал на Проклятый пустырь. Земля там никогда ничего не рождала. Местные шутили, что если посадить туда дерево, оно вырастет корнями вверх. Сейчас же поверхность пустыря начала меняться. Трещины, похожие на вены старика, покрыли сухую глину. Из них пополз желтоватый туман. Он не стелился по земле, как положено нормальному пару, а собирался в плотные, пульсирующие комки, напоминающие колонии гигантских медуз.

— Свет! Дайте свет на площадку номер четыре! — истерично закричал в рацию мэр, видимо, заметив изменение ландшафта. — Где пиротехника? Запускай салют! Нужно перебить визуальный ряд!

Но небо уже ответило само. Грома не было. Просто свинцовые тучи, висевшие низко над колокольней, вдруг расколола ослепительная белая трещина. Первая молния ударила точно в крест восстановленного купола. Купол выдержал, лишь слегка оплавившись по краям, зато громыхнуло так, что у Миши зазвенело в зубах. Вторая молния ушла в землю метрах в десяти от сцены, выбив фонтан искр из арматуры. Толпа ахнула и подалась назад, давя друг друга корзинками с едой.

Третья молния не стала искать легких путей. Она сошла с небес вертикально вниз, пронзив центр Проклятого пустыря.

И тогда началось настоящее шоу.

Земля на пустыре лопнула с грохотом артиллерийского снаряда. Во все стороны полетели куски глины, обломки костей, о происхождении которых лучше было не думать, и тот самый желтый туман вырвался наружу единым ревущим потоком.

Это не походило на спецэффекты из голливудских блокбастеров. Там зло всегда красивое, графонистое, с хорошим рендером кожи. То, что лезло из-под земли в Залесске, было омерзительно настоящим. Оно пахло мокрой шерстью, могильной землей, скисшим молоком и почему-то старыми библиотеками.

Первым выскочил мелкий бес в красной рубахе навыпуск. Он совершил сальто в воздухе, приземлился на четвереньки и, оскалив рот, полный игольчатых зубов, бросился к лотку с сахарной ватой. Продавец — толстый азербайджанец Ашот — икнул, перекрестился портретом Путина, висевшим у него на груди, и рухнул в обморок вместе с аппаратом. Бес радостно завизжал и принялся катать розовую вату по асфальту, размазывая ее лицом.

Следом полезли другие. Лохматая, зеленая Кикимора с болотной тиной в волосах схватила за руку маленькую девочку, державшую воздушный шарик в форме пони. Мать девочки продолжала снимать происходящее на смартфон, бормоча в камеру: «Светочка, улыбнись дяде монстру, бабушка в Вотсапе лайкнет…»

— Мам, отпусти, щекотно! — пищала Светочка, пока Кикимора пыталась заплести ей косички из травы.

Но главным среди этого хаоса был Он. Лихо одноглазое поднялось из разлома последним. Оно не шло. Оно формировалось вокруг столба черного дыма, собирая свое тело из теней, страха и вековой пыли. Ростом метров пять, сутулое, сгорбленное, завернутое в нечто, похожее одновременно на саван и сгнившие рыбацкие сети. Вместо лица — гладкий овал тумана, в центре которого вращалось огромное бельмо размером с таз. Один глаз. Ни носа, ни рта. Только тяжелый, давящий взгляд слепого божества, которое наконец-то прозрело.

Лихо сделало шаг. Под его ногой хрустнул череп какого-то неудачливого татаро-монгольского разведчика, похороненного здесь лет семьсот назад.

Толпа замерла. Паника схлопнулась, уступив место первобытному ступору. Люди смотрели на оживший кошмар своих бабушек и не могли поверить глазам. Логика ломалась. Так не бывает. Должны приехать МЧС, Росгвардия, или хотя бы программа «Битва экстрасенсов». Но приезжали только новые порции нечисти. Из-за угла краеведческого музея вылетела стая черных птиц, которые оказались вовсе не птицами, а маленькими, злыми человечками с кожистыми крыльями — Анчутками. Они с боевым кличем ринулись срывать баннеры «Единой России», растянутые вдоль дороги.

— Мама дорогая, — выдохнул Ваня, прижимаясь спиной к стене павильона. — Даня, ущипни меня. Кажется, я вижу домового. Он сидит на крыше мэрии и ест чье-то ухо.

— Это не ухо, это блютуз-наушник, — мертвым голосом ответил Даня. — Пятый Про Макс. Я себе такие хотел заказать.

Миша почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Воздух стал тяжелым, вязким, дышать приходилось усилием воли. Серебристый серп, надежно спрятанный под курткой, внезапно нагрелся так сильно, что ткань задымилась. Боль обожгла кожу живота, но Миша не пошевелился, боясь привлечь внимание. Он смотрел на Лихо. И Лихо смотрело на него. Вернее, его единственный глаз скользнул по толпе, равнодушно миновав рыдающих женщин и пытающихся снять всё на видео блогеров, и остановился на выпускнике одиннадцатого класса Михаиле Волкове.

Губы существа раздвинулись. Хотя губ не было, звук родился прямо в центре тумана. Низкий, вибрирующий, проникающий под черепную коробку шепот:

— Ждали… Давно ждали… Веселитесь? Смейтесь? Пришли топтать мои кости своими пластиковыми стаканчиками?

Голос не принадлежал человеку. В нем лязгали цепи, скрипели прогнившие половицы и плакали брошенные дети.

Мэр Шмыгин оказался самым смелым идиотом в городе. Или самым пьяным — судя по бутылке Hennessy, торчащей из кармана его пиджака, верны были оба варианта. Он вышел вперед, заслоняя собой микрофонную стойку, и попытался вернуть контроль над ситуацией.

— Граждане! Сохраняйте спокойствие! — крикнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Это… это арт-группа! Современное искусство! Флешмоб ко Дню города! Оплачено из внебюджетных фондов! Никто не пострадает, расходитесь по домам, ярмарка работает до девяти!

Лихо медленно повернуло свою безликую голову к мэру. Глаз-бельмо уставился на Виктора Палыча. В этом взгляде не было злобы. Там была бесконечная, вселенская скука хищника, смотрящего на муравья.

— Арт-группа… — повторило Лихо, и в голосе прозвучала такая бездна сарказма, что асфальт под ногами мэра покрылся сетью трещин. — Забавно.

Оно протянуло одну из своих туманных рук. Пальцы, похожие на гнилые ветки с когтями-лезвиями, сомкнулись на голове мэра. Виктор Палыч не успел даже пикнуть. Раздался влажный, чавкающий хруст. Тело мэра обмякло, превратившись в пустой костюм, который рухнул на сцену, как мешок с картошкой. Галстук-бабочка отлетел в сторону и повис на ветке ближайшего дерева.

Вот тут-то паника и стала настоящей.

Люди потеряли человеческий облик. Началась давка. Визг шин, звон разбитого стекла, крики боли сливались в единую симфонию конца света. Машины пытались прорваться через образовавшуюся пробку, сбивая тех, кто упал. Кто-то пытался молиться, кто-то матерился, кто-то снимал смерть мэра на Stories, надеясь набрать миллион просмотров.

Миша действовал инстинктивами жителя неблагополучного района. Он схватил близнецов за воротники и швырнул их за павильон.

— За мной! Бегом! К реке! Через кусты!

— А моя мама там! — дернулся Даня, указывая в сторону толпы, где мелькал знакомый платок Ольги Олеговны.

— Жива будет! — рявкнул Миша, хотя уверенности в этом не было никакой. — Бежим, пока нас не сожрали или не затоптал стадо баранов!

Они рванули прочь от площади. Позади раздавался победный вой нечисти, звуки разрываемой ткани и пластика, и чей-то очень бодрый смех — кажется, Домовой нашел караоке-систему мэра и теперь исполнял «Владимирский централ», аккомпанируя себе ударами дубинки по шлему упавшего омоновца.

До библиотеки удалось добраться минут за десять, показавшиеся вечностью. Центр города превратился в зону боевых действий. Водяной оккупировал центральный фонтан, уровень воды в котором поднялся до неприличных высот, и теперь поливал прохожих ледяными струями, сбивая с ног. Полудница с садовыми ножницами методично подстригала убегающих граждан, оставляя им идеально ровные, геометрически правильные проплешины на головах.

Библиотека имени Горького стояла чуть в стороне от основных улиц, в тени старых лип. Казалось, это островок спокойствия. Старые кирпичные стены выглядели неприступно.

Пока Миша возился с ключами, тряущимися руками пытаясь попасть в скважину, Маша Соколова деловито обошла здание кругом.

— Ставни надо закрыть, — заявила она. — И дверь забаррикадировать столом. У вас есть серебро?

— Зачем тебе серебро, ребенок? — прохрипел Миша, наконец открывая тяжелую дубовую дверь.

— От вампиров, — пожала плечами Маша, входя внутрь вслед за братьями. — И чесночная колбаса. Вампиры боятся того, что убивает сосуды.

Ольга Олеговна встретила их в читальном зале. Вид у нее был абсолютно безумный, но деятельный. Волосы стояли дыбом, очки сидели криво, а в руках она сжимала тяжелый бронзовый канделябр. Перед ней на полу валялась мертвая Кикимора, вся в библиотечных формулярах. Судя по количеству бумажек, прилипших к слизи, нечисть успела попытаться сдать книги, прежде чем Ольга Олеговна проломила ей череп.

— Мишенька, слава богу, — выдохнула она, бросаясь к сыну. — Я видела вспышки. Думала, вас там всех… Ты цел?

— Более-менее, — Миша похлопал себя по бокам, проверяя целостность организма. — Мам, там снаружи ад. Мэр кончился. Лихо собирает народ на шашлык. Нам нужно оружие.

Ольга Олеговна сняла очки и устало потерла переносицу. Взгляд ее мгновенно изменился. Безумие отступило, уступив место холодной аналитике филолога.

— Ритуал начался раньше срока, — сказала она, быстро направляясь в служебное помещение, служившее ей кабинетом. — Они должны были дождаться ночи, когда граница между Навью и Явью станет тоньше всего. Грозу вызвали искусственно. Силовое поле города… оно уплотнилось. Мы в ловушке, Миша. Пространство свернулось петлей. Сколько бы мы ни бежали к трассе М-7, мы будем просыпаться на этой же площади.

— Отличные новости, мам, — буркнул Миша, выглядывая в окно. По улице бежал мужик в одних трусах, преследуемый стаей гусей-оборотней. — Значит, умереть придется с комфортом, не выходя из родного двора. Дай хоть штаны чистые переодену перед смертью.

— Прекрати истерику! — Ольга Олеговна резко обернулась. В руке она держала старый, пожелтевший от времени пергамент. — Слушай внимательно. Лихо Одноглазое — это не просто монстр. Это страж Печати. И жертвенник. Согласно «Сказанию о трех скорбях», текст которого считался утраченным в пожаре семнадцатого года, магия ушла из мира не потому, что люди перестали верить. А потому, что кровь остыла. Богам нужна чистая эссенция жизни. Двадцать семь непорочных душ, убитых на перекрестке миров в момент наивысшего эмоционального всплеска толпы, создают кровавую реку. Эта река смоет печать. Откроются Врата. Весь пантеон — Велес, Мокошь, Перун, навьи духи — хлынет сюда. И начнется эпоха Дикого Поля.

— Погоди, — поднял руку Ваня. — Непорочные души — это девственницы? Я правильно понимаю фольклорный контекст?

— Именно, — кивнула Ольга. — Пока мы тут разговариваем, Лихо собирает их по всему городу. У него список. Вероятно, школьный журнал старших классов.

Миша почувствовал, как желудок проваливается куда-то в район колен. Алиса Королева. Ленка из параллельного. Катя из художки. Все те девушки, чьи фотографии составляли половину контента местной группы «Подслушано Залесск».

— И сколько у него уже… единиц товара? — севшим голосом спросил Миша.

— Думаю, около пятнадцати, — ответила мать. — Время до рассвета. Как только последняя капля крови упадет на алтарь, мир закончится. Для всех.

— Ну супер, — Миша подошел к стеллажу с картотекой и со злостью ударил по нему кулаком. — И что делать? Спеть ему колыбельную? У нас вокальная подготовка закончилась в девятом классе, когда физрук запретил нам носить рясы, потому что мы пугали трудовика!

— Нужен антидот, — Ольга Олеговна лихорадочно листала книгу. — Любой древний ритуал имеет обратную силу. Если артефакт способен открыть дверь, он способен ее и запечатать. В легендах упоминается Клинок Первой Крови. Серебряное оружие последнего хранителя.

— Серп? — догадался Миша. — Тот, что в музее?

— Да! — глаза матери вспыхнули. — Директор музея Семенов был сумасшедшим, но он знал историю. Он говорил, что серп откопали в настоятельском склепе. Легенда гласит, что металл для него собрали по крупице: нательные кресты монахов, серебряные оклады икон, монеты прихожан. Его закалили в святой воде во время Великого Раскола. Им можно рассечь саму суть нежити. Не изгнать, не ослабить — развеять. Отправить обратно в праматерию.

— Музей отсюда в двух кварталах, — подал голос Даня. — Через площадь мы не пройдем. Там сейчас Бухтящий Кот играет головой участкового в футбол.

— Пойдем задворками, — отрезал Миша. — План такой. Я иду в музей. Вы трое — Соколовы — охраняете мою маму. Если хоть одна книжная вошь пропадет из здания, я лично призову Перуна, чтобы он поразил вас молнией в ваши поставленные связки. Ясно?

Близнецы синхронно кивнули. Маша нахмурилась.

— А почему это мальчики остаются в безопасности, а ты идешь геройствовать? — спросила она, уперев руки в бока. — Я тоже хочу меч. И плащ. Красный.

— Потому что твой рост метр сорок, и тебя первой съедят, — терпеливо объяснил Миша. — Твоя задача — выжить. Всем понятно? Хорошо.

Он подошел к матери. Обнял ее крепко, неловко, чувствуя острые лопатки под тонкой тканью кофты. От Ольги пахло бумажной пылью и валерьянкой.

— Мам… — начал он, но слова застряли в горле.

— Принеси мне голову этого одноглазого мерзавца, — строго сказала Ольга Олеговна, отстраняясь и поправляя очки. — Желательно на блюде. Я составлю на нее литературоведческую рецензию. И Миш… будь осторожен. Магия старого мира не любит сомневающихся. Бей наверняка.

— Сомневаться буду потом, — усмехнулся Миша, вытаскивая из-под стойки выдачи книг тяжелый табурет. — Сначала выйду на улицу.

Он подпер дверь табуретом. Старая защелка давно сломалась, и библиотека держалась только на честном слове советского мебельного производства.

Выходить пришлось через черный ход, выходящий в глухой двор-колодец. Здесь пахло помойкой и запустением. Небо над крышами стало совсем багровым, цвета запекшейся крови. Гром рокотал непрерывно, не делая пауз между вспышками. Молнии били каждые несколько секунд, освещая город мертвенно-белым светом, словно сработавшие фотовспышки папарацци на месте преступления.

Миша прижался к кирпичной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Страх был липким, парализующим. Хотелось сесть на землю, обхватить колени и ждать, пока придет Кикимора и заберет его сдавать просроченные читательские билеты в загробный абонемент.

Серебристая рукоять серпа, торчащая из-за пояса джинсов, обжигала бок даже через плотную ткань. Миша достал его.

В свете далекой молнии клинок тускло блеснул. Это был не современный сувенир. Это был кусок древней, страшной истории. Рукоять из почерневшего от времени дуба была обмотана полосками кожи, стертыми тысячами ладоней. Лезвие имело странную, асимметричную форму — полукруг, слишком глубокий для жатвы пшеницы. Таким удобно вскрывать грудную клетку. Или снимать скальпы.

— Ладно, железяка, — прошептал Миша, крепче перехватывая оружие. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Иначе мы с тобой станем украшением коллекции Лихо. Сразу после мэра.

Он сделал шаг из тени арки на тротуар. Асфальт был горячим. Где-то вдалеке женский голос пел песню Натали «О, боже, какой мужчина». Песню подхватывали десятки других голосов — грубых, потусторонних, нечеловеческих. Город праздновал свой конец.

Глава 3. Гроза и прорыв

Пятнадцатое июля выдалось в Залесске днем, когда природа решила взять отпуск за свой счет, оставив вместо себя стажера с тяжелым похмельем. Солнце не просто светило — оно давило к земле раскаленным чугунным блином. Асфальт на центральной площади перед развалинами монастыря пошел волнами, плавясь и источая сизый химический дым, который смешивался с запахом ладана из передвижной часовни отца Евлампия.

Отец Евлампий, мужчина богатырского сложения с окладистой бородой, в которой запутались крошки от пасхального кулича, уже третий час пытался освятить строительную технику. Экскаватор «Комацу» креститься отказывался, а святой водой плевался обратно через радиатор, выбрасывая клубы пара.

— Изыди, дух антихристов! — басил священник, обильно поливая гусеницы из пятилитровой баклажки. — Не место тебе у стен обители!

Гусеницы ответили скрипом, подозрительно напоминающим смех.

Мэр Виктор Палыч Шмыгин стоял на трибуне, собранной из свежеструганных досок, и вытирал лоб платком, который давно можно было выжимать. Его бордовый костюм прилипал к телу, как вторая кожа, а галстук цвета раздавленной черешни казался удавкой.

— Дорогие залесчане! — голос мэра, пропущенный через хрипящие колонки, разносился над площадью, заставляя голубей нервно взлетать с купола единственной действующей церквушки. — Сегодня мы закрываем страницу нашего унылого провинциального прошлого! Мы открываемся миру! Наш монастырь — это бренд! Это туристическая Мекка! Инвесторы из Москвы уже пакуют чемоданы, чтобы припасть к нашим истокам!

Толпа, собравшаяся на праздник, лениво переминалась с ноги на ногу. Пенсионеры пришли ради обещанных продуктовых наборов (гречка, тушенка, чай со вкусом веника). Молодежь — потому что администрация колледжа грозила отчислением прогульщикам. Мамочки с колясками надеялись выгулять детей на свежем воздухе, пока тот окончательно не превратился в выхлопные газы.

Миша Волков прятался в тени старого тополя метрах в тридцати от сцены. Ему было физически плохо. ЕГЭ по физике был через три дня, а он до сих пор путал правило буравчика с законом Ома для полной цепи. Мать заперлась в библиотеке, заявив, что будет переводить старославянский апокриф о конце света, и отказалась выходить даже ради бесплатной колбасы в нарезке. Миша чувствовал себя единственным трезвым человеком на коллективном безумии.

Рядом с ним материализовались братья Соколовы. Даня (красные шнурки) жевал беляш, роняя капли жира на новые кроссовки. Ваня (синие шнурки) задумчиво смотрел на колокольню.

— Слышь, Михан, — прочавкал Даня. — А если мэр упадет? Там доски-то гнилые. Будет сакральная жертва во имя кластера.

— Тогда нас заставят его отпевать, — мрачно ответил Ваня. — У нас голоса поставленные, вытянем. Главное, чтобы Батон басы убрал, а то низкочастотный резонанс разорвет покойнику легкие.

Братья пели в церковном хоре с первого класса. Их мать утверждала, что это развивает легкие и дисциплину. Сами близнецы считали, что это дает им право бесплатно тырить просвирки и пропускать уроки под предлогом всенощной.

Внезапно музыка стихла. Диджей Батон, пытавшийся свести народную песню «Калинка» с треком Скриптонита, замер с открытым ртом. По площади прошел странный сквозняк. Он не приносил прохлады. Воздух стал густым, маслянистым, пахнущим озоном и могильной землей. Тени от деревьев вытянулись неестественно длинными, черными полосами, хотя солнце стояло еще высоко.

Маргарита Семеновна, глава департамента культуры, дернула мэра за рукав:

— Виктор Палыч, синоптики… они передавали аномальную активность. Может, перенесем разрезание ленточки?

— Маргарита, заткнись! — прошипел Шмыгин, приклеивая на лицо государственную улыбку. — Камеры работают. Прямой эфир идет. Режь, я сказал!

Петрович, начальник ЖКХ, вышел вперед с гигантскими ножницами, похожими на секатор для забоя скота. Он шагнул к красной ленточке, натянутой между двумя столбами, символизирующими Врата Будущего.

Именно в этот момент небо рухнуло.

Громыхнуло так, что у Миши заложило уши. Это не был обычный раскат грома. Звук был плотным, материальным, словно кто-то ударил тысячетонной кувалдой по небесному своду. Молнии не было — просто всё пространство вокруг на долю секунды стало ослепительно белым.

А потом ударили три разряда одновременно.

Первая молния ушла в землю прямо перед трибуной. Гранитная плитка вздыбилась, превращаясь в шрапнель. Мэра Шмыгина подбросило в воздух. Он пролетел метра два, нелепо дрыгая ногами, и приземлился спиной в кучу декоративного лапника. Костюм на нем тлел, а изо рта шел легкий дымок. Живой. Просто временно контуженный эстетическим потрясением.

Вторая молния ударила в остатки монастырской стены. Древняя кладка, простоявшая пятьсот лет, рассыпалась в мелкую пыль, обнажив темный провал подземелья, откуда пахнуло холодом склепа.

Третья молния была самой страшной. Она не ветвилась. Она сошла вертикально вниз, точно в центр Проклятого пустыря. Земля там дрогнула. Послышался низкий, утробный гул, идущий из самых недр планеты. Трещины побежали по сухой глине, как вены. Из них повалил густой, желтоватый туман. Он не стелился понизу. Он поднимался вверх, собираясь в плотные, пульсирующие комки, похожие на гнойники.

Толпа ахнула единым организмом. Кто-то начал снимать на телефон. Кто-то молча перекрестился. Дети заплакали.

И тут земля лопнула.

Это не было похоже на землетрясение. Это выглядело как рождение. Черная, жирная почва разошлась с влажным чавканьем, и оттуда полезли Они.

Первой выскочила Кикимора. Существо размером с крупную собаку, состоящее из болотной тины, гнилых водорослей и ярости. На голове у нее красовалась детская панама с цветочками, явно снятая с кого-то прямо сейчас. Она оскалила рот, полный игольчатых зубов, и прыгнула на ближайшего полицейского. Страж порядка, только что мирно евший хот-дог, икнул и попытался достать табельное оружие. Кикимора вырвала автомат у него из рук вместе с ремнем, понюхала ствол и разочарованно выплюнула кусок пластмассы. Полицейский воспользовался замешательством и бросился бежать, придерживая штаны.

Следом вылез Леший. Вернее, его верхняя половина. Нижняя все еще формировалась из корней и грязи. Он выпрямился во весь свой четырехметровый рост, хрустя суставами, и оглядел площадь. Его глаза горели зеленым огнем лесного пожара. Леший втянул ноздрями воздух, поморщился и одним ударом корявой лапы снес палатку с сахарной ватой.

— Сахар рафинад… химия… — пророкотал он голосом, похожим на треск валежника. — Лес очищаю!

Он схватил аппарат по производству ваты и швырнул его в толпу. Началась легкая паника.

Но настоящий ужас начался, когда появился Лихо.

Оно не вышло из ямы. Оно просто возникло в центре пустыря, уплотнившись из того самого желтого тумана. Сначала появилась нога — тонкая, костлявая, обернутая в полусгнившие тряпки. Затем туловище — сгорбленное, перекошенное на один бок. И наконец голова. Или то, что должно было ею быть.

Лицо отсутствовало. Вместо него зияла гладкая сфера абсолютной белизны. Ни глаз, ни носа, ни рта. Лишь спустя секунду в этой сфере открылся единственный огромный зрачок. Матовый, слепой бельм, лишенный век. От этого взгляда веяло такой бездной первобытного равнодушия, что люди начали падать в обмороки. Лихо Одноглазое не смотрело на вас. Оно смотрело сквозь вас, оценивая вашу ценность как корма для грядущего хаоса.

Справа от Лихо соткалась фигура в белом саване — Полудница. В руках она держала огромные садовые ножницы, лезвия которых сочились черной жидкостью. Слева возник Бес в драной косоворотке. Он радостно подпрыгнул, щелкнул пальцами, и вся иллюминация города погасла. Площадь погрузилась в сумерки, освещаемые лишь вспышками продолжающейся грозы и мертвенным светом бельма Лихо.

Диджей Батон, сидевший в своей рубке, оказался самым быстрым мыслителем в городе. Поняв, что караоке сегодня отменяется, он сиганул в окно своей фанерной будки, высадив плечом стекло, и дал такого стрекача в сторону трассы, что обогнал собственную сирену гражданской обороны, которая вдруг включилась сама собой, издав протяжный, леденящий кровь вой.

Вой послужил спусковым крючком.

Паника перестала быть управляемой. Она превратилась в лавину.

— Мама! — закричал чей-то ребенок, спотыкаясь о брошенный кем-то пакет с кукурузой.

Люди ломанулись прочь. Толпа, минуту назад бывшая аморфной массой гуляющих, стала монолитным тараном. Те, кто стоял сзади, напирали на тех, кто был ближе к сцене, не понимая, что бегут навстречу монстрам, столпившимся у другого края площади.

Миша почувствовал мощный толчок в спину. Его сбили с ног, и он покатился по горячему асфальту, глотая пыль. Над головой мелькали подошвы кроссовок, каблуки босоножек и резиновые сапоги местной интеллигенции.

— Даня! Ваня! — захрипел он, пытаясь встать, но человеческая река несла его дальше, к выходу на улицу Ленина.

Мэр Шмыгин очнулся вовремя, чтобы увидеть, как Кикимора пытается примерить фуражку сорванного с головы полковника МВД.

— Что происходит?! — просипел мэр, пытаясь подняться на четвереньки. — Где пресс-служба?! Почему нет опровержения?!

Маргарита Семеновна стояла рядом на коленях, вцепившись в его штанину. Ее лицо было бледным, как мука.

— Виктор Палыч… — прошептала она. — Это же… фольклор…

— Какой, к чертовой матери, фольклор, когда меня чуть не сожрала мочалка для пола?! — взвыл мэр, уворачививаясь от пробегающего мимо Домового, который катил перед собой украденную тележку из супермаркета, доверху набитую элитным алкоголем из разграбленного VIP-шатра.

Домовой остановился, достал бутылку виски, зубами сорвал пробку и сделал долгий глоток. Утробно рыгнув синим пламенем, он погрозил мэру узловатым пальцем:

— Нехорошо бюджет пилить, Виктор Палыч. Ой, нехорошо. Теперь будем жить по совести. Как предки завещали.

С этими словами Домовой запрыгнул на капот перевернутого «Мерседеса» и принялся отбивать чечетку подкованными лаптями, высекая искры.

Мише удалось наконец зацепиться рукой за фонарный столб. Он подтянулся, перевалился через ограждение клумбы и упал на газон. Легкие горели. В ушах звенело от криков, визга тормозов внезапно вставших машин и низкого, вибрирующего смеха Лихо.

Смех звучал не снаружи. Он звучал прямо внутри черепной коробки.

«Звали веселье? Звали духовность? Получите. Распишитесь».

Миша огляделся. Он находился у входа в городскую библиотеку. Старая кирпичная кладка здания казалась единственным надежным местом в сошедшем с ума мире. Окна библиотеки были темными — мать всегда экономила электричество.

Из-за угла вылетела группа подростков-оборотней. Судя по спортивным костюмам «Адидас» и кепкам FBI — местная гопота района Текстильщик. Только теперь их лица вытянулись в звериные морды, клыки торчали из-под губ, а когти скребли асфальт.

Они заметили Мишу. Самый крупный, вожак стаи, которого в миру звали Кабан, принюхался.

— Беглый кролик, — прорычал он, и слюна тягучей нитью упала на тротуар. — Свежий. Без страха почти. Смелый кролик. Папоротник любит смелых.

Кабан медленно двинулся к Мише, пригибаясь к земле, готовясь к прыжку. За его спиной остальные оборотни начали обходить жертву полукругом, отрезая пути к отступлению. Бежать было некуда — справа стена библиотеки, слева киоск «Союзпечать», ставший баррикадой для какой-то отчаянной семьи.

Миша понял, что это конец. Физику он не сдаст, маме не позвонит, и его загрызет школьный хулиган, превратившийся в вервольфа из-за удара молнии в общественный туалет. Абсурд ситуации был настолько полным, что страх внезапно сменился холодной, звенящей яростью.

— Ребята, — максимально спокойным голосом сказал Миша, делая шаг назад и упираясь лопатками в дверь библиотеки. — Может, договоримся? Я вам домашку по алгебре до конца года делать буду. Бесплатно.

Кабан усмехнулся, демонстрируя тройной ряд зубов. Он оттолкнулся от земли. Мощное тело взвилось в воздух. Время снова замедлилось, растягивая секунды в тягучую резину. Миша видел каждую каплю слюны, летящую из пасти, каждый волосок на загривке чудовища.

И в этот момент дверь библиотеки за спиной Миши с грохотом распахнулась, едва не сломав ему позвоночник.

На пороге возникла Ольга Олеговна Волкова. Но это была не тихая библиотекарша, выдающая дамские романы. Это была фурия. В одной руке она сжимала тяжелый бронзовый подсвечник, в другой — том Большой Советской Энциклопедии. Лицо ее было искажено гневом, очки сидели криво, а волосы стояли дыбом, создавая эффект медузы Горгоны.

— Я кому сказала полы не трогать?! — взвизгнула она, обрушивая энциклопедию на голову прыгнувшего Кабана.

Звук удара был таким, будто врезали по мокрому мешку с песком. Оборотень жалобно взвизгнул, кубарем покатившись по асфальту, сбив с ног двоих своих подельников.

Ольга Олеговна перепрыгнула через порог, размахивая подсвечником.

— А ну пошли вон из моего квартала, шелупонь потусторонняя! — кричала она, наступая на нечисть. — Вы мне газон перед входом вытоптали! Я на него петуньи высаживала! Петуньи, я спрашиваю?!

Кикимора, привлеченная шумом, выглянула из-за перевернутого лотка с мороженым. Увидев разъяренную женщину с канделябром, она испуганно пискнула и нырнула обратно в канализационный люк, решив, что связываться с матерью завуча себе дороже.

Ольга Олеговна схватила сына за шиворот и втянула внутрь библиотеки, попутно заехав локтем в нос попытавшемуся пролезть следом бесу. Дверь захлопнулась. Снаружи раздался глухой удар — это Домовой, закончивший танцевать, решил сыграть в футбол головой мэра, используя памятник Ленину как ворота.

Внутри царил полумрак и запах книжной пыли. Миша сполз по стене на пол, чувствуя, как дрожат колени. Мать тяжело дышала, прижимаясь к двери спиной. Снаружи доносились звуки крушимого города: звон стекла, женский визг, исполняемый тремя разными тональностями, и ритмичный стук метронома — это отец Евлампий, вооружившись кадилом и огнетушителем, перешел в активное наступление на Лешего.

— Ты цела? — выдавил Миша.

— Относительно, — отозвалась Ольга Олеговна, поправляя блузку. — Пришлось пожертвовать вторым томом Достоевского, чтобы пришибить водяного в туалете. Он унитаз приватизировал.

— Мам… что это? Что вообще творится?

Ольга Олеговна посмотрела на сына. Взгляд ее прояснился, академическая отстраненность вернулась на место животного ужаса.

— Ритуал, Миша. Настоящий. Тот самый, о котором писали в отреченных книгах. Лихо одноглазое — это страж Печати. Той самой, что удерживает Навь под землей. Мэр своим праздником, своими речами, всей этой фальшивой энергетикой толпы сработал как детонатор. Он разбудил древний алтарь на Проклятом пустыре.

— Алтарь из строительного мусора? — горько усмехнулся Миша.

— Энергия не знает цены материалов, — строго ответила мать. — Ей важна форма и намерение. Они строили храм на крови языческого капища. Три молнии — это ключ. Первая открыла врата памяти. Вторая разрушила физическую преграду. Третья дала силу существу.

За окном с ревом промчалась поливальная машина. За рулем сидел всклокоченный мужик в майке, а на крыше, вцепившись в лестницу, висел маленький зеленый человечек и орал дурным голосом: «Я водяной, я водяной! Никто не водится со мной!», периодически плюхая водителю ладонью по каске.

— Зачем оно пришло? — спросил Миша, глядя на свои руки. Ладони были в ссадинах и мазуте. — Чего хочет?

— Жертву, — тихо сказала Ольга Олеговна. — Кровавую. Согласно легенде, которую я нашла в архиве вчера ночью… Лихо собирает девственниц. Двадцать семь душ. Непорочных, чистых сердцем. Если принести их в жертву на этом пустыре до рассвета, выпустив кровь в расщелину… Печать падет. Откроются Великие Врата. Весь славянский пантеон выйдет наружу. Велес, Мокошь, Перун… Все те, кого забыли, чьи имена стали сказками. Они придут не добрыми духами. Они придут голодными богами, которым десять веков не приносили треб. И начнется передел мира.

Миша поднял голову. В глазах парня больше не было подростковой растерянности. Там плескался холодный расчет.

— Девственниц, значит, — протянул он. — Алиса Королева точно в списке. И Ленка-тихоня. И Катя с художки.

— Если мы не остановим это, завтра утром солнца не будет, — произнесла Ольга Олеговна. — Будет вечная осень. Морок. И мы станем кормом или рабами.

— Значит, надо идти на пустырь, — Миша поднялся на ноги. Колени все еще дрожали, но тошнота прошла, уступив место стальной решимости. — Где у нас самое тяжелое и острое?

— Музей закрыт, — быстро сказала мать. — Директор Семенов туда убежал, когда увидел Полудницу. Сказал, что будет защищать фонды ценой жизни.

— Отлично. Значит, ключи у охраны. Охрана спит.

Миша подошел к стеллажу с краеведческой литературой. Пальцы сами нашли нужный корешок. «Легенды и былички Владимирщины». Книга раскрылась на закладке, сделанной из автобусного билета.

— Серебряный серп настоятеля, — прочитал Миша вслух. — Обладает силой рассекать границы миров. Единственный предмет, способный убить бессмертного духа навсегда, отправив его в изначальный Хаос. Найден при раскопках настоятельского склепа в одна тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Хранится в зале номер четыре, под стеклом. Код замка — дата основания города.

— Миша, ты не понимаешь, — Ольга Олеговна встала перед сыном, раскинув руки. — Эта вещь священна. К ней нельзя прикасаться грязными руками. Нужен ритуал очищения. Пост, молитва…

— Мам, извини, — мягко сказал Миша, аккуратно отводя ее руки в стороны. — Но у меня пост закончился вместе с гречкой в магазине. А молитвы мои батюшка Евлампий вряд ли примет после того, как я курил за углом церкви. Я схожу в музей. Одна нога здесь, другая там.

— Я пойду с тобой, — заявила Маша Соколова, выходя из-за стеллажа с периодикой. В руках она сжимала перочинный нож с логотипом футбольного клуба. — Меня эти зеленые слизняки пытались в пруду утопить. Я обиделась. Хочу вернуть должок.

— Мелкая, марш домой! — рявкнул вошедший вслед за сестрой Даня. Ваня маячил за его спиной, нервно теребя серебряный крестик на шее. — Мы идем. Нас четверо. Братья Соколов плюс — это акустическое оружие массового поражения. Если эта тварь чувствительна к частоте, мы устроим ей разрыв барабанных перепонок.

— У тебя слуха нет, — буркнул Ваня.

— Зато децибел много! — парировал Даня.

Миша посмотрел на свою маленькую армию. Выпускник-неудачник с комплексом отличника, двое певчих с сомнительным вокалом, десятилетняя девочка с ножом и библиотекарь с энциклопедией. Против древнего бога безумия и армии демонов.

— План простой, — сказал Миша, проверяя застежки на рюкзаке. — До музея дворами. Встречаемся у пожарной лестницы черного хода. Вопросы есть?

— Есть, — подняла руку Маша. — Если я умру, можно мой скелет поставить в музее рядом с мамонтом? Я хочу пугать первоклассников.

— Можно, — кивнул Миша. — Но только если будешь стоять смирно. Иначе мама-филолог придет читать тебе Некрасова до посинения костей.

Он подошел к двери. Прислушался. Снаружи Домовой продолжал играть головой мэра в футбол, комментируя каждый гол цитатами из налогового кодекса. Кажется, бюрократия оказалась страшнее экзорцизма.

Миша снял цепочку с ручки, глубоко вдохнул спертый библиотечный воздух и толкнул тяжелую дубовую створку.

Ночь встретила их запахом озона, дыма и сладковатым ароматом свежей человеческой крови. Город перестал принадлежать людям. Настало время старых богов.

— Прикрывайте спины, — бросил Миша, ступая в темноту улицы. — И если увидите Бабу-Ягу, скажите ей, что ипотека на избушку просрочена. Пусть готовится к выселению.

Глава 4. Лихо одноглазое

Залесск сошел с ума не сразу. Сначала он просто тяжело заболел, как старый алкоголик после недельного запоя — температурил, потел и бредил. Первые часы после удара молний на Проклятом пустыре город еще пытался жить по инерции. Люди списывали увиденное на массовую галлюцинацию от паленого спирта в праздничном шашлыке или на неудачный флешмоб столичных пранкеров. Но к полуночи отрицать реальность стало невозможно: реальность сама начала отрицать их.

Миша Волков понял это окончательно, когда попытался уехать.

Сразу после того, как они покинули библиотеку, оглушив оборотня томом «Мертвых душ» (который оказался эффективнее осинового кола), группа разделилась. Ольга Олеговна осталась баррикадировать вход мебелью эпохи соцреализма, заявив, что Кикимора испортила ей формуляры за прошлый квартал, и она намерена писать жалобу в вышестоящие инстанции Ада. Миша же вместе с близнецами Соколовыми и Машей двинулся к музею через дворы.

Дорога заняла три часа вместо пятнадцати минут.

Проблема была не в расстоянии. Проблема была в геометрии пространства.

— Мы здесь уже проходили, — третий раз сказал Даня, останавливаясь у трансформаторной будки, расписанной матерными граффити. На стене сидела здоровенная жаба в строительной каске и курила папиросу, периодически стряхивая пепел прямо в искрящие провода.

— Это другая будка, — неуверенно возразил Ваня. — На той было написано «Слава ВДВ», а тут… «Слава Нави». Мелочь, а приятно.

— Да нет же! — Даня ткнул пальцем в сторону гаражей. — Вот синий «Запорожец» без колес. Я его помню. У него дед из третьего подъезда живет. Мы описали полный круг!

Миша прислонился лбом к холодному металлу ворот гаража. Голова гудела. Воздух стал густым, как кисель. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие пытались фильтровать расплавленный свинец. Густые заросли крапивы вдоль заборов шевелились сами по себе, хотя ветра не было. Из крапивы доносилось хихиканье.

— Лешие балуются, — мрачно констатировала Маша, доставая рогатку. — Эй, зелень ушастая! Заколебали ветки кидать! Щас солью пальну!

Хихиканье перешло в обидное посвистывание, и сверху упал презерватив, наполненный водой. Он лопнул на бейсболке Дани, заставив певчего грязно выругаться цитатой из псалтыри.

— Город закуклился, — произнес Миша внезапно охрипшим голосом. — Мама говорила про пространственную петлю. Лихо держит нас внутри периметра. Как мух в янтаре.

— И что делать? — спросил Ваня, нервно теребя серебряный крестик. — Петь будем? От нашего баса даже штукатурка трескается, но я сомневаюсь, что фольклорные божества оценят репертуар Киркорова.

— Нужно найти разрыв контура, — Миша потер виски. — Если есть замок, должен быть и ключ. Или дыра в заборе.

Они пошли дальше, теперь внимательно глядя под ноги. Асфальт местами пошел трещинами, из которых тянуло могильным холодом. Фонари работали через один, причем те, что горели, светили мертвенно-синим светом, отчего тени прохожих вытягивались в гротескных монстров. Сами прохожие тоже изменились. Кто-то бежал, прижимая к груди сумки с продуктами. Кто-то сидел на бордюре и раскачивался, тихо мыча. А кто-то шел навстречу толпе с блаженной улыбкой, обнимая воздух руками.

На перекрестке улиц Ленина и Советской они наткнулись на блокпост. Настоящий. Только вместо ОМОНа дорогу перегораживал перевернутый рейсовый автобус, которым управлял Водяной.

Водяной восседал на крыше кабины, обмотавшись рулем, как боа-констриктор. Его кожа переливалась зеленоватой слизью, а на голове красовалась фуражка капитана речного трамвайчика. Рядом с ним суетились мелкие водяные чертенята, вооруженные спасательными кругами.

— Проезд закрыт! — гаркнул Водяной, заметив ребят. — Уровень воды в городе повышен! Экологическая катастрофа! Предъявите билеты на ковчег!

— Дяденька, нам в музей надо, — пропищала Маша, делая самые честные глаза. — У меня там хомячок остался. Он волнуется.

— Хомячки все перешли в отряд боевых выдр! — отрезал Водяной. — Приказ Мэра... то есть, Хозяина Глубин! Никто не покинет акваторию Залесска! Плывите отседова, икринки сухопутные!

Он щелкнул пальцами, и ближайший люк канализации с лязгом откинулся. Из черной пасти вырвалась струя зловонной воды, ударившая точно в кусты сирени. Сирень обиженно взвизгнула женским голосом и уползла в темноту на корнях.

— Обойдем через частный сектор, — решил Миша. — Там заборы гнилые, перепрыгнем.

Частный сектор встретил их запахом паленой резины и звуками гармошки. Прямо посреди улицы Гороховой плясал Домовой Кузьма — тот самый, что работал старшим кассиром в «Пятерочке». Теперь он был одет в телогрейку на голое тело, расшитую золотом, а на ногах у него были лапти сорок восьмого размера. Кузьма пил самогон прямо из трехлитровой банки и наяривал на гармони «Камаринскую».

Увидев подростков, он прервал игру.

— О, смертные! — икнул Домовой, пошатываясь. — Выпейте за здоровье нового Князя! Хороший мужик, строгий, но справедливый. Всех должников ЖКХ вчера в бане сварил. Чистота — залог здоровья!

— Нам бы пройти, дядь Кузь, — вежливо попросил Даня.

— Куда ж вы пойдете? — Домовой обвел рукой улицу. Дома вокруг начали медленно погружаться в землю, оседая, как корабли на дно. — Граница на замке. Лихушко наш порядок навел. Сказал: неча шастать. Сидите дома, смотрите телевизор, повышайте демографию для жертвоприношения. Умрите культурно!

Кузьма снова приложился к банке. Из-за его спины выглянула Русалка — продавщица из местного сельпо, которая месяц назад утонула в ванной, перебрав коктейлей. Она была мокрой, пахла тиной и почему-то дешевым стиральным порошком «Ушастый нянь».

— Мальчики, погадаю на суженого? — промурлыкала она, протягивая костлявую руку. Ногти у нее были синими и впивались в асфальт, оставляя глубокие борозды.

— Спасибо, я женат на математике, — буркнул Миша, отталкивая ее. Рука Русалки оставила на куртке липкий след, который начал дымиться, разъедая синтетику.

Пока Миша пытался очистить одежду пучком сухой травы, Даня вдруг замер, прислушиваясь. Близнецы обладали феноменальным слухом, даром шестилетней пытки в церковном хоре.

— Слышите? — прошептал он. — Колокольчик.

Где-то в глубине темных переулков, куда не доставал свет единственного работающего фонаря, раздавался тихий, мелодичный звон. Дзинь-дзинь. Словно почтальон идет по району. Но ритм был неправильным. Слишком размеренным. Слишком гипнотическим.

— Что это? — спросила Маша, инстинктивно пряча рогатку в карман.

— Сборщик, — глухо ответил Ваня. — Я читал. В старых деревнях так звонили, когда чума шла. Звон созывает тех, кому пора уходить.

— Это не чума, — поправил брата Даня. — Это Печать. Лихо собирает печать кровью. Ему нужны печати девственности. Самый чистый воск для запечатывания врат.

Звяк-звяк. Звяк-звяк. Колокольчик приближался. Звук вызывал первобытную дрожь, желание закрыть уши и спрятаться под одеяло. Но любопытство оказалось сильнее страха. Ребята, пригнувшись, двинулись на звук, прячась за поленницами дров и ржавыми автомобилями.

Картина, открывшаяся им в тупике за старой котельной, навсегда впечаталась в память Миши страшнее любого фильма ужасов.

Посреди двора стояла старая продуктовая «ГАЗель» с надписью «Свежая рыба». Задние двери фургона были распахнуты настежь. Внутри горели свечи. Много свечей. Они стояли прямо на коробках с мороженым минтаем, плавясь и заливая рыбу воском.

А перед фургоном стоял человек.

Вернее, нечто в облике человека. Высокий, худой, облаченный в черный балахон сотника, сотканный, казалось, из самой ночи. Лицо скрывал глубокий капюшон. В руках он держал посох, увенчанный тускло светящимся кристаллом. А на поясе висел медный колокольчик на деревянной ручке. Именно он издавал этот сводящий с ума звон.

Но самым страшным были не свечки и не балахон. Самым страшным была очередь.

Девушки шли к нему сами. Одна за другой. Около двадцати фигур разного роста. Все они двигались плавно, покачиваясь, как лунатики. Их лица были лишены всякого выражения — маски абсолютного, пустого спокойствия. Глаза смотрели в никуда. Среди них Миша узнал Алису Королеву, первую красавицу школы, дочь мэра. На ней было то самое розовое платье, в котором она собиралась танцевать сегодня вечером. Теперь оно было перемазано грязью, а на стройной ноге кровоточила глубокая царапина, которую Алиса даже не пыталась стереть.

Сборщик подошел к очередной девушке — рыжей отличнице Свете из десятого «Б». Та покорно остановилась. Сборщик поднял руку и коснулся ее лба кристаллом. Света не дернулась. Она лишь глубоко вздохнула, и над ее головой возникло легкое серебристое сияние — визуализация жизненной силы, чистой энергии юности.

— Чиста, — пророкотал голос из-под капюшона. Голос звучал одновременно отовсюду — из земли, из воздуха, из костей самих слушателей. — Ступай в Храм. Жди своей очереди у Алтаря. Лихо примет твой дар.

Света развернулась и деревянным шагом направилась в темноту, туда, где начинался Проклятый пустырь. Очередь продвинулась вперед. Следующей стояла Катя из художницы. Худенькая, бледная девочка в очках. Она дрожала всем телом, но шла. Ее воля была сломлена звуком колокольчика.

— Мы должны ее вытащить, — прошептала Маша, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Миш, дай серп. Я этой вешалке балахон порву.

— Тихо, — оборвал ее Миша. — Если мы выскочим сейчас, он просто позвонит громче. Нас накроет вместе с ними. Нужен план.

— Какой нахрен план?! — взорвался Даня. — Тут двадцать семь будущих трупов! Моя сестра права, нужно действовать! Ваня, начинай читать «Отче наш» басом, попробуем создать акустический диссонанс!

Ваня кивнул, закрывая глаза. Он набрал полную грудь воздуха, пытаясь настроиться на низкую частоту. Но едва он открыл рот, как случилось непредвиденное.

Из тени сарая, хромая и опираясь на клюку, вышла Баба Настя. Девяностолетняя соседка братьев Соколовых. Женщина, которая пережила войну, перестройку и смену трех мэров. Женщина, чей языковой запас состоял преимущественно из обсценной лексики и молитв.

Она увидела процессию. Увидела девушек. Увидела фигуру в черном.

— Ах ты ж выкидыш болотный! — неожиданно молодым, сильным голосом рявкнула баба Настя. — Ты кого мне во двор притащил, сморчок сушеный?! Я тебе щас эту палку знаешь куда засуну?!

Сборщик повернул голову. Капюшон качнулся. Взгляд кристалла остановился на старушке.

— Старость нечиста, — равнодушно пророкотал сотник. — Скверна времени. Не препятствуй ритуалу, праха кусок.

— Я тебе покажу скверну! — Бабушка перехватила клюку двумя руками, как алебарду, и с неожиданной для своих лет прытью бросилась на врага. — Получай, антихрист! За пенсию! За внучку! За Сталина!

Она со всего маху опустила клюку на голову сотника. Дерево прошло сквозь плоть, не встретив сопротивления. Сборщик даже не шелохнулся. Зато клюка рассыпалась в труху.

Старушка замерла, растерянно глядя на свои пустые руки.

— Ой, — только и сказала она.

В ту же секунду Сотник поднял свой посох. Кристалл вспыхнул болезненным фиолетовым светом. Луч ударил в бабу Настю. Старушку приподняло над землей. Послышался звук рвущейся ткани — это истлело ее домашнее фланелевое платье. Плоть ссохлась буквально за секунды, превращаясь в мумию. Тело рухнуло на землю кучкой серого праха. Только тапочки с помпонами остались целыми, сиротливо лежа рядом.

Наступила тишина. Даже девушки-лунатики остановились. Колокольчик умолк.

И именно эта секунда оцепенения стала роковой для Сборщика.

Из кустов смородины, росших у забора, вылетел Даня Соколов. Он не бежал — он летел, ведомый смесью ужаса за сестру и праведного гнева вокалиста, которому сорвали репетицию. В руке он сжимал баллончик с краской, украденный накануне из гаража отца.

— Церковный спрей-репеллент! — заорал он дурным голосом. — Освящено отцом Евлампием лично! Экологически чистый кадильный ладан экстра-вонючий!

Он нажал на клапан прямо в лицо Сотнику.

Баллончик сработал идеально. Черная краска, смешанная с остатками масла лампадки, которые Даня добавил для вязкости, ударила сборщику прямо в область предполагаемого лица.

Существо взвыло. Звук был похож на скрежет пенопласта по стеклу, усиленный мегафоном. Кристалл на посохе пошел трещинами. Сотник отшатнулся, слепо размахивая руками. Очередь девушек дрогнула. Морок начал спадать. Катя из художницы всхлипнула и упала на колени, зажимая уши руками.

— Бегите, дуры малолетние! — продолжал надрываться Даня, крутя баллончиком, как заправский спецназовец. — Халява закончилась! Вход платный — жизнь называется!

Миша понял, что это единственный шанс.

— Серп! — крикнул он, вытаскивая оружие из-за пояса. Серебряный клинок, завернутый в старую футболку, обжигал ладони даже через ткань. — Прикройте меня! Ваня, пой! Пой что угодно, только громко!

Ваня не стал спорить. Он шагнул вперед, встав плечом к плечу с братом, и грянул:

— «Богородице Дево, радуйся!»

Голос заполнил весь тупик. Это не было просто пением. Это была звуковая волна. Физическая вибрация. Древние слова, пропущенные через связки парня, которого с детства учили резонировать с архитектурой храмов, ударили по реальности. Ближайший сарай покрылся инеем. Земля под ногами Сборщика пошла трещинами. Сам сотник зашатался, схватившись за голову. Кристалл на его посохе лопнул с сухим треском, осыпав хозяина осколками.

Лихо отреагировало мгновенно.

Оно не вышло само. Оно послало вестника.

Земля позади Миши взорвалась. Из пролома вырвалось существо, напоминающее огромного паука, сплетенного из гнилых веток и черепов мелких животных. Венчал конструкцию человеческий торс с лицом, искаженным вечной улыбкой безумия. Упырь-Плакальщик. Помощник Лихо, отвечающий за слезы и отчаяние.

Тварь прыгнула на Мишу. Время привычно замедлилось. Миша видел каждую деталь: личинок, копошащихся в глазницах черепов, плесень на сгнившем дереве, ниточку слюны, тянущуюся из беззубого рта существа.

Он сделал единственное, что умел лучше всего в состоянии паники — импровизировать.

Вместо того чтобы рубить паучьи лапы, Миша нырнул под брюхо твари. Это было похоже на прыжок под несущийся поезд. Смрад чуть не выжег ему легкие. Он перекатился, используя инерцию падения, и полоснул серпом назад, наотмашь.

Серебро вошло в хитин с удивительной легкостью. Словно нож в масло. Раздался звук, с которым лопается гигантский мыльный пузырь. Упырь взорвался изнутри облаком черного пепла, сухих листьев и вонючих брызг. Часть жижи попала Мише на лицо. Мир поплыл, кислотный ожог сковал кожу болью.

— Миша, сзади! — отчаянно крикнула Маша.

Он обернулся слишком поздно. Сборщик пришел в себя. Боль от краски и акустического удара сменилась холодной яростью. Посох описал короткую дугу. Кристалл, хоть и разбитый, все еще хранил заряд.

Луч ударил не в Мишу. Он ударил в Ваню.

Певчий захлебнулся на полуслове. Его отбросило метра на три, швырнув спиной на кирпичную стену котельной. Он сполз вниз, оставив на кирпиче кровавый след. Даня закричал, раненым зверем бросаясь к брату.

Сборщик занес посох для добивающего удара. Его фигура источала такую мощь, что волосы на руках Миши затрещали электричеством.

— Первый камень в основание алтаря заложен, — пророкотал сотник. — Кровь избранного откроет путь.

Миша действовал на рефлексах. Страх исчез. Остался только ледяной расчет. Он метнул серп. Не как нож, а как диск. Рукоять легла в ладонь удобно, будто оружие годами ждало именно этого броска.

Серебряный полукруг сверкнул в свете свечей из «Газели». Он вращался, сливаясь в сплошной смертоносный ореол. Клинок вошел точно в центр фиолетового кристалла на посохе Сборщика.

Раздался вой тысячи грешников.

Посох взорвался. Осколки камня, острее бритвы, рассекли ночь. Черный балахон сотника вспыхнул. Существо начало разваливаться на части, как песчаный замок под напором волны. Оно не превратилось в пепел. Оно просто… опало. Сложилось внутрь себя, втянулось обратно в трещины асфальта, откуда пришло, оставив после себя лишь лужу дымящейся черной смолы и запах озона.

Тишина обрушилась на тупик тяжелой плитой.

Миша подбежал к Ване. Тот дышал мелко, часто. Куртка на груди была распорота. Осколок кристалла торчал из ключицы. Кровь пузырилась на губах.

— Держись, — прохрипел Миша, стаскивая с себя свою относительно чистую футболку. — Сейчас перевяжем…

Даня плакал, размазывая сажу по лицу. Маша деловито обыскивала останки сотника, ища колокольчик.

— Надо забрать, — сказала она, поднимая медный инструмент. — Пригодится кошек гонять. Или сектантов.

Миша посмотрел на небо. Над городом больше не было звезд. Небо затягивала плотная багровая пелена, пульсирующая в такт далекому, ритмичному биению. Биение исходило от пустыря. Сердце Лихо билось ровно, спокойно, абсолютно уверенное в своем праве на этот мир.

— Он собирал их не ради убийства, — внезапно осипшим голосом сказала подошедшая Маша. Она смотрела на вереницу девушек, которые теперь пришли в себя и сбились в кучу, плача и трясясь от холода. — Вы видели? Когда луч ударил в Ваню… Лихо не выпило кровь. Оно проверяло резонанс.

— О чем ты? — не понял Даня, прижимая к себе стонущего брата.

— Ритуал изменился, — Маша посмотрела на Мишу огромными глазами. — Лихо не хочет убивать их всех. Ему нужны сосуды. Двадцать семь девственниц — это идеальный проводник. Живые батарейки. Он не открывает врата для богов. Он готовит тела, в которые боги могут войти.

Миша похолодел. Он посмотрел на свои руки. На серебряный серп, лежащий в траве. На капли черной слизи на джинсах.

Если девчонки — это батарейки, то кто тогда нужен системе в качестве контроллера?

Кто будет замыкать цепь?

Ответ пришел не извне. Он родился в самом сердце, холодный и неотвратимый, как приговор врача.

Цепь должна замкнуть Искра. Первородная магия ищет равных. Тех, кто смог уничтожить Хранителей Печати.

Тех, чья кровь достаточно горяча, чтобы сплавить божественное с человеческим.

Колокольчик в руках Маши издал тихий, предательский звон.

Дзинь.

Эхо прокатилось по всему городу. Во всех концах Залесска сотни других колокольчиков ответили ему.

Сбор окончен. Началась Охота.

Миша поднял серп. Лезвие отозвалось глухим гулом, впитывая свет багрового неба.

— Подъем, вокалист, — грубо сказал он, тормоша Даню. — Берем брата. Уходим. Сюда идут гости. И кажется, приглашение на вечеринку выписано на наше имя.

Глава 5. Побег Миши

Ночь в Залесске пахла озоном, гарью и дешевым портвейном из разбитой бутылки «Анапы». Этот запах намертво въедался в ноздри, становясь визитной карточкой апокалипсиса по-русски. Миша Волков бежал так, как не бегал даже на нормативах по физкультуре, когда за ним гнался завуч с криками об отчислении. Но сейчас позади был не завуч.

Позади была тишина.

Самая страшная тишина, которую только можно представить — абсолютное отсутствие звуков жизни в городе стотысячного населения. Не лаяли собаки. Не кричали пьяные компании у подъезда. Даже сирены перестали выть полчаса назад, потому что экипаж ППС столкнулся с Лешим, который доказывал им протоколом ГИБДД, что перевернутая машина ДПС является теперь его законным дуплом. Спор решился в пользу Лешего, а полицейские пополнили ряды местной фауны, отрастив хвосты и шерсть.

Миша прижимал к груди серебряный серп, завернутый в три слоя старой фланелевой рубашки. Оружие жгло руки сквозь ткань нестерпимым холодом, словно внутри него работал жидкий азот. Каждый шаг отдавался болью в подошвах — кроссовки давно промокли в какой-то черной слизи, сочившейся из канализационных люков, которые теперь напоминали голодные пасти.

Он должен был добраться до библиотеки. Мать сидела там одна. Ольга Олеговна могла цитировать «Слово о полку Игореве» на старославянском и отличить ямб от хорея с закрытыми глазами, но против Кикиморы с ее когтями-морозилками академическая филология была бесполезна.

— Налево, — прошептал себе под нос Миша, сворачивая в темную арку сталинки. — Через двор, мимо качелей, вдоль гаражей…

Арка встретила его запахом мокрой штукатурки и тлена. Фонарь здесь выжил, но светил он изнутри густым фиолетовым сиропом. Тени от мусорных баков вытянулись причудливыми фигурами, напоминающими застывших в танце демонов.

И тут началось.

Сначала пропала гравитация.

Миша почувствовал это не сразу. Просто шаг правой ногой получился слишком длинным, легким, почти невесомым. Он пролетел два метра и мягко приземлился на носки, хотя должен был тяжело шлепнуть стопой об асфальт.

— Что за… — начал он, но слова завязли во рту.

Воздух вокруг загустел, превращаясь в плотный кисель цвета разбавленного йода. Запахи исчезли. Остался лишь один — аромат старых, пожелтевших газет и засохшего клея. Запах пыльного архива.

— Ай-яй-яй, — раздался голос прямо над левым ухом. Голос был высоким, скрипучим, похожим на звук пенопласта, которым водят по стеклу, если этот пенопласт предварительно вымочить в болотной воде. — Какие мы серьезные. С железякой бегаем. Нервные все стали, дерганые.

Миша резко обернулся. Никого. Только собственная тень, которая почему-то стояла отдельно от хозяина и вежливо приподнимала невидимую шляпу.

— Испугался? — участливо спросил голос теперь справа. — А вот дядя твой, покойный Семенов, пугался сильнее. Правда, орал громче. Басовитее. У тебя связки слабоваты для оперного крика, Мишаня. Ты больше визжишь, как девчонка.

Сердце пропустило удар. Откуда оно знает про директора музея?

Миша перехватил серп удобнее, выставляя лезвие перед собой. Серебряный клинок едва заметно вибрировал, реагируя на присутствие чужеродной энергии.

— Покажись, тварь, — процедил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получилось плохо. Горло пересохло.

— Фу, как грубо, — вздохнул воздух. — Я, между прочим, дух высшего порядка. Почти интеллигенция. Меня бабки в деревнях Хмырём-Баламутом кликали. За веселый нрав и тягу к педагогике.

Пространство впереди пошло рябью. Из воздуха соткалась фигура. Ростом с первоклассника, сгорбленная, облаченная в подобие ливреи портье, сшитую из паутины и лоскутов милицейской формы. На голове существа красовался ночной горшок, используемый как шлем. Вместо лица клубился серый туман, в котором насмешливо поблескивала пара желтых глаз-щелок.

Хмырь-Баламут театрально поклонился, взмахнув рукой. В другой руке он держал половую тряпку, которой начал усердно протирать асфальт у себя под ногами, хотя тот был чист.

— Разрешите представиться, — пропищало существо. — Местный полтергейст-стажер. Направлен руководством Лихо для проведения психологического прессинга кандидата в Избранные. Ваша задача, Михаил Викторович, — сойти с ума красиво. Желательно с воплями и попытками самоубиться об стену. Нам отчетность закрывать надо.

— Чего тебе надо? — выдохнул Миша. Пот градом катился по спине, впитываясь в джинсы. Жарко было невыносимо, несмотря на ночную прохладу.

— Мне? — удивился Хмырь. — Да мне от тебя ничего не надо, кроме подписи на бланке отказа от претензий. Мы же просто шутим! Это такая городская традиция: ночь, пустырь, древние боги, подростки режут друг друга серпом… Весело!

Дух щелкнул пальцами.

Мир накренился. Асфальт под ногами Миши внезапно превратился в батут. Подросток потерял равновесие и подпрыгнул на добрых пять метров вверх. Серп выпал из рук, глухо звякнув о бордюр.

Миша завис в воздухе, болтая ногами, пытаясь сгруппироваться. Гравитация вернулась так же внезапно, как и ушла. Он рухнул вниз, ожидая услышать хруст собственных позвонков, но приземлился во что-то мягкое и липкое.

Открыв глаза, он понял, что стоит по пояс в огромном торте «Наполеон». Розовый крем залепил лицо, волосы, уши. Вокруг летали сахарные пудринки размером с снежинки.

— Приятного аппетита! — радостно сообщил Хмырь откуда-то сверху, сидя на столбе прямо на проводах. — Диетический вариант. Крем без сахара, коржи из картона. Зато калорий ноль, фигуру бережешь!

Миша зарычал. Первобытная ярость вытеснила страх. Его достали. Достали черти, мертвые директора, пауки из черепов и вот этот мелкий цирковой урод.

Он уперся ногами в дно картонного короба (который дух услужливо сделал твердым) и одним мощным движением вырвал свое тело из липкого плена. Крем разлетелся во все стороны, забрызгав окна первого этажа.

— Неплохо, — оценил Хмырь, спрыгивая со столба. — Адреналинчик пошел. Теперь добавим экзистенциального ужаса. Классика жанра.

Земля снова исчезла. Миша полетел в бездну. Чернильная тьма сомкнулась над головой, стало ледяно дышать. Где-то внизу, в бесконечной глубине, разгорались красные буквы:

ТЫ ЗАБЫЛ СДАТЬ КНИГИ В БИБЛИОТЕКУ. СРОК ПРОСРОЧКИ — 12 ЛЕТ.

Паника скрутила внутренности. Это был его детский кошмар. Тот самый сон, который снился ему перед контрольными. Огромный долг перед государством, который невозможно отдать.

— Нет! — закричал Миша, зажмуриваясь. — Это не реально! Ты просто эхо моих страхов! Галлюцинация!

— Ой, какие мы умные пошли, — разочарованно протянул голос Хмыря уже совсем близко, интимно шепча в самое ухо. — Скучно с тобой. Никакой фантазии. Все бы вам материю кромсать. А где духовность? Где работа с подсознанием?

Миша открыл глаза. Он стоял посреди своего двора. Все было нормальным. Горели окна соседей. Старушки на лавочке обсуждали давление. Дети играли в мяч. Идиллия.

Вот только дети были одеты в пионерскую форму восьмидесятых годов, а вместо мяча подбрасывали в воздух человеческую голову, играя ей в волейбол. Одна из старушек повернула голову на сто восемьдесят градусов и улыбнулась Мише всеми тремя рядами зубов.

— Надоел, — тихо сказал Миша.

Он перестал бороться с иллюзией. Перестал анализировать логику происходящего. Страх питает таких существ. Чем больше ты боишься абсурда, тем крепче их власть.

Миша сунул руку за пазуху. Пальцы наткнулись на холодный металл. Он вытащил серп, игнорируя то, что реальность вокруг начала плавиться, превращаясь в картину Сальвадора Дали.

— Знаешь, чем отличается выпускник российской школы от древнего духа? — спросил он, глядя прямо в желтые глаза Хмыря, проступившие сквозь фасад панельного дома. — Тем, что нам годами вбивали в головы абсолютно бесполезную информацию. Например, таблицу растворимости солей.

Хмырь моргнул. Иллюзия дрогнула.

— При чем тут соли? — подозрительно спросил дух.

— А при том, — хищно улыбнулся Миша, делая резкий выпад вперед. Он не целился в самого Хмыря — призрака обычным клинком не взять. Он бил по пространству вокруг него. По той самой клейкой субстанции, из которой дух плел свои миражи. — Что любая стабильная структура разрушается резонансом или химическим вмешательем. А серебро — отличный катализатор распада галлюциногенов!

Лезвие рассекло воздух. Оно прошло сквозь грудь Хмыря, не встретив сопротивления, но оставило за собой след из рвущейся ткани реальности. Словно кто-то провел мокрым ластиком по карандашному рисунку.

Иллюзия лопнула с оглушительным звоном, похожим на разбившееся стекло.

Миша снова стоял в грязном дворе. Никаких пионеров. Никакого торта. Только лужи, грязь и настоящий, всамделишный ужас, прячущийся в тенях. Хмырь сидел на крыше трансформаторной будки, обиженно надув щеки.

— Ну и ладно, — буркнул дух. — Можно подумать, серебряной штукой махать каждый дурак умеет. Я вообще-то старался. Декорации заказывал. Бюджет осваивал. Неблагодарный ты, Мишаня. Пойду я другим нервы трепать. Там вон Колька-самбист идет, он смешнее реагирует — обычно штаны портит.

Хмырь растворился в воздухе, оставив после себя слабый запах нашатырного спирта.

Миша судорожно вдохнул. Ребра горели, легкие работали на износ. Он поднял взгляд. До здания библиотеки оставалось пройти два квартала. Всего четыреста метров. Но эти метры теперь казались марафоном через минное поле.

Городская библиотека имени Горького всегда казалась Мише форпостом цивилизации. Старая кирпичная кладка, массивная дубовая дверь с латунной ручкой, тяжелые шторы на окнах. Сейчас здание выглядело как осажденная крепость. Окна первого этажа были плотно закрыты ставнями, которых раньше никогда не было. Стекла второго этажа слабо мерцали голубоватым светом — мать включила ультрафиолетовые лампы для просушки редких изданий, и теперь они создавали сюрреалистическую ауру.

Миша прижался к стене возле служебного входа. Главная дверь наверняка заблокирована баррикадами из шкафов, но черный ход… Мать часто теряла ключи от него и зимой лазила через окно котельной, благо первый этаж позволял.

Он осторожно толкнул дверь черного хода. Закрыто. Но замок был старым, советским, шпингалетного типа. Для обычного человека преграда, для того, кто вырос в районе, где половина пацанов имела условный срок за кражу магнитол — дело двух секунд. Обломок медной проволоки из кармана, пара уверенных движений, тихий металлический щелчок.

Дверь открылась с протяжным скрипом. Миша скользнул внутрь, задвинув засов. Внутри царили мрак и тишина, нарушаемые лишь монотонным капаньем воды. Кап… кап… кап… Звук шел из глубины хранилища. И он был неправильным. Вода капала с ритмом похоронного марша.

— Мам? — позвал Миша шепотом. — Ольга Олеговна? Ты здесь?

Ответом ему стал грохот падения чего-то тяжелого и последующий звон стекла. А затем — разъяренное шипение, которое никак не могло принадлежать человеку. Шипение перемежалось треском разрываемой бумаги.

Миша сорвался с места, сжимая серп. Коридор тонул во мраке, лучики света пробивались только из-под двери маминого кабинета. Добежав до нее, Миша замер, прислушиваясь.

— …не смей трогать инвентаризационную опись! — голос матери звучал сдавленно, но удивительно гневно. — Положи на место, чешуйчатая образина! Это государственное имущество! Я буду жаловаться в Министерство культуры!

В ответ раздалось квакающее хихиканье и звук смачного пережевывания.

Миша не стал думать. Он вынес дверь плечом.

Картина, открывшаяся ему, достойна была кисти Иеронима Босха, если бы тот любил канцелярский стиль.

Кабинет Ольги Олеговны был разгромлен. Стеллажи повалены. Карточки каталога рассыпаны по полу белым ковром. Посреди этого хаоса, спиной к выходу, стояло нечто. Большое, покрытое зеленоватой, осклизлой шерстью, с длинными руками, свисающими до колен. Существо стояло на табуретке и деловито запихивало в огромную пасть портрет Пушкина в золотой раме.

Это была Кикимора. Судя по остаткам синего халата и бейджику «Библиотекарь высшей категории», еще недавно она числилась в штате уборщиц.

Ольга Олеговна висела в воздухе. Кикимора поймала ее за ворот блузки и держала на весу, методично обшаривая карманы в поисках шоколада. Мать беспомощно болтала ногами, одной рукой пытаясь достать нахалку, а второй прижимая к груди пухлый том Державина.

— Поставь маму на место, плесень! — рявкнул Миша, забывая про всякую тактику.

Кикимора медленно повернула голову. Ее шея издала звук выворачиваемого полотенца. Лицо существа было плоским, широким, с маленькими красными глазками-бусинками и огромным ртом, растянутым от уха до уха. В зеленых зубах застряли страницы из романа Донцовой.

— Малявка, — констатировала Кикимора басом. — Свежий. Сладкий. Мама твоя говорит, что ты двойки по физре получаешь. Жирок есть, но вкусный.

Она разжала пальцы.

Ольга Олеговна мешком упала на гору энциклопедий, охнув. Она была цела, но бледна до синевы.

— Миша, сзади! — успела крикнуть она, прежде чем Кикимора гигантским прыжком преодолела расстояние до парня.

Для существа весом под центнер двигалась она неправдоподобно быстро. Миша едва успел отшатнуться. Когтистая лапа, способная вскрыть сейф, прошла в миллиметре от его горла, срезав клок волос.

Миша рубанул наотмашь. Серебро встретилось с зеленым мехом. Послышалось громкое «Пш-ш-ш!», словно на раскаленную сковороду плеснули водой. Кикимора взвизгнула дурным голосом, отскакивая. На ее предплечье осталась дымящаяся борозда. Плоть пузырилась и исходила сизым паром.

— Жжется! — обиженно провыло существо. — Несправедливо! Я культурная женщина, пришла культуру потреблять, а меня кислотой травят!

— Это не кислота, это просвещение, — выдохнул Миша, принимая боевую стойку, насколько позволяло пространство заваленного книгами кабинета. — Отдел редкой литературы закрыт на санитарный день. Навечно.

Кикимора обиделась всерьез. Она схватила со стола тяжелую мраморную статуэтку Льва Толстого («Война и мир», подарочное издание, вес семь килограммов) и швырнула ее в Мишу. Парень пригнулся. Статуэтка врезалась в системный блок компьютера, превратив его в лепешку.

Мать времени не теряла. Пока дочь природы отвлеклась на сына, Ольга Олеговна, кряхтя, поднялась на ноги. В руках у нее была не книга. Это была ножка от старинного дубового стула, которую она выломала из антикварного гарнитура эпохи ампир.

— Ах ты, библиотечный вредитель! — крикнула доцент филологии и с размаху опустила деревяшку на затылок Кикиморы.

Раздался звук удара арбуза о бетон. Зеленая шерсть встала дыбом. Кикимора закатила глаза, икнула и плавно осела на пол, подмяв под себя остатки дивана. Комната наполнилась запахом паленой резины и валерьянки.

Наступила тишина. Было слышно только, как снаружи ветер гоняет по улице афишу концерта группы «Ласковый май».

Миша тяжело дышал. Руки, сжимающие серп, ходили ходуном. Адреналин отступал, оставляя место тошноте и крупной дрожи.

Ольга Олеговна бросилась к сыну, ощупывая его лицо дрожащими руками.

— Живой… Господи, живой… Я видела вспышки, думала, вас всех там… Почему ты не остался в библиотеке?! Я же велела сидеть в подвале среди периодики!

— Мам, там ску-у-учно, — выдавил Миша, позволяя себя обнять. Впервые за много лет он не сопротивлялся материнским объятиям, уткнувшись лицом в ее плечо. — И потом, ты забыла главное правило хорроров: разделяться нельзя. Группу всегда вырезают по одному.

— Юморист… Весь в отца, — Ольга Олеговна отстранилась, сняла очки и принялась протирать их краем рукава, хотя стекла были идеально чисты. Это был ее защитный механизм — попытка вернуть миру порядок через мелкие бытовые действия. — Ладно. Сентиментальность отложим на пенсию. Что у тебя в руках?

— Реквизит из музея, — Миша показал ей серп. В тусклом свете аварийной лампы библиотеки серебро казалось почти черным. — Кажется, он работает. Проверил на местном аниматоре и на твоей уборщице.

Ольга Олеговна взяла оружие двумя пальчиками, осмотрела клеймо на рукояти и уважительно присвистнула.

— «Священному воинству от братии во изгнание скверны». Девятнадцатый век. Подлинник. Настоящее монастырское серебро. Миша, ты хоть понимаешь, что это такое? Это не просто ножик. Это ключ. Или замок.

— Инструкция по эксплуатации прилагается? — нервно усмехнулся парень. — А то я чуть палец себе не отчекрыжил, пока бежал.

— Инструкция проста, — серьезно сказала мать, возвращая ему серп. — Целься в тень. Нежить отбрасывает ложные тени. Истинная тень привязана к сердцу. Если попадешь туда — развоплотишь навсегда. Не ранишь, не прогонишь. Убьешь окончательно. Понял?

— Понял. Сердце, тень, никаких предупреждений, — кивнул Миша. — Мам, город схлопнулся. Мы пытались уйти — вернулись. Водяной перекрыл дороги. Лихо собирает девственниц на пустыре. Даню с Ваней приложило каким-то посохом, они еле дышат. Нужно идти туда.

Ольга Олеговна посмотрела на сына долгим взглядом. В этом взгляде боролись тысячи лет эволюции, требующих спрятать детеныша в пещере, и осознание того, что пещера больше не спасает.

— Собирай сумку, — наконец сказала она. — Возьми бинты, йод, всю воду из кулера. И захвати мой рюкзак. Там словари и шоколад. Мозгу нужен сахар.

— Ты тоже идешь? — похолодел Миша.

— Разумеется. Кто-то должен переводить, если Лихо решит прочитать нам стихи Северянина перед жертвоприношением. Кроме того, — губы матери тронула жесткая, незнакомая Мише улыбка, — моя любимая кофеварка осталась в учительской. Я не позволю этим болотным паразитам пить мой Lavazza.

Пока Миша собирал вещи, Ольга Олеговна подошла к лежащей Кикиморе. Потыкала ее носком туфли. Существо не подавало признаков жизни, только пускало зеленый пузырь из носа.

— Интеллигенция нынче не та, — вздохнула библиотекарь. — Раньше читатели хотя бы матом ругались культурно.

Они вышли из библиотеки через двадцать минут. Город встретил их багровым заревом. Проклятый пустырь пульсировал в ночи, как больной, гниющий зуб. Звук колокольчика Сборщика стих — значит, сбор душ окончен. Начиналось основное блюдо.

Миша проверил крепление серпа за поясом. Металл больше не обжигал холодом. Казалось, оружие смирилось с хозяином, признав в нем нужную степень отчаяния и злости.

— План такой, — сказал он матери, когда они двинулись через дворы, перебегая от тени к тени. — Идем к музею. Забираем оттуда всё острое и блестящее. Потом соединяемся с Соколовыми. И устраиваем этой одноглазой жабе сеанс принудительной офтальмологии.

— Главное, не наступи на Пушкина, — ответила Ольга Олеговна, поправляя лямки рюкзака. — Он на полу в кабинете. Первое собрание сочинений. Редкий экземпляр.

Миша остановился и посмотрел на мать. Женщина, которая всю жизнь боялась переходить дорогу на красный свет и падала в обморок при виде паука, сейчас шла штурмовать древнее зло с обломком мебели в руках, переживая за сохранность книжных фондов.

— Знаешь, мам, — тихо произнес он. — Иногда я думаю, что настоящие чудовища в нашей семье — это не те, что на пустыре.

Ольга Олеговна ласково, но сильно ткнула его кулаком в бок.

— Шевели ногами, юморист. Сатира начнется на рассвете, нужно занять места в партере.

Глава 6. Легенда о Лихе

Городская библиотека имени Горького пахла иначе, чем три часа назад. Исчез уютный аромат старой бумаги и пыли. Теперь здесь царил резкий запах озона, гари и чего-то сладковато-медицинского — так пахнет страх в смеси с антисептиком. Миша сидел на перевернутом ящике из-под архивных папок, механически протирая лезвие серпа краем своей футболки. Серебро тускло мерцало в свете аварийной лампы, питающейся от чудом уцелевшего аккумулятора ноутбука.

Ольга Олеговна не суетилась. Пока сын стерег вход, заваленный стеллажами, она методично наводила порядок в своем разгромленном кабинете. Она поднимала книги, аккуратно сдувая с них пыль, выравнивала стопки журналов и даже успела найти свою любимую кружку с надписью «Самый опасный хищник в мире — злая женщина до первой чашки кофе». Сейчас эта кружка стояла на столе, наполненная коньяком из неприкосновенного фонда директора.

— Пей, — Ольга Олеговна подошла к сыну и буквально втиснула емкость ему в руку. — Не морщись. Это лекарство. От когнитивного диссонанса и начинающейся пневмонии. Ты мокрый как мышь.

Миша послушно глотнул. Огненная жидкость обожгла горло, но тепло, разлившееся по груди, действительно помогло. Дрожь в руках стала чуть тише.

— Мам, — хрипло сказал он, возвращая кружку. — Я видел вещи. Которые нельзя объяснить химией завода удобрений. Эта тварь… Хмырь… он знал мое имя. Он знал про двойки по физре. Как?

Ольга Олеговна тяжело опустилась на пол рядом с сыном, подобрав под себя ноги. В этом положении она выглядела особенно хрупкой и маленькой, словно воробей, переживший ураган. Она сняла очки, потерла переносицу и снова водрузила их на нос. Стекла поймали свет лампы, на мгновение скрыв ее глаза.

— Потому что духи, Михаил, паразитируют на памяти места. А ты вырос в этом городе. Каждый твой страх, каждая неловкость, каждая детская обида — это хлеб для таких, как Хмырь-Баламут. Они не читают твои мысли. Они читают твою биографию, впечатанную в эфир этого города. Для него Залесск — это большая книга жалоб, а мы все — строчки в ней.

Она помолчала, глядя на закрытую дверь, которую подпирала мраморная голова Достоевского. Снаружи доносился далекий вой — то ли собаки, то ли оборотни, то ли просто ветер гулял в проводах, которые уже никто никогда не починит.

— То, что вылезло сегодня на пустыре, — продолжила она ровным голосом университетского лектора, хотя ситуация меньше всего напоминала аудиторию филфака, — гораздо старше Хмырей и Домовых. Древнее христианства, древнее самой идеи государственности на этой земле. Когда князь Владимир крестил Русь огнем и мечом, старые боги не исчезли. Их нельзя убить, пока им верят. Но веру можно… законсервировать. Замуровать.

Ольга Олеговна встала и подошла к дальней стене кабинета. Там, за портретом Пушкина, который Кикимора почему-то выплюнула целым, находилась небольшая ниша. Библиотекарь просунула пальцы в щель между кирпичами и с усилием надавила. Раздался сухой щелчок. Фрагмент стены ушел внутрь, открывая тайник, оставшийся, вероятно, еще со времен настоятельских покоев монастыря.

— Мама, что ты делаешь? — насторожился Миша.

— Беру аргументы для дискуссии, — ответила она, вытаскивая оттуда плотную кожаную сумку. Она была тяжелой. Из нее донесся тихий металлический лязг.

Ольга Олеговна вернулась к ящику, расстелила на нем чистый лист ватмана (чтобы не запачкать сумку) и бережно извлекла содержимое. Первым появился свиток. Желтый пергамент, скрепленный сургучной печатью размером с блюдце. Печать была черной, и казалось, что она впитывает свет лампы.

— Это копия. Оригинал хранится в закрытом фонде Академии наук, куда меня пускали только благодаря моему бывшему научному руководителю, — сказала мать, осторожно ломая сургуч. — Перевод сделала я сама. Официальная версия истории гласит, что монастырь разрушили поляки в Смутное время. Это ложь. Поляки дошли только до Можайска. Монастырь погубило то, что он пытался скрыть.

Она развернула свиток. Буквы были витиеватыми, написанными уставом, но вполне читаемыми. Чернила выцвели до цвета чайной розы.

— «Сказание о Трех Скорбящих», — начала читать Ольга Олеговна. Голос ее изменился, стал глубже, вибрируя на низких частотах, словно слова сами требовали уважения. — «В лето шесть тысяч семьсот двадцать первое от сотворения мира, когда земля перестала родить, а реки обратились в кровь каменную, пришли к людям Три Скорби: Лихо Одноглазое, Кривда Перекосая да Недоля Голодная. И рекли они людям: "Не молитесь дереву крестовидному, ибо корень его слаб. Мы есть суть земли вашей".

Миша слушал, подавшись вперед. Свеча отбрасывала тени на лицо матери, делая его похожим на лик древней жрицы.

— "И возроптали люди, прогневав старых богов своих — Велеса Скотьего и Мокошь Прядущую. И запечатали волхвы капище древнее белым камнем, дабы гнев небесный сдержать. Но печать та держится лишь на крови чистой, на силе нетронутой. Покуда девы ходят по земле Залесской, спит Лихо под спудом. Но прольется река единая из двадцати семи жил непорочных, напитает камень алтарный, и дрогнет печать. Ибо Кровь Девственная — ключ ко вратам Нави, самый сладкий мед для тех, кто жаждет вернуться"».

Ольга Олеговна замолчала, переводя дыхание. Ее руки слегка дрожали. Она свернула пергамент и убрала его обратно в сумку. Достала следующий предмет — тяжелый серебряный складень-икону. Раскрыв его, она показала Мише внутреннюю сторону крышки. Там, на обратной стороне серебра, был выгравирован сложный чертеж — лабиринт, в центре которого стоял одноглазый силуэт.

— Река крови, — прошептал Миша. Его голос сел. — Погоди. Двадцать семь… Это же класс Алисы Королевой. Весь целиком. И художницы. И музыкалка. Оно собирает всех чистых девочек города. Зачем? Чтобы принести в жертву?

— Если бы всё было так просто, Мишенька, — горько усмехнулась мать. — Жертва ради смерти — это примитивная магия дикарей. Здесь ритуал иного порядка. Лихо не нужно мясо. Ему нужна эссенция. Понимаешь? Представь аккумулятор. Чтобы запустить огромный механизм, нужен мощный выброс энергии. Чистая, неразделенная жизненная сила девушки, которая еще не познала мужчину, считается в славянской традиции самым мощным источником магии жизни. Она не растрачена. Она сжата, как пружина.

Ольга Олеговна подняла взгляд на сына. В глазах библиотекаря больше не было страха. Там плескалась холодная, академическая паника.

— Двадцать семь девушек. Убитых одновременно. На проклятой земле, где граница миров тоньше волоса. В момент наивысшего ужаса, когда над ними заносит серп само Лихо. Их агония, их оборвавшиеся жизни создадут «Девственную реку». Поток такой плотности, что он смоет печати волхвов. Камни алтаря на пустыре — это жернова. Кровь перемелется в прах силы. И этот прах станет дверью.

— Возвращение пантеона, — выдохнул Миша. Комната вдруг показалась ему тесной, давящей на легкие. — Все эти сказки станут реальностью. Водяной в каждой луже. Леший в каждом парке. Змей Горыныч вместо авиалайнеров…

— Гораздо хуже, — перебила его мать. — Сказки милы, потому что они приручены человечеством. Те, кто рвется наружу сейчас, не знают цивилизации. Десять веков забвения сделали их голодными. Озлобленными. Велес придет не пасти стада. Он потребует первую тысячу душ за право дышать. Мокошь начнет прясти нити судьбы заново, обрезая их пачками ради забавы. Это будет не возрождение культуры. Это будет чистка. Великий Пересорт. И человечество окажется внизу пищевой цепочки. Между комаром и плесенью.

Слова матери падали камнями в ледяную воду. Миша физически ощущал, как рушится его картина мира. Экзамены. Поступление в столичный вуз. Вечерние прогулки с наушниками. Всё это превратилось в труху, в декорации пьесы, которую отменили посреди спектакля.

— Но зачем? — спросил он глухо. — Зачем открывать эту дверь? Лихо ведь тоже там внизу сидит. Его первого сожрут, если придут старшие боги!

— Лихо — безумец, Миша. — Ольга Олеговна впервые позволила себе слабость: она провела рукой по лицу, размазывая сажу. — Оно не мыслит категориями выживания вида. Оно мыслит категориями справедливости. Десять веков его называли главным несчастьем, плевали через левое плечо, пугали им детей. Оно хочет доказать миру, что именно оно — истинный хозяин этой реальности. Что мир без веселья, без радости, состоящий только из бесконечной полосы неудач — это единственно честный мир. Оно открывает клетку не чтобы выпустить зверей. Оно открывает ее, чтобы стать Царем среди зверей. Выжечь солнце своим единственным глазом.

Повисла тяжелая пауза. Было слышно, как капает вода из лопнувшей трубы в мужском туалете. Кап… кап… Словно отсчет времени до рассвета.

— Хорошо, — внезапно сказал Миша. Его голос прозвучал чужим, взрослым и жестким. — Матчасть ясна. У нас есть проблема: армия фольклорных элементов, город-тюрьма и одноглазый рэкетир, собирающий гарем для конца света. Вопрос номер один: инструкция по закрытию врат прилагается к легенде?

Ольга Олеговна моргнула, сбиваясь с трагического настроя. Сын всегда умел приземлять ее полет ученой мысли самыми бытовыми вещами. Она нахмурилась, вспоминая текст перевода.

— Есть… упоминание. Симметрия. Любой ритуал открытия имеет алгоритм отмены. Если пролить ту же «Реку» не на мертвый алтарь, а на живой источник… Или использовать артефакт-поглотитель. Тот, что рассекает границу.

— Серп, — догадался Миша, похлопав по рукояти оружия. — Значит, план прост, как табуретка. Идти на пустырь, найти главную шишку, рубануть по шее. Серебряная чума против древних богов. Должно сработать.

— Ты не понял! — Ольга Олеговна схватила его за рукав. Ногти впились в кожу больно. — Этот серп принадлежал последнему настоятелю. Монаху, который своими руками закладывал камни того самого алтаря. Легенда говорит: «Лишь рука Хранителя Печати может обратить вспять поток скорби. Но цена тому — душа держащего сталь». Если ты нанесешь удар, Миша… энергия ритуала должна куда-то деться. Закон сохранения массы и энергии работает даже в аду. Она ударит в тебя. В того, кто держит оружие.

— Значит, стану новым хранителем, — пожал плечами Миша, пытаясь казаться небрежным. — Буду жить в музее, гонять туристов палкой. Мам, у нас выбор невелик. Либо мы идем и пытаемся сломать систему, либо садимся тут, пьем твой коньяк и ждем, когда Кикимора решит пополнить запасы туалетной бумаги нашими лицами.

Он поднялся. Ноги затекли, но колени больше не дрожали. Страх никуда не делся — он теперь жил где-то глубоко в животе холодным ежом. Но поверх страха нарастала корка злости. Злости на мэра, устроившего шоу на костях. Злости на духов, решивших превратить его родной унылый городок в филиал преисподней. И странной, собственнической ярости. Эти твари посмели тронуть его мать. Посмели напугать Машу Соколову. Посмели украсть девчонок, чьи глупые селфи он видел вчера в ленте ВК.

— Нам нужно оружие массовое, — Миша начал ходить по кабинету, чеканя шаг. — Одного серпа мало. Лихо огромное. Пока я буду к нему бежать, меня десять раз испепелят. Даня и Ваня говорили, что церковные песни заставляют этих ребят корежиться. Значит, берем братьев Соколовых. Их связки — наше акустическое оружие.

— Хор мальчиков-зайчиков против древнего зла, — криво улыбнулась Ольга Олеговна, но затем снова стала серьезной. — Тебе понадобится защита. Серп убивает тело духа. Но Лихо — это стихия. Нужен оберег. Узелковое письмо. Наузы. Я видела такие в запасниках музея. Шерстяные нити, завязанные определенным способом на смерть врага. Вязать их надо с наговором.

— Наговоры знаешь? — серьезно спросил Миша.

— Я доцент кафедры филологии, — оскорбилась мать. — Я тебе хоть «Старшую Эдду» продекламирую задом наперед. Принеси мне красную шерсть. Желательно натуральную. И фотографию Лихо желательно в профиль и анфас, но обойдемся описанием.

Миша остановился. Посмотрел на мать. На женщину в разбитых очках, с волосами, стоящими дыбом, которая в условиях локального апокалипсиса составляла список покупок для борьбы с нежитью.

— Знаешь что, мам? — тихо сказал он. — Иногда я жалею, что ты не пошла работать бухгалтером. Бухгалтерши вряд ли знают рецепты коктейлей Молотова из святой воды.

— Я знаю рецепт декокта из разрыв-травы, — парировала она. — Эффективнее любого огнемета. Так, отставить лирику. Время дорого. План утвержден?

Миша кивнул, чувствуя, как внутри что-то окончательно переключается. Щелкает холодный тумблер.

— План «Царевич Елисей».

Этап первый: Музей. Забрать всё колюще-режущее серебро. Вырезать охранника, если он превратился в упыря.

Этап второй: Сбор отряда. Соколовы живы, я чувствую. Нужно вытащить их из-под обломков той кафешки, где их придавило.

Этап третий: Штурм. Мама остается здесь.

— Даже не думай, — Ольга Олеговна вскочила, сжимая кулаки.

— Мам! — Миша поймал ее за плечи, встряхивая. — Твоя задача — выжить. Если сдохнем мы, останется хоть кто-то, кто сможет прочитать молитву или вызвать экзорциста. Кроме того, нам нужны координаты. Карты аномалий. Кто лучше тебя знает топонимику проклятого пустыря? Ты будешь нашим диспетчером. Рацией. Держи телефон заряженным. Если мы не выйдем на связь через два часа — бери ножку от стула и иди мстить.

Он говорил твердо, глядя ей прямо в глаза. Впервые в жизни Ольга Олеговна видела перед собой не своего нескладного, вечно голодного подростка-саркаста. Перед ней стоял мужчина, принявший решение. И бороться с этим решением было бесполезнее, чем спорить с дождем.

Мать долго смотрела на него. Затем медленно кивнула.

— Возьми ключи от моего архива. Вторая полка снизу, красная папка «Фольклор-Опасно». Там схемы подземных ходов монастыря. Говорят, настоятель мог уйти в лес, минуя ворота. Может, путь еще открыт.

— Отлично. Ход конем через канализацию. Мой любимый жанр, — Миша подошел к двери и осторожно выглянул в коридор. Темнота пахла пылью и бедой.

— Миша, — окликнула мать прежде, чем он растворился во мраке.

— Да?

— Береги голову. И сердце. Если туда попадет скверна… ты станешь одним из них. И тогда мне придется взять тот самый стул и самой идти на пустырь.

— Договорились, — бросил через плечо Миша. — Только постарайся не промахнуться. Ты гуманитарий, меткость не твоя сильная сторона.

Он выскользнул за дверь. Щелкнул замок. Ольга Олеговна осталась одна в разгромленном кабинете, освещенном синим светом лампы. Она подошла к столу, взяла свою кружку с остывшим коньяком и залпом допила остатки.

Затем она открыла ноутбук, включила камеру и набросила на плечи старую шерстяную шаль.

— Запись первая, — сухо сказала она в темноту экрана, включая диктофон. — Полевой журнал экспедиции. Объект: Лихо Одноглазое. Статус: Активен. Субъективное состояние исследователя: крайне раздраженное. Приступаю к составлению некротического пасса для блокировки вестибулярного аппарата высшей нежити. Надеюсь, мой сын не успеет умереть раньше, чем я вспомню правильный склонений слова «смерть» в звательном падеже.

Где-то вдалеке часы на башне мэрии пробили полночь. Началось воскресенье. Шестнадцатое июля. День, который должен был стать праздником туризма, обещал закончиться кровавой зарей.

Глава 7. Серебряный серп

Ночной Залесск превратился в декорацию к дешевому, но очень старательному фильму ужасов. Миша двигался перебежками, прижимаясь к стенам домов. Тени здесь жили своей жизнью: они вытягивались из подворотен липкими щупальцами, ощупывали асфальт и втягивались обратно при звуке шагов. Фонари больше не давали света — они лишь очерчивали круги бледно-лиловой плесени на тротуарах.

Городской краеведческий музей находился в трех кварталах от библиотеки. В обычное время это была дистанция двухминутной прогулки мимо «Пятерочки» и киоска с шавермой. Сейчас этот путь казался маршрутом через Мордор.

Миша остановился за углом старого купеческого особняка, где теперь располагалась налоговая. Он тяжело дышал, пытаясь восстановить ритм сердца после стычки с тремя Анчутками в переулке. Мелкие твари оказались на удивление проворными и обладали мерзкой привычкой плеваться горящей смолой. Куртка на левом плече все еще слегка дымилась. Серп, завернутый в футболку, он держал перед собой как распятие перед вампиром. Оружие вибрировало в такт его пульсу, и эта вибрация передавалась костям предплечья неприятным зудом.

«Музей», — подумал Миша, глядя на темное здание с колоннами. Днем оно выглядело скучно и пыльно. Ночью же дом напоминал спящего левиафана, который только притворяется мертвым. Окна первого этажа были забраны толстыми решетками, которые сейчас отбрасывали тени, похожие на тюремные прутья.

Память услужливо подбросила воспоминание полуторамесячной давности. Экскурсия по залам, которую им устроила историчка вместо последнего урока. Все зевали, пялились в телефоны и ждали звонка. Кроме Миши. Его тогда зацепил один экспонат.

Зал номер четыре. Этнография и история края.

Стеклянный саркофаг-витрина. Внутри, на бархатном ложе цвета запекшейся крови, лежит он. Не сабля, не пищаль, а обычный крестьянский серп. Но какой-то… неправильный. Слишком тяжелый даже на вид. Лезвие широкое, полукруглое, хищное. Рукоять обмотана потемневшей кожей, скрепленной серебряными кольцами. Директор музея, старый маразматик Семенов, которого школьники звали «Мумией», стоял рядом, охраняя экспонат лучше любого Росгвардейца.

— Это не просто сельхозинвентарь, юноша, — скрипел тогда Семенов, заметив интерес Миши. — Это Коса Первой Жатвы. Принадлежала отцу Игнатию, последнему настоятелю монастыря до того, как большевики превратили его в руины. Говорят, этим серпом он самолично выгнал из города морок во время чумы восемнадцатого века. Железо там обыкновенное, а вот серебро... Оно старое. Намоленное. Такое любую погань режет, как масло. Только нежитью становится обидно очень — они после такого удара не в туман уходят, а совсем исчезают. В никуда.

Тогда Миша пропустил это мимо ушей. Очередная байка для привлечения туристов. Теперь же эти слова били набатом. Если есть вещь, способная отправить Лихо «совсем в никуда», она нужна ему прямо сейчас.

Но был нюанс. Маленькая проблема логистики.

Семенов умер неделю назад. Инфаркт. Прямо в музее, возле этого самого серпа. Хоронили в закрытом гробу — говорили, что тело нашли только на третьи сутки, и зрелище было не для слабонервных. Хоронили быстро, без лишних свидетелей. И ключи от музея остались только у него. Или…

Миша похлопал себя по карману джинсов. Пальцы наткнулись на холодный пластик. Брелок-свинка с надписью «World's Best Boss». Ключи от кабинета матери. А у Ольги Олеговны, как у заместителя директора по науке (фактически — единственного человека, кто работал в библиотеке мозгом), хранился второй комплект ключей от всех муниципальных учреждений. Включая запасную связку от музея, взятую «на всякий случай, вдруг инвентаризацию внеплановую спустят».

План начал вырисовываться. Грязный, отчаянный, пахнущий мародерством и статьей УК РФ о незаконном проникновении. Но статья УК вряд ли могла напугать сильнее, чем улыбка Полудницы с ее садовыми ножницами.

Страх снова шевельнулся в животе холодным слизнем. До музея нужно пройти Парк Пионеров, пересечь площадь Ленина (которая сейчас наверняка кишела бесами) и зайти со двора котельной. Три зоны повышенной смертности.

А что если серп — это ловушка? Что если легенда ложная? Миша видел достаточно голливудских фильмов, чтобы знать: древнее оружие всегда проклято. Возьмешь его в руки — и станешь рабом демона, сидящего внутри.

— Думаешь слишком много, Волков, — прошептал он себе под нос, цитируя тренера по физкультуре. — Голова дана, чтобы кадык защищать, а не философию разводить.

Он достал телефон. Разблокировать экран не получилось — сенсор не реагировал на пальцы в запекшейся чужой крови (спасибо тому самому Хмырю). Пришлось обтереть руку о грязные джинсы. Сорок процентов заряда. Роуминг в ад работает исправно.

Миша открыл приложение карты. Городская сетка GPS чудом еще подавала признаки жизни. Он отметил точку — музей. Затем проложил маршрут. Красная линия виляла дворами, обходя центральные улицы. Один участок маршрута проходил через подземный переход под трассой.

«Точно нет», — решил Миша. Подземелья сейчас — это частные владения Водяного и его чертей. Там темно, сыро и почти наверняка плавают чьи-то останки. Пойдет поверху. Через крышу старой бани.

Внезапно сверху раздалось громкое, презрительное карканье. Миша вскинул голову. На козырьке магазина сидела ворона. Обычная городская птица. Вот только глаза у нее светились неоновым зеленым светом, а вместо обычного «кар» она произнесла чистым человеческим голосом:

— Куда собрался, покойничек? Тепленьким тебя брать или подождем, пока остынешь?

Ворона спланировала вниз и зависла в метре от лица парня, бешено работая крыльями. От птицы разило формалином и сыростью склепа.

— Чирикать меньше надо, — процедил Миша, медленно отступая к стене, чтобы контролировать сектор обзора. Рука сама легла на рукоять серпа. Футболка развернулась, обнажая тусклый металл.

Ворона клацнула клювом.

— Смелый цыпленок. С железячкой. Думаешь, старая ложка тебя спасет? Лихо сожрет твою душу и выплюнет косточки. Ему такие вкусные. Гордые. Самоуверенные.

— Передай своему начальству, — Миша почувствовал, как ярость вытесняет страх, высушивая слюну во рту. — Что я приду сам. Без приглашения. И принесу десерт. Серебряный.

Он резко взмахнул рукой. Не серпом — свободной ладонью. Удар воздуха пришелся птице в бок. Ворону, которая весила явно больше нормы (ощущалась плотность сгнившего мяса), отбросило на тротуар. Она ударилась об стену, осыпавшись дождем из сухих листьев и трухи. Иллюзия развеялась. Обычный мусор. Морок.

Но разговор отрезвил окончательно. Сомнения испарились вместе с вороной. Лихо боится этой штуки. Боится настолько, что присылает психическую атаку уже на подходе к музею. Значит, план верен. Оружие должно быть добыто.

Черный ход музея оказался заблокирован не только замком. Кто-то — видимо, предусмотрительный Семенов перед смертью или вызванный им дух-хранитель — сдвинул тяжелую металлическую тележку с экспонатами прямо к двери изнутри. Петли жалобно скрипели, но дерево держало.

— Хорошо стоите, ребята, — пробормотал Миша, доставая из рюкзачка матери (который он прихватил с собой) длинную отвертку. — Но против ломика нет приема.

Работа заняла минут десять. Он сорвал навесной замок, затем выбил нижний ригель тяжелым ботинком. Дверь поддалась с треском, похожим на выстрел. В лицо ударил спертый воздух, запах пыли, мастики для полов и… миндаля. Горького миндаля. Запах цианида или старых мумий.

Миша шагнул внутрь. Темнота подвала была абсолютной. Здесь не было аварийного освещения. Лишь слабый луч фонарика на телефоне прорезал мрак, выхватывая из тьмы оскаленные морды чучел медведей. Звери смотрели слепыми стеклянными глазами, и в их позах появилось что-то напряженное, готовое к прыжку.

— Спокойно, пушистые, — шепнул Миша чучелу рыси. — Я вегетарианец. Почти.

Он поднялся по служебной лестнице на первый этаж. Планировка музея была лабиринтом. Коридоры, залы, закоулки. Чтобы попасть в четвертый зал, нужно было миновать диораму «Основание города», зал Великой Отечественной (где манекены красноармейцев, казалось, следили за ним поворотом касок) и галерею дворянского быта.

На галерее стало жарко. Буквально. Воздух дрожал, как над асфальтом в июле. Из зала напротив, где стояли витрины с посудой, доносился звон. Мерный, ритмичный. Дзинь… пауза… дзинь…

Кто-то мыл посуду. В пустом, захваченном монстрами городе, посреди ночи, призрак дворовой девки методично тер блюдце.

Миша прижался к косяку. Сердце колотилось о ребра так, что отдавало в зубы. Он глубоко вдохнул, досчитал до четырех, выдохнул. Метод спецназа, подсмотренный в сериале про будни ФСБ. Помогло слабо.

— Ольга Олеговна меня убьет, если я тут сдохну, — тихо сказал он темноте. — Она скажет: «Я вырастила филолога-идиота, который пошел гулять с ножом ради красивых понтов». Нет уж. Мне еще ЕГЭ сдавать.

Он вытащил серп полностью. Обмотка слетела. Лезвие поймало блеклый свет луны из высокого окна. Металл не блестел. Он поглощал свет, становясь визуально глубже. По краю лезвия шли едва заметные письмена — вязь, похожая на узоры морозного окна.

«Серебро убивает», — напомнил себе Миша. — «Оно очищает. Как йод на ране. Будет больно, но зараза уйдет».

Дзинь… дзинь… Звук посуды приближался. Он шел из-за поворота коридора, ведущего прямо к четвертому залу.

Вариантов не было. Сидеть в шкафу с рыцарскими доспехами до утра? Утром придут настоящие хозяева — дневные кошмары, которым солнечный свет нипочем.

Миша перехватил серп обратным хватом, пряча лезвие вдоль предплечья. Так учили держать заточку в неблагополучных районах. Пригодилось спустя столетия.

Он выскользнул из укрытия. Паркет предательски скрипнул.

Дзинь… прекратилось.

Наступила тишина. Та самая тишина, которая бывает перед взрывом или нападением хищника.

Из-за угла показалась фигура. Женщина в платье девятнадцатого века. Белый чепчик, фартук. Лицо бледное, одутловатое. В руках — стопка тарелок. Призрачная судомойка Дворцовой усадьбы.

Она посмотрела на Мишу. Ее глаза были абсолютно белыми, без зрачков.

— Новенький? — прохрипела она голосом, полным мокроты. — Господин директор велели полы не топтать. Следы остаются. Кровавые.

Она подняла свободную руку. Между пальцами блеснуло не стекло тарелки, а длинный мясницкий крюк.

Миша не стал ждать. Академическая дискуссия о природе полтергейста отменялась ввиду агрессивного поведения оппонента.

Он прыгнул вперед, используя инерцию разгона. Сократив дистанцию до минимума, он нанес удар снизу вверх. Не секущий, а тычковый. Прямо в область груди призрака.

Серп вошел в плоть иллюзии легко. Сопротивления не было, словно резал густой кисель. Но эффект превзошел ожидания.

Призрак не взвыл. Он лопнул. Как перекачанный шар. Во все стороны брызнули капли черной жижи и клочья тумана. Крюк со звоном упал на паркет, превращаясь в ржавую пыль. От судомойки осталась лишь лужица дымящейся слизи, которая стремительно впитывалась в щели между досками.

— Спасибо, приятного аппетита, — кивнул Миша трупу врага и перешагнул через лужу.

Четвертый зал встретил его прохладой. Огромное помещение, заставленное стеклянными коробками. И в самом центре, освещенный невидимым прожектором лунного света, бьющего сквозь разбитый купол крыши, стоял он.

Саркофаг был открыт. Стеклянная крышка валялась рядом, расколотая на куски. Бархатное ложе истлело.

Отец Игнатий сидел прямо на полу, прислонившись спиной к постаменту. Старый священник в полусгнившем облачении. Его голова свешивалась на грудь. Кожа на лице высохшая, пергаментная. Руки сложены на коленях.

Выглядит как обычная мумия. Никаких признаков агрессии. Никаких попыток восстать.

Миша медленно двинулся к центру зала, не сводя глаз с тела. Каждое нервное окончание кричало об опасности. Слишком просто. Музей мертв, охрана отсутствует, цель лежит на блюдечке.

Ловушка.

— Главное правило музеев: руками не трогать, — прошептал Миша, подходя к постаменту.

Серебряный серп лежал поверх сложенных рук священника. Казалось, монах просто уснул, сжимая свое грозное оружие. Рукоять действительно была теплой. Даже горячей. Словно живая.

Миша протянул левую руку, собираясь взять ткань, которой был обернут клинок.

И в этот момент веки отца Игнатия дрогнули.

Глаза открылись. Они не были белесыми бельмами нежити. Они были живыми. Абсолютно черными, без радужки. И в них плескалась такая бездна голода, что Миша мгновенно понял: настоятель никогда не уходил. Он просто сменил диету. Вместо вина и просфор — жизненная сила воров.

Челюсть мертвеца отвисла с сухим треском ломающихся хрящей. Зубы начали удлиняться, превращаясь в иглы. Тело дернулось, мышцы сократились вопреки законам биологии — позвоночник выгнулся под невозможным углом. Отец Игнатий не вставал. Он распадался, перетекая в форму атакующей змеи, состоящей из гнилого тряпья и почерневших костей.

— Архивное ограбление! — выкрикнул Миша единственное, что пришло в голову от дикого ужаса.

Он отшатнулся, выставляя серп перед собой. Одержимый настоятель ринулся вперед. Скорость поражала — облако праха и острых костей летело прямо в горло подростку.

Время замедлилось. Миша видел, как капля слюны срывается с костяной иглы-зуба. Видел каждую трещину на серебре клинка.

У него был один удар. Одна попытка. Бей или беги. Бежать поздно — челюсти сомкнутся быстрее.

Собрав всю панику, весь ужас и всю злость на этот несправедливый мир, Миша вложил остаток сил в движение кисти. Он крутанул запястьем, направляя полукружье лезвия точно в центр грудной клетки твари. Туда, где у людей находится сердце. Где у одержимого должна быть привязанная душа.

Клинок вошел в гнилую плоть с хрустом разрываемой мешковины.

Контакта с костью не последовало. Серебро прошло сквозь мумию беспрепятственно.

Раздался звук, с которым высасывают воздух из вакуумной упаковки. Плотный, влажный, тошнотворный.

Тело настоятеля вспыхнуло не огнем, а темнотой. Черный дым вырвался из разреза, сворачиваясь в тугой жгут. Дух покидал свою тюрьму. Он попытался нырнуть в окно, но серп удерживал его. Пока лезвие находилось внутри оболочки, выход был закрыт.

Миша сжал зубы, чувствуя, как рукоятка обжигает ладонь ледяным огнем. Демоническая сущность билась внутри своего бывшего тела, пытаясь раствориться.

— Да проваливай ты уже! — зарычал Миша.

Он рванул серп на себя, расширяя рану.

Хруст. Вспышка фиолетового пламени.

Тело настоятеля рассыпалось пеплом. А черный жгут дыма, лишившись физической опоры, метнулся не к окну. Он метнулся к единственному живому существу в зале.

К Мише.

Парень зажмурился, понимая, что это конец. Сейчас его съедят изнутри, и он станет новой мумией в этом гребаном музее.

Но боли не последовало.

Был удар. Мягкий, упругий толчок в грудь, от которого перехватило дыхание. Дух врезался в серебряный серп, который Миша инстинктивно выставил перед собой, закрываясь локтем.

Клинок сработал как фильтр.

Демон пытался пролезть сквозь сталь, но серебро шипело, сжигая эфирную материю. Спустя секунду борьбы черный дым с жалобным визгом всосался в гарду оружия, пройдя сквозь руку Миши безболезненным, но омерзительно скользким потоком.

Наступила тишина.

Птицы в соседнем зале перестали имитировать мытье посуды.

Миша открыл глаза. Он стоял посреди зала, тяжело дыша. Левая рука онемела от плеча до кончиков пальцев. По венам бежал не кровь — жидкий азот. Холод поднимался выше, захватывая шею.

Он посмотрел на серп.

Оружие изменилось. Теперь оно не просто поглощало свет. Оно пульсировало мягким серебристым сиянием в такт сердцу нового владельца. Рукоять идеально села в ладонь, став продолжением руки. Древний дух, изгнанный из директора, признал силу парня. Или просто смирился с неизбежным.

— Ну привет, папаша, — прохрипел Миша, обращаясь к оружию. — Надеюсь, тебе понравится моя коллекция музыки. Будем слушать рок по дороге на кладбище.

Он аккуратно, теперь уже без страха, взял серп за лезвие (серебро обожгло холодом, но кожу не порезало — лезвие словно покрылось невидимой пленкой) и засунул его за пояс джинсов, сзади.

Ручка торчала удобно, как у заправского ковбоя.

Первый этап плана выполнен. Арсенал пополнен.

Теперь осталось самое сложное: выжить по пути к пустырю и объяснить братьям Соколовым, почему церковное пение сегодня вечером будет сопровождаться аккомпанементом холодного оружия.

Миша подошел к разбитому стеклу витрины, переступив через горстку пепла, бывшую директором музея.

— Мама была права насчет кроссовок, — вздохнул он, глядя на свои ноги. — Эти можно выкидывать. Засохшая кровь и болотная слизь совершенно вышли из моды в этом сезоне.

Он последний раз оглядел зал. Прощальный взгляд на культуру родного края.

Затем поправил лямки рюкзака и решительно шагнул обратно в темноту коридоров. Бойня за души только начиналась, и у Миши Волкова наконец-то появился достойный аргумент в теологическом споре с концом света.

Глава 8. Путь в музей

Улица встретила Мишу запахом озона и жареного лука. Второе настораживало больше первого — учитывая, что ближайший ларек с шавермой находился за три квартала отсюда, а мясо там обычно оставляло желать лучшего даже в мирное время, аромат казался издевательством.

Миша поправил лямки рюкзака, набитого медикаментами из библиотечного запаса (йод, бинты, перекись водорода и почему-то пачка активированного угля — мать была педантична даже при сборе тревожного чемоданчика) и бутылкой святой воды, которую Ольга Олеговна выудила из-под полы своего кардигана.

— План прост, — пробормотал он себе под нос, стараясь звучать как герой нуарного детектива, хотя со стороны выглядел как промокший школьник с граблями за поясом джинсов. — Музей. Серп. Не умереть от стыда перед гопниками. Хотя какие теперь гопники… Теперь они просто оборотни без лицензии.

Маршрут пролегал через дворы сталинок. Центральные улицы были заброшены сразу: по проспекту Ленина сейчас гулял Леший, используя фонарные столбы как когтеточку, а площадь перед мэрией превратилась в импровизированный ипподром для Полудницы, которая гоняла визжащих бесов верхом на памятнике Ленину. Ленин, к слову, был не против — бронза давно потеряла идеологическую стойкость перед лицом настоящей магии.

Первый квартал Миша прошел относительно спокойно, если не считать встречи с бродячим холодильником «ЗиЛ». Холодильник выполз из мусорных баков, тяжело переваливаясь на кривых ножках, открыл дверцу морозилки и дыхнул облаком жидкого азота прямо в лицо парню.

— Мужик, я тороплюсь, — вежливо сказал Миша, прикрывая лицо рукавом. — У меня там мама библиотекарь осталась одна. Если ты хочешь обсудить качество моего обслуживания, приходи в читальный зал после рассвета. Я тебе Достоевского дам. Всю жизнь мучиться будешь.

Холодильник обиженно захлопнул дверцу, отчего из него выпала замороженная курица-гриль и укатилась в канализацию. Видимо, обсуждать классику оно не захотело.

Настоящие проблемы начались у старого Дома Культуры Железнодорожников. Здание стояло темной громадой, окна его были выбиты еще в девяностые, но сегодня оттуда лился яркий свет, играла музыка семидесятых и доносился гул голосов.

«Вечеринка», — с тоской подумал Миша. — «Призрачная дискотека. Самый страшный кошмар интроверта».

Он уже собирался обойти ДК через детскую площадку, когда ворота распахнулись сами собой. На улицу вывалилась шумная компания. Три девушки в платьях стиляг и парень в кожанке. Они громко смеялись, звенели бутылками и пытались поймать такси.

— В "Старый замок"! — кричал парень таксисту-ворону, сидевшему на крыше машины. — Гони, шеф, плачу натурой! Вот, держи велосипедную цепь!

Миша замер, вжимаясь в стену трансформаторной будки. Призраки? Или настоящие люди, которых Лихо держит в петле вместе с городом?

Девушка в пышной юбке отделилась от компании и направилась прямо к нему. Она шла той развязной походкой, которой завидовали все чирлидерши школы.

— Эй, красавчик, — она облокотилась о стену рядом с Мишей, обдав его запахом духов «Красная Москва» и формалина. — Скучаем? Пойдем с нами, тряхнем стариной. Рок-н-ролл мертв, а мы еще нет!

Она провела ледяной рукой по его щеке. Ощущение было таким, будто приложили размороженную треску.

Миша сглотнул. Бежать? Смеяться? Применить богословие?

В голове всплыла инструкция матери: «Если сущность навязчива, проверь ее на знание современной поп-культуры. Древние духи плохо адаптируются к трендам TikTok».

— Извини, солнышко, — Миша выдавил самую обаятельную улыбку, на какую был способен, борясь с желанием стряхнуть с лица могильный холод. — Я пас. У меня аллергия на ретро-вечеринки. От них у меня экзема и желание слушать Моргенштерна. А это уже признак клинической депрессии, мне доктор запретил усугублять.

Девушка-стиляга моргнула. Ее глаза на секунду потеряли фокус, став мутными бельмами. Алгоритм сбоя дал трещину. Мозг призрака пытался обработать информацию о Моргенштерне, которого не существовало в эпоху стиляг.

— Что... такое... Морген... — прохрипела она.

— Это авангард джаза, детка, — уверенно соврал Миша, доставая из кармана ключи. Он начал ими бренчать, создавая высокочастотный, раздражающий звук. — И вообще, у вас тут нарушение СанПиНа. Уровень шума превышает норму. Сейчас вызову участкового.

Он демонстративно приложил телефон к уху (хотя связи не было).

Стиляги замерли. Их веселые лица начали оплывать, как восковые фигуры. Магия веселья требовала веры зрителя. Как только зритель начинал вести себя как зануда-юрист, магия давала системную ошибку.

— Хам, — разочарованно протянула девушка и растворилась в воздухе облачком нафталина. Остальная компания последовала за ней, оставив после себя лишь запах пыли и одиночества.

— Один — ноль в пользу бюрократии, — выдохнул Миша, убирая ключи. Ноги предательски дрожали.

Второй этап пути лежал через Парк Пионеров. Днем здесь гуляли мамы с колясками. Ночью же статуи горнистов и пионерок превращались в лучших дозорных Лихо. Камень отлично проводил проклятую энергию.

Миша крался вдоль чугунной ограды, прячась за кустами шиповника, который больно цеплялся за одежду шипами размером с рыболовный крючок. Впереди виднелся центральный фонтан. Обычно сухой, сейчас он бил струями черной нефти, которая пахла болотом.

Возле фонтана дежурил патруль. Два существа, напоминающие ожившие парковые урны, обмотанные серпантином из колючей проволоки. Жутики-чистильщики. Они медленно вращались вокруг своей оси, сканируя пространство красными окулярами вместо глаз.

Проход напролом означал драку. А драться с бетонными конструкциями серебряным серпом — верный способ затупить единственное оружие. Нужно было отвлечь их.

Миша порылся в рюкзаке. Святая вода? Жалко тратить. Активированный уголь? Не та баллистика.

Рука наткнулась на предмет прямоугольной формы, завернутый в фольгу.

Мама положила ему ссобойку. Два бутерброда с сыром и колбасой. Еда в условиях конца света.

План созрел мгновенно. Был идиотским, нелепым, но именно поэтому имел шансы на успех. Логика аномальных зон всегда ломается о бытовые предметы.

Миша снял резинку для волос с запястья и аккуратно привязал ею один бутерброд к рогатке Маши Соколовой (которую девочка сунула ему в карман «на всякий случай»).

Приманка была готова.

— Кис-кис-кис, — шепотом позвал Миша, высовываясь из-за куста. — Кто хочет кушать?

Жутики прекратили вращение. Их красные глаза сфокусировались на еде. Колбаса явно не входила в протокол охраны периметра древнего зла. Это был фактор Хаоса.

Миша тщательно прицелился и выстрелил. Бутреброд, свистнув в воздухе, перелетел через забор и шлепнулся точно в центр нефтяного фонтана.

Колбаса плюхнулась в черную жижу.

Один из Жутиков издал звук, похожий на скрежет пенопласта по стеклу. Это был смех? Или крик гастрономической агонии? Существо рванулось к забору, пытаясь просунуть свои проволочные руки сквозь прутья, чтобы достать вожделенный бутерброд. Второй поспешил на помощь товарищу, видимо, опасаясь дележки ресурсов.

— Спасибо, дедушка Ленин, за наше счастливое детство, — прошептал Миша, пулей проскальзывая мимо фонтана по самой границе тени.

Он почти миновал зону поражения, когда земля под ногами внезапно стала мягкой. Асфальт превратился в густой кисель. Миша провалился по колено.

Трясина. Прямо посреди парка.

— Да чтоб тебя! — ругнулся он, дергая ногой. Сапог остался в жиже, а сам Миша потерял равновесие и упал руками в теплую, пульсирующую грязь.

Из трясины немедленно полезли руки. Десятки бледных, скользких ладоней с идеальным маникюром. Водяницы. Местные утопленницы, которые раньше работали в городской администрации секретаршами. Они тянули его вниз, щебеча:

— Мужчина, подпишите акт приемки-передачи... Ваша душа просрочена...

— Девушка, я не местный! — отплевываясь грязью, закричал Миша. — У меня регистрация московская! Вы не имеете права!

Водяницы на мгновение замешкались. Бюрократическая жилка в них боролась с инстинктом хищника. Пока они совещались на своем булькающем языке («Девочки, а паспорт спросили?»), Миша свободной рукой нашарил за поясом серп.

Думать было некогда. Он рубанул не по рукам — по поверхности самой топи.

Серебро вошло в воду легко. Раздалось громкое, оглушительное «Бульк!», переходящее в ультразвук. Трясина взорвалась паром. Водяницы с писком ушли обратно на дно, оставив на поверхности лишь пузыри и запах хлорки.

Асфальт снова стал твердым.

Миша поднялся, воняя болотом так, что даже комары бы побрезговали. Один сапог безнадежно утонул. Пришлось снять второй и бежать дальше босиком. Холодный асфальт приятно студил горящие подошвы.

До музея оставалось метров сто. Последние метры открытого пространства. Площадь Ленина. Огромное пустое пространство, вымощенное плиткой, которая сейчас дышала жаром, как сковорода. Посередине площади стояла новогодняя елка (рабочие забыли убрать ее еще с мая, а потом решили, что вечнозеленое дерево символизирует стабильность бюджета).

Сейчас елка была увешана не гирляндами, а связками чеснока, пластиковых вилок и табличками «Осторожно, окрашено». Рядом с ней сидел Домовой Кузьма, выгнанный из библиотеки, и играл сам с собой в шахматы человеческими зубами.

— Эй, малец! — окликнул Кузьма Мишу, заметив его перебегающим дорогу. — Стой! Куда босиком? Простынешь, схороним!

— Некогда, дядь Кузь! — крикнул Миша. — За макулатурой бегу! Школа обязала!

— Макулатура — дело государственное! — важно кивнул Домовой и вернулся к шахматам, переставляя зуб-конь на клетку g5.

Площадь пересекалась зигзагами. Миша бежал от укрытия к укрытию: тумба афишная (афиша концерта группы «Мираж» пугала пустыми глазницами нарисованных певиц), скамейка (спинка скамейки пыталась схватить его за волосы), клумба (розы показали зубы).

Главный вход музея был освещен прожектором, работающим от генератора. Свет мигал красным. Над дверью висел транспарант: «МИША, МЫ ЖДЕМ ТЕБЯ НА ЧАЙ». Буквы были вырезаны из кожи.

— Очень смешно, — процедил Миша, прячась за статуей Прометея, у которого кто-то уже отгрыз орла и часть печени.

Черный ход. Мать говорила, черный ход со двора котельной. Там старая деревянная дверь, которую можно вскрыть. Главное — не попасть в поле зрения главного входа. Там, на крыльце, стоял Сборщик. Тот самый сотник в балахоне. Он просто стоял неподвижно, опираясь на посох, и смотрел куда-то вдаль. Но Миша чувствовал: стоит ему выйти на свет, и колокольчик зазвенит снова.

Обходной путь лежал через двор жилого дома. Двора, как оказалось, больше не существовало. Вместо асфальта там рос лес. Настоящий, древний, хвойный. Сосны упирались кронами в балконные плиты пятиэтажки. Между деревьями стелился туман.

— Обойдем, — вздохнул Миша. — Лес так лес. Хуже, чем в кабинете директора, уже не будет.

Он шагнул под сень деревьев. Воздух здесь был прохладным и пах хвоей. Идти было мягко благодаря ковру из иголок. Миша расслабился ровно на три секунды. Ровно до того момента, пока не услышал тихое, одобрительное похрустывание сверху.

Прямо над ним, зацепившись хвостом за бельевую веревку (на которой сушились чьи-то семейные трусы сорок восьмого размера), сидела Белочка. Размером с овчарку. С шестью рядами зубов, расположенных спиралью, как у глубоководной рыбы.

Белочка щелкнула орешком. Скорлупа полетела вниз и воткнулась в землю, как метеорит.

— Ты тоже Лихо служишь? — спросил Миша, медленно пятясь назад и нащупывая серп. Руки снова стали ватными.

Белочка фыркнула. Из пасти вырвался язык, длинный, раздвоенный, с жалом на конце. Она целилась в глаза.

И тут сработал инстинкт городского жителя, привыкшего выживать среди агрессивной фауны подъездов.

Миша резко наклонился, зачерпнул горсть сосновых шишек (благо их тут валялось море) и швырнул их в пасть зверя.

Не одну, а целую пригоршню. Мелкие, жесткие, сухие семена.

Белочка рефлекторно сомкнула челюсти.

Раздался звук, с которым дробят грецкие орехи промышленным прессом.

Шесть рядов зубов встретились друг с другом.

Челюсти заклинило намертво. Белочка вытаращила глаза-бусинки, задрала голову к небу и издала душераздирающий, вибрирующий вопль боли, похожий на сирену гражданской обороны.

— Стоматология нынче дорогая, сочувствую, — бросил Миша, переходя на бег.