Александр Витальиев
Невеста по контракту. Без права на мужа

Глава 1. Патент вместо кольца

Письмо лежало ровно там, где я его оставила вчера вечером, — в серой папке с логотипом «Кор-Виты», между копией патента П-447/24 и моей старой записной книжкой. Корешок папки был надорван, бумага пахла свежей типографской краской и чужими сладкими духами, от которых у меня зачесалось в носу. Я села на край стула, развернула письмо так, чтобы свет из окна упал на подпись, и прочитала его в одиннадцатый раз. Почерк был не Киры Львовны — слишком ровный, слишком юридический. Подписал Тимофей Барсуков. Слова «уведомляем о принудительном выкупе долей миноритариев» стояли на третьей строке, дальше шла ссылка на пункт 4.3 устава траста, который я сама когда-то проверяла за Львом Аркадьевичем и который должен был нас защитить.

У меня заныло под ложечкой. Восемнадцать процентов долей «БиоТека А» — это были пенсии Льва Аркадьевича и трех миноритариев-пенсионеров, тридцать лет их работы. Теперь эти доли оценили по самой низкой формуле и предложили продать за два месяца до конца года. Если они согласятся, совет директоров «Кор-Виты» получит контроль над лицензией ЕАПВ, патент П-447/24 окончательно уйдет в холдинг, лаборатория превратится в филиал чужой корпорации, а Маргарита, Глеб, двое аспирантов и лаборантка Наташа, которая осталась у Льва Аркадьевича после смерти мужа, останутся без зарплат. Шесть человек. Шесть страховок.

Я достала телефон и набрала Маргариту Лесникову. Она взяла трубку на третьем гудке, голос был сиплый, будто она не спала.

— Марго, ты письмо от Барсукова видела?

— У меня на столе такое же. Внизу приписка от руки: «По поручению бенефициара». Лев Аркадьевич сейчас в лаборатории, я его к аппарату не поведу.

— Не надо. Я приеду через сорок минут. Ничего не подписывай и никому не перезванивай, пока я не буду рядом.

Я положила трубку, убрала письмо обратно в папку и на секунду прижала ладонь к столу. Ладонь была холодная, стол — тоже. Я выдохнула, собрала папку, заперла кабинет и спустилась к выходу.

Внизу, у турникета бизнес-центра на Марьиной Роще, стоял Илья Корецкий. Я узнала его по серому пальто и по тому, как швейцар смотрел на него снизу вверх — с усталым уважением, каким смотрят на чужую машину у подъезда. Он меня увидел, но с места не двинулся, только чуть наклонил голову. Я остановилась в трех шагах.

— Ты знал про письмо, — сказала я.

— Узнал вчера вечером. Решение принимала мать.

— Это не решение. Это уведомление о нарушении пункта 4.3 траста. Срок подачи коллективного иска миноритариями — шестьдесят дней с публикации оферты. У Льва Аркадьевича и его людей есть ровно это время.

— Вера.

— Не «Вера». — Я вытащила из сумки копию письма и показала ему подпись Барсукова. — Здесь стоит «по поручению бенефициара». Барсуков — финансовый управляющий, он не имеет права действовать без решения попечительского совета. Я проверяла устав траста в прошлом году. Твой голос заблокирован, но не отменен.

Илья смотрел на меня так, будто впервые видел. Я знала этот взгляд — так смотрят на человека, от которого зависит слишком многое, чтобы злиться.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Встречу с тобой, с Барсуковым и с нотариусом. Сегодня. Не у тебя на тридцать восьмом этаже, а в моем кабинете, на моей территории, с моим протоколом. Если «Кор-Вита» хочет поглотить лабораторию, она будет делать это по закону, который я сама напишу.

Он помолчал, достал телефон и набрал кого-то, не глядя на меня. Я стояла и ждала, пока в груди медленно остывала та злость, которая поднялась, когда я увидела духи на папке. Не знаю, чьи они были — Киры Львовны или чьи-то еще, — но я знала, что письмо подписано человеком, который обязан был сначала позвонить мне.

— Барсуков будет у тебя через час, — сказал Илья. — Нотариуса я привезу сам.

Я кивнула, развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась, не оборачиваясь.

— Илья. Если ты сейчас уедешь в Питер к отцу и попросишь его поднять архив 2019 года, у меня будет козырь, которого у Барсукова нет. Лев Аркадьевич Свешников писал тебе письмо с правом вето. Я его видела. Вопрос — готов ли ты его предъявить.

Тишина за спиной длилась ровно столько, сколько мне было нужно, чтобы понять: он не ожидал, что я это знаю. Я вышла на улицу, поймала такси и назвала адрес лаборатории. По дороге открыла телефон, нашла в контактах Дарью Уварову и надиктовала ей голосовое: поднять из архива устав траста 2019 года, выгрузить переписку Барсукова за последний месяц и заказать выписку из ЕГРН по «Кор-Вите» на сегодня. Потом откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Если через час Барсуков приедет с готовым отказом от переговоров, у меня не будет ни одного союзника с деньгами, и письмо на столе станет приговором. Если приедет с готовностью слушать — появится шанс вытащить лабораторию из-под чужого контроля, не продавая ни одной человеческой доли. Я не знала, на чьей стороне сегодня окажется Илья Корецкий, но я знала, что письмо на моем столе пахнет чужими духами. Значит, в чужой семье сегодня кто-то очень не хочет, чтобы я дошла до нотариуса.

Такси остановилось у проходной лаборатории на Профсоюзной. Я толкнула дверь плечом и сразу почувствовала запах — стоялый кофе, агар и тревога. Маргарита стояла у стола Льва Аркадьевича и перекладывала папки. Она подняла голову, посмотрела на меня и ничего не сказала — это было хуже любого крика.

— Покажи мне его копию, — попросила я.

Маргарита молча выдвинула ящик, достала лист, развернула ко мне. Подпись Барсукова я уже знала, но здесь, под лабораторной лампой, она выглядела иначе — будто стояла не на уведомлении, а на приговоре. Внизу действительно было «по поручению бенефициара», и рядом — инициалы Киры Львовны, аккуратные, как у школьной учительницы.

— Они не имеют права, — сказала я, прижав лист ладонью к столу, чтобы не скользил. — Пункт 4.3 требует решения попечительского совета, а Барсуков — не совет. Он управляющий. Даже если Кира Львовна подписала, она одна не блокирует передачу прав. Нужны голоса Семена Аркадьевича и Ильи.

— Илья не голосует, — напомнила Маргарита. — Его доля заблокирована.

— Его доля заморожена до регистрации брака. Не отменена. Если мы зафиксируем, что уведомление оформлено с нарушением, у нас есть шестьдесят дней на коллективный иск. Шестьдесят дней — это много. Это зарплата коллективу, продление регистрации в ЕАПВ, время.

Она посмотрела на меня так, будто хотела спросить, откуда у юриста с зарплатой сто восемьдесят тысяч такая уверенность. Я не стала объяснять. Уверенность шла не из денег, а из того, что я знала, как пахнет лаборатория, когда в ней перестают варить сыворотку и начинают сокращать ставки.

— Лев Аркадьевич где?

— В хроматографической. Я сказала, что ты приедешь, он не ушел.

Я прошла по коридору, застеленному серым линолеумом, мимо стенда с фотографиями конференций, мимо пожарного щита с переклеенным номером телефона. Лев Аркадьевич сидел у прибора и записывал показания в толстую тетрадь. Ручка у него дрожала, цифры он писал ровно. Я села рядом на табурет и положила письмо рядом с его тетрадью. Он посмотрел на подпись Барсукова, на инициалы Киры Львовны и медленно снял очки.

— Лев Аркадьевич, это не Барсуков. Это она.

— Знаю. Поэтому я здесь.

Он сложил очки, положил рядом с тетрадью и долго молчал. Я знала, что он считает не дни и не деньги, а людей: Маргариту, Глеба, двух аспирантов, Наташу. Шесть зарплат, шесть страховок.

— Мне нужно, чтобы вы подписали доверенность мне на представление интересов лаборатории в переговорах с трастом. Я буду говорить с Барсуковым от вашего имени и от имени остальных миноритариев, если они согласятся.

— А если не согласятся?

— Тогда я буду говорить от вашего имени. Одна. Но с полным мандатом.

Он кивнул, снял с полки старую папку с образцами подписей и вытащил лист. Мы подписали доверенность прямо на его столе, без нотариуса — для представительства в переговорах этого не требовалось. Я спрятала лист в свою папку, к копии письма, и почувствовала, как в груди стало тесно. Это была не папка. Это была чужая семья, которая решила, что может забрать у пожилого человека его дело.

В коридоре зазвонил телефон у проходной. Маргарита сняла трубку, послушала и крикнула:

— Вера, к тебе пришли. Двое. Один — Барсуков. Второй — нет.

Я вышла в коридор и увидела их через стеклянную дверь. Тимофей Барсуков стоял у входа, одетый в темное пальто, с кожаным портфелем, который он держал так, будто внутри лежал не документ, а граната. Рядом стоял Илья, без портфеля, в расстегнутом пальто, и смотрел на меня через стекло так, будто впервые за этот день увидел человека, а не функцию.

Я открыла дверь.

— Добрый день. Проходите. Кабинет Льва Аркадьевича свободен.

Барсуков вошел первым, остановился посреди кабинета, оглядел стеллажи с папками и сказал:

— Вера Андреевна, у меня к вам деловое предложение. Не от имени совета, но от имени бенефициара. Если миноритарии продадут свои доли добровольно, до суда, мы гарантируем им компенсацию выше рыночной на двенадцать процентов.

— У меня встречное предложение. Вы отзываете уведомление, совет траста проводит заседание в полном составе, мы фиксируем отсутствие кворума, и после этого я подаю коллективный иск от имени миноритариев в Арбитражный суд Москвы. Срок — десять рабочих дней.

Барсуков посмотрел на Илью. Илья не ответил ему взглядом. Он смотрел на меня.

— Вера, — сказал он, — речь не о доверенности. Речь о том, что у «БиоТека» нет лицензии ЕАПВ после двадцать восьмого декабря. Без передачи патента П-447/24 лицензия мертва. Вы это знаете.

— Знаю. И вы знаете, что я это знаю.

Я положила руку на папку с доверенностью и почувствовала под пальцами тепло только что подписанной бумаги. Это было тепло чужого доверия, которое я не имела права потерять.

— Барсуков, у вас десять минут, чтобы дать ответ. Либо отзыв, либо заседание совета. Если ни того, ни другого — я подаю иск сегодня.

Тимофей вытащил из портфеля телефон и вышел в коридор. Илья остался. Он стоял у стеллажа, смотрел на фотографию Свешникова-старшего в рамке и молчал. Потом сказал:

— Если ты выиграешь этот раунд, тебе придется выигрывать каждый. Я не смогу защитить тебя от матери. У меня нет голоса.

— У тебя есть письмо твоего отца. Архив 2019 года. Я его видела. Вопрос не в том, есть ли у тебя голос. Вопрос в том, готов ли ты его подарить.

Он не ответил. Барсуков вернулся в кабинет, остановился у двери и сказал:

— Заседание совета траста будет назначено на пятницу. Уведомление приостановлено до его решения. Я передам ваши условия Кире Львовне как есть.

— Передавайте. И передайте, что у меня есть копия письма Льва Аркадьевича Свешникова с правом вето.

Барсуков кивнул, развернулся и вышел. Илья задержался у двери, посмотрел на меня и сказал:

— Спасибо, что не стала делать вид, будто тебе все равно.

Он вышел, и дверь закрылась с тем коротким щелчком, который в дешевых лабораториях заменяет замок. Я села на стул Льва Аркадьевича и закрыла глаза. В кармане жгла доверенность, в голове горела пятница.

В кармане завибрировал телефон. Номер незнакомый, голос знакомый.

— Вера Андреевна, — сказал Семен Корецкий. — Я слышал, у вас на руках интересный документ. Не заходите слишком далеко. У бумаги, которую вы держите, есть срок годности, а у терпения моей сестры — нет.

Я переложила трубку к другому уху и встала из-за стола. Стул скрипнул по линолеуму, Лев Аркадьевич поднял голову от прибора.

— Семен Аркадьевич, я вас слушаю. Только давайте без загадок.

— Загадок нет. У племянника голоса нет. У вас бумага, которую вы не сможете применить без его подписи. А у моей сестры — терпение. Не заставляйте Киру Львовну выходить из себя. Это плохо заканчивается для всех, кто стоит между ней и результатом.

— Я не стою между Кирой Львовной и результатом. Я стою между ней и людьми, которых она собралась выкупить на двенадцать процентов ниже их пенсии. Если у нее кончится терпение — это ее проблема. У меня кончится терпение, когда у лаборатории кончится лицензия.

— Мы можем и без суда.

— Можете. Поэтому у меня на руках коллективный иск, который подается завтра утром в Арбитражный суд Москвы, и копия письма Льва Аркадьевича Свешникова с правом вето на передачу патента. Если суд встанет на вашу сторону, у меня останется право вето. Если встанет на мою — у вас не будет ни лаборатории, ни тихой сделки.

В трубке замолчали. Я слышала, как где-то на фоне звякнула кофейная чашка — звук дорогой, фарфоровой, из тех, что стоят в кабинетах с видом на Москва-реку.

— Вы интересный человек, Вера Андреевна, — сказал он наконец. — Я поговорю с сестрой.

— Говорите. У вас до завтрашнего утра.

Я повесила трубку и положила телефон на стол экраном вниз. Пальцы у меня подрагивали. Не от страха — от рабочей злости, которая появлялась у меня всегда, когда мужчины из хороших семей начинали говорить со мной тоном, каким разговаривают с обслугой.

Лев Аркадьевич отложил ручку и посмотрел на меня поверх очков.

— Звонил Корецкий-старший? Младший брат?

— Семен.

— Я его знаю. Он улыбается, когда бьет. У него отец был такой же.

— Лев Аркадьевич, мне нужно от вас еще одно. Я хочу записать на диктофон ваше согласие на представление интересов лаборатории и отказ от добровольной продажи долей. Если в суде будут давить, что вы пошли на сделку добровольно, у меня будет ваш голос.

— Вера, я не смогу выступить в суде. У меня давление, и Кира это знает.

— Не надо в суде. Надо на диктофон. Две минуты. Ваш голос, дата, номер паспорта, и что вы доверяете мне представлять интересы «БиоТека А». Этого хватит.

Он кивнул. Я вытащила из сумки старый диктофон, который возила с собой со студенческих времен, положила на стол между нами и нажала запись.

— Лев Аркадьевич Свешников, основатель лаборатории, паспорт серия... — он продиктовал данные. — Доверяю Вере Андреевне Астаховой представлять интересы «БиоТека А» в переговорах с трастом Корецких и в Арбитражном суде. От добровольной продажи долей отказываюсь. Подпись.

Я остановила запись, перемотала и дала ему послушать. Он кивнул. Я убрала диктофон в сумку, к доверенности, и почувствовала, как в груди снова стало тесно.

В дверь постучали. Маргарита заглянула, не дожидаясь ответа.

— Вера, там внизу стоит Илья. Говорит, подвезет тебя до метро. Я сказала, что ты занята. Он говорит — подождет.

— Сколько уже ждет?

— Минут двадцать.

Я посмотрела на часы. Половина седьмого. За окном моросил мелкий дождь, и на стекле висели капли, которые не хотели ни падать, ни высыхать. Я поблагодарила Льва Аркадьевича, спрятала диктофон, проверила, что папка застегнута, и вышла.

Илья стоял у входа, без зонта, в расстегнутом пальто, и смотрел на дверь так, будто считал минуты. Увидел меня, ничего не сказал, только открыл передо мной дверь машины. Я села, он сел за руль, мы тронулись. Несколько минут ехали молча. На светофоре у Марьиной Рощи он наконец спросил:

— Тебе звонил дядя?

— Да.

— Что сказал?

— Что я интересный человек.

Он усмехнулся — не губами, а глазами, от этого усмешка вышла горькой.

— Вера, если ты выиграешь у него, тебе придется выигрывать у матери. А это другой вес.

— Знаю. Поэтому я не одна.

Он не спросил, кто со мной. Может быть, впервые за этот день понял, что я имею в виду не его.

Я вышла у своего подъезда, хлопнула дверцей и не обернулась. В подъезде пахло сыростью и чьей-то жареной картошкой. Соня Дрозд стояла на лестнице с мусорным ведром, посмотрела на меня и сказала:

Я открыла записную книжку на чистой странице, и тут в коридоре заскрипела дверь Сони Дрозд. Она вошла без звонка, в домашних тапочках и с миской горячего бульона.

— Кушать будешь или сразу нервничать?

Я посмотрела на миску. Курица, морковь, лавровый лист. От бульона поднимался пар, и в животе у меня предательски заурчало.

— Бульон это не юридическая консультация.

— Зато от него не звонят по ночам. Садись.

Я села за стол, она поставила миску, села напротив и долго молчала, пока я ела. Потом сказала тихо, глядя мне в переносицу, а не в глаза:

— Вера, ты только что вышла из машины замужнего мужчины и пришла домой с лицом, на котором написана война. Я фельдшер, я лица видела. Если ты подписала что-то, от чего тебе потом будет плохо, скажи мне сейчас, до утра.

— Соня, я не подписывала сегодня ничего, что мне не по силам.

— А вчера?

— Вчера тоже.

Она кивнула, не поверила, и я это увидела. Соня Дрозд была из тех людей, которые запоминают, куда ты положила ключи и в каком ты была свитере в тот день, когда к тебе пришла первая повестка. Я доела бульон, вытерла губы тыльной стороной ладони и сказала:

— Соня, мне завтра к девяти в лабораторию, к одиннадцати к нотариусу на Малую Дмитровку, потом обратно. Если мне будут звонить с незнакомых номеров после одиннадцати вечера, запиши, кто и во сколько, но трубку не бери. Если позвонят из «Кор-Виты», передай, что я на связи завтра с девяти.

— С каких номеров незнакомых?

— С любых, кроме моих. У меня три контакта, которые имеют право звонить ночью, и я тебе их продиктую.

Она встала, забрала миску и сказала у порога:

— Вера, ты же понимаешь, что я не за тем спрашивала.

— Понимаю. Но я не готова.

— Ладно. Утром я ухожу в семь, поставлю чайник.

Она ушла, и я осталась одна с записной книжкой, диктофоном и доверенностью, лежавшей в папке поверх патента. Я достала телефон и перечитала сообщение от Глеба Тарасова, присланное час назад: «Вера Андреевна, Маргарита Сергеевна просила передать, что доверенность от сотрудников на представительство в трасте готова, все восемь подписей собраны. Ждем вас в девять тридцать, будем подписывать протокол разногласий к оферте. Чай заварить?» Я улыбнулась впервые за этот вечер и написала в ответ: «Заварите. И сварите кофе покрепче, я буду к девяти».

Потом я открыла папку, достала копию письма 2019 года и перечитала пункт первый, о праве вето. Лев Аркадьевич Свешников писал: «Брак моего сына Ильи не может быть расторгнут без моего согласия, если расторжение наносит ущерб его профессиональной репутации». Я положила письмо рядом с патентом, достала чистый лист и написала три имени: «Кира Львовна, Семен Корецкий, Барсуков». Под ними приписала: «имеют доступ к уставу траста, не имеют доступа к этому письму». Под третьим именем я нарисовала вопрос и подписала: «знает ли Барсуков, что письмо существует?»

Если не знает, у меня в руках не просто право вето. Это рычаг, потому что Кира Львовна и Семен уверены, что единственный способ остановить развод в одностороннем порядке это их собственные доли. Если Барсуков не знает, он будет уверен, что совет может расторгнуть брак простым большинством, и ошибется в расчетах. Если знает, значит, кто-то из семьи ему рассказал, и тогда я уже знаю, кто в совете работает на Семена.

Я записала в книжку: «завтра в лаборатории спросить у Маргариты, кто из членов траста подписывал устав в 2019 году. Не Барсуков ли». И ниже: «если Барсуков не подписывал, значит, у него нет оригинала письма в досье». Я закрыла книжку, выключила настольную лампу и легла на диван, не раздеваясь. В темноте за стеной у Сони работал телевизор, и я слышала обрывки новостей: что-то про индекс Мосбиржи, что-то про онкологические скрининги в регионах. От слова «онкологические» у меня сжалось горло.

Я закрыла глаза и стала считать не столбы, а подписи. Четыре у миноритариев. Восемь у сотрудников лаборатории. Одна у Льва Аркадьевича Свешникова на доверенность мне. Одна у его жены, о которой я узнала только сегодня. Одна у Льва Аркадьевича Свешникова в Питере, которую я еще не видела. Семь у совета траста, но два из них в кармане у Киры Львовны, и один, скорее всего, у Семена. Итого у меня в лучшем случае четырнадцать подписей против четырнадцати, и решает тот, кто принесет оригинал письма 2019 года последним.

Телефон пиликнул. Сообщение от неизвестного номера, без текста, только пропущенный вызов. Я перезвонила. Трубку сняли сразу, но молчали.

— Алло.

Тишина. Потом короткие гудки. Я посмотрела на часы: одиннадцать тринадцать. Если это проверка линии, значит, кто-то хочет зафиксировать, что я отвечаю ночью на незнакомые номера. Если это Барсуков, значит, он звонит в обход регламента и я могу использовать это как доказательство давления на юриста в процессе. Я записала в книжку время и номер, натянула плед до подбородка и впервые за этот день подумала, что утром мне нужно будет принять одно решение, от которого зависит вся пятница: позвонить ли мне Льву Аркадьевичу Корецкому в Питер самой или дождаться его письма. Если я позвоню, я покажу, что у меня есть его прямой номер и что я умею им пользоваться. Если промолчу, он решит, что я не уверена в себе, и это тоже можно использовать против меня.

В коридоре скрипнула дверь. Соня заглянула в щель:

— Ты не спишь.

— Не сплю.

— Чайник поставила. Завтрак в семь тридцать.

— Спасибо, Соня.

Она ушла, и я осталась лежать в темноте, считать подписи и думать о том, что в семь тринадцать мне нужно будет не забыть про квитанцию ЖКХ с двумя плательщиками, которую обещал привезти консьерж с Патриарших, и без которой у меня не будет доказательства быта для траста. Я села на диване, зажгла лампу и приписала в книжке под пунктом о Барсукове: «утром заехать на Патриаршие, забрать квитанцию, вернуться к девяти, к одиннадцати быть у нотариуса». И ниже, без номера: «позвонить Льву Аркадьевичу Корецкому в девять тридцать из коридора лаборатории, пока Маргарита будет подписывать протокол».

— Вера, у тебя лицо, будто ты только что выиграла суд. Или проиграла.

— И то, и другое.

Я поднялась к себе, заперла дверь, положила папку на стол и села на край стула. Телефон молчал. За окном шумел дождь. У меня в кармане лежала доверенность, в сумке — диктофон с голосом Льва Аркадьевича, в голове — пятница, до которой оставалось четыре дня. Впервые за этот день я поняла, что юридическая аккуратность не защитит лабораторию, если против нее работает медиа-ресурс семьи Корецких. Мне нужен был союзник с деньгами, и этим союзником мог стать только Илья — если он решит действовать против Семена и Лидии Корецких. Я открыла записную книжку на чистой странице и написала сверху одно слово: «Пятница». Под ним — четыре пункта. Пятый, про «не звонить Илье первой», перечеркнула как глупость и отложила ручку.

Глава 2. Условие семейного траста

Ключ от кухни лежал на столе у нотариуса, и я к нему не притронулась.

Светлана Пална, нотариус из конторы на Покровке, разложила перед нами договор. Илья сидел по правую руку от меня. Кира Львовна — по левую, как контролирующий орган. На столе были двенадцать страниц проекта, степлер, печать и ощущение, что я продаю не год жизни, а позвоночник. Я разложила свой экземпляр, тот, что привезла из лаборатории в распечатанном виде, и сразу ткнула пальцем в пункт 4.2.

— Совместное проживание, — сказала я. — Определите, что это значит юридически.

Илья поднял взгляд от документа. У него серые, внимательные глаза и привычка не моргать, когда его ставят в тупик.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

Я вытащила из сумки распечатку с пунктиром. Утром, пока Илья варил кофе на общей кухне, я просидела два часа над поиском судебной практики и нашла три решения по фиктивным бракам, в которых суд оценивал именно факт проживания. Я положила распечатку на стол.

— Имею в виду, что «совместное» не означает «в одной спальне». В практике это регистрация по одному адресу, общие расходы, фотодоказательства быта. Я хочу, чтобы это было прописано в пункте 4.2 отдельным абзацем. Отдельные спальни в обеих квартирах. Раздельный счет в банке. Запрет любому из нас влиять на работу другого.

Кира Львовна отставила чашку. У нее тонкие запястья, дорогие часы и привычка улыбаться так, будто делает одолжение.

— Дорогая, — сказала она, и слово «дорогая» прозвучало как укол, — это же брак, а не деловая встреча. Не нужно так сухо.

— Это контракт, — ответила я. — Сухость — это юридическая техника, а не оскорбление.

Илья не улыбнулся. Он смотрел на меня так, как будто впервые увидел человека за списком пунктов.

— Включите, — сказал он нотариусу. — Все четыре подпункта.

Кира Львовна поджала губы. Я заметила, как под столом она коснулась руки сына. Тот не отреагировал.

Я перелистнула страницу и ткнула в пункт 6.1.

— Компенсация при разводе. Двенадцать миллионов, фиксированная сумма, без привязки к моему заработку и к стажу брака. Выплачивается в течение тридцати календарных дней с момента регистрации расторжения в загсе.

— Двенадцать? — переспросила Кира Львовна. — Это чрезмерно.

— Это адекватно, — ответила я. — Я теряю год медиа-присутствия, репутацию и доступ к клиентам. Двенадцать миллионов — это компенсация за репутационный ущерб, а не алименты. Могу обосновать каждый рубль отдельным приложением.

Илья взял ручку и что-то быстро написал на полях своего экземпляра. У него красивый почерк, мелкий и ровный, как у человека, которого учили писать в английской школе.

— Принимается, — сказал он. — Двенадцать.

— И последнее, — сказала я. — Пункт 11.3. Любая публикация фрагментов этого контракта третьими лицами. Я хочу отдельный абзац: если утечка произошла со стороны семьи Корецких или по их поручению, это основание для одностороннего развода по моему требованию с сохранением полной компенсации.

Кира Львовна выпрямилась.

— Вы намекаете на нас.

— Я страхуюсь, — ответила я. — Не намекаю. Прописываю последствия. Нотариус зафиксирует.

Светлана Пална подняла очки на лоб и посмотрела на Илью. Тот выдержал ее взгляд.

— Включите, — повторил он.

Кира Львовна откинулась на спинку кресла. У нее на шее, чуть ниже жемчужных бус, проступила тонкая красная полоса. Я отвела глаза.

Мы проговорили еще сорок минут. Я спорила за каждый пункт, Илья молча соглашался. Кира Львовна пила воду, задавала уточняющие вопросы и дважды просила нотариуса перечитать формулировки вслух, будто искала ловушку. Ловушки не было. Была только длинная, честная инструкция на случай, если кто-то из нас решит забыть, зачем мы здесь.

К шести вечера у меня в сумке лежал чистовик. Сорок семь страниц. Подпись, печать, дата. Копия для Веры, копия для Ильи, копия в трастовое досье Марка Штерна. Я застегнула сумку и вышла из кабинета.

В коридоре пахло бумагой и старой кожей диванов. Илья догнал меня у двери. Я почувствовала его запах раньше, чем услышала шаги — холодная мята, чуть-чуть табака, дорогой одеколон.

— Вера, — сