Ксения Гросс
Выжить и любить вопреки...

Глава

Ксения Гросс

Выжить и любить вопреки…

Автобиографическая повесть

Том 1

18+

ОТ АВТОРА

Уважаемый читатель!

Я вынашивала мысль о написании этой книги долгих десять лет. Все эти годы меня мучили сомнения: стоит ли ворошить прошлое? Найдётся ли тот, кому будет по-настоящему интересно и близко то, через что мне пришлось пройти? Но сегодня эта книга перед Вами.

В её основе лежат мои чистые, неприкрытые воспоминания с самого раннего детства. Чтобы перенести их на бумагу, мне пришлось поднять из глубины души огромный, невероятно тяжёлый блок памяти — пласт старой боли, страхов и одиночества. На страницах этой повести я предельно честно описала свой путь, свои испытания и те чувства, которые мне довелось пережить.

Я делюсь с Вами самым сокровенным — своей израненной памятью и своей судьбой. И я очень прошу Вас: не судите меня строго. Просто пройдите этот путь вместе со мной...

С уважением, Ксения Гросс

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1. Начало жизни.

Зелёная кухня в хрущёвке 5

Глава 2. Интернат. Чужие люди 31

Глава 3. Побег через окно.

Четвёртый этаж 67

Глава 4. Великий ультиматум 140

Глава 5. Глоток воздуха

и новые горизонты 173

Глава 6. Королева

ново-старой школы 215

Глава 1. Начало жизни. Зелёная кухня в хрущёвке

Я родилась в мае 1972 года в Москве. Моей маме тогда было всего шестнадцать лет. Для советских семидесятых годов беременность школьницы была настоящим ЧП. Чтобы избежать громкого скандала, маму сразу же попросили уйти из школы. Отец был солдатом срочной службы, который служил здесь, в столице. Молодые успели расписаться и узаконить свои отношения, но этот вынужденный брак оказался недолгим. Едва мне исполнился год, отец уехал к себе на Украину, и они развелись.

Мы остались жить на окраине города, в обычной хрущёвке на первом этаже. Наша семья жила очень бедно. Из детства мне особенно отчётливо запомнилась кухня, стены которой были выкрашены в ядовито-зелёный цвет. Там стояли старые, пошарпанные столы без дверей. Чтобы хоть как-то спрятать посуду и создать уют, бабушка заботливо и мило прикрывала эти пустые проёмы самодельными занавесками.

Помимо нас с мамой в этой тесной квартире жила большая семья: бабушка, а также мамин брат со своей женой и маленьким сыном.

Мама осталась одна, без мужа. По сути, у ребёнка родился ребёнок. Совсем молодая девчонка, которая ещё не успела нагуляться и ничего в этой жизни не видела. Видимо, она попыталась добрать то, что упустила из-за ранних родов. Мама начала гулять, выпивать, и я оказалась ей совсем не нужна. Я осталась полностью предоставлена самой себе. Все хлопоты обо мне легли на плечи моей бабушки. Ей я искренне благодарна по сей день. Если бы не её забота, неизвестно, осталась бы я вообще жива и разговаривала бы сейчас с вами.

Своё детство и собственную маму я помню как сквозь туман. В моих воспоминаниях она предстаёт какими-то обрывками. Либо её вообще не было дома, либо я видела её в постоянном пьяном состоянии. В этом пьяном угаре она безумно орала на меня и била.

Но среди этого кошмара в мою память врезалось и другое: мама была потрясающе, безумно красивой женщиной. Очень стройная фигура, роскошные, шикарные волосы цвета красного дерева, которые тяжёлыми волнами ниспадали вниз по её плечам... Ну что тут говорить? Она была по-настоящему красивой. И эта её красота так странно и больно контрастировала с тем, что она делала со своей жизнью и со мной.

Конечно же, бабушка постоянно её ругала, пыталась вразумить: «Что ты делаешь? Зачем ребёнка бросаешь? Сама непутёвая, и жизнь у тебя ненормальная!» Но маме в пьяном угаре всё было нипочём. В ответ на любые упрёки она с кулаками бросалась и на меня, и на бабушку. Из-за этого дома постоянно завязывались жестокие драки. Дяде приходилось вмешиваться, разнимать их и заступаться за нас. В такой обстановке я и росла — в постоянном страхе, словно жила на вершине действующего вулкана.

Когда я немного подросла и стала выходить во двор, чужие родители начали запрещать своим детям со мной общаться. Взрослые открыто говорили им: «Не дружи с Ксенией. Она из неблагополучной семьи, мать у неё пьянь, шляется везде, и девчонка вырастет такой же».

А дети ведь бесхитростные. Они не умели скрывать чужие секреты. Когда я подходила к ним на площадке, они прямо в глаза говорили: «А мне мама запретила с тобой дружить». Разворачивались и уходили в сторону. И я раз за разом оставалась совершенно одна среди этого пустого двора.

Конечно же, детство брало своё, и иногда они забывались. На какое-то время запреты взрослых стирались, и мы начинали вместе играть в обычные дворовые игры — в салочки, прятки, казаков-разбойников, вышибал или в резиночки. В такие моменты казалось, что я обычный ребёнок, такой же, как все.

Но это счастье длилось недолго. Мы играем, играем, увлечённо бегаем, и вдруг посреди весёлой суматохи кто-то резко останавливается и говорит: «Ой, а мне же мама запретила с тобой дружить…» На этом игра обрывалась, и всё волшебство моментально рушилось. Меня снова выбрасывало в моё одиночество.

Этот контраст преследовал меня повсюду. Дети из так называемых «хороших», благополучных семей, где были и папа, и мама, всегда выглядели чинно и благородно. В то время люди очень любили пускать пыль в глаза — впрочем, как и сейчас. На их фоне моя жизнь казалась особенно серой. Те дети всегда ходили чистенькие, опрятненькие, с иголочки одетые. А я донашивала какие-то обноски, которые нам отдавали добрые соседи, чьи дети уже переросли эти вещи.

Я до сих пор отчётливо помню, как тогда были в моде потрясающие детские платьица — вязаные, с накрахмаленными фартучками. Кажется, они были импортные, из ГДР. Безумно красивые, с вышитыми на груди сочными клубничками... Девочки во дворе кружились в них, а я смотрела на эту красоту, затаив дыхание. Мне так сильно, до слёз хотелось себе точно такое же платье! Но у меня его никогда не было.

Зато у меня были другие сокровища, которые для меня покупала бабушка. Мои два самых любимых, самых нарядных платьица. Первое — шёлковое, сочного ярко-жёлтого цвета в крупный белый горошек, отделанное нежными кружевами. А второе — чисто-голубое, цвета весеннего неба, тоже с кружавчиками и тонкими рукавчиками-фонариками. Когда я надевала их, я чувствовала себя настоящей принцессой, и вся дворовая серость на миг отступала. Но надевала я их крайне редко, только по каким-нибудь особенным событиям или большим праздникам. Берегла — ведь их было всего два, моих шёлковых сокровища.

Вся остальная одёжка была обыденной, серой и скучной. Из заштопанных колготок я сразу перелезала в такие же заштопанные гольфики, носила простенькие фланелевые платьица на каждый день. В этой бедной, перешитой одежде и проходили мои обычные дворовые будни.

Когда мама собиралась на очередное гулянье, а бабушка наотрез отказывалась сидеть со мной, маме приходилось брать меня с собой. Я ненавидела эти моменты всей душой. Я заранее знала, что меня ждёт: пьяные чужие дядьки и тётки, удушливый табачный дым коромыслом, тяжёлый алкогольный угар и непонятные, пугающие взрослые разговоры.

Мне, маленькому ребёнку, посреди этого хаоса было невыносимо страшно и тошно. Я начинала плакать, пищать, возмущаться и без конца дёргала её за рукав: «Мам, ну пойдём домой… Мама, ну пойдём домой, пожалуйста!» Но вместо жалости или понимания я получала жестокие удары. Меня просто били за то, что я мешала ей веселиться.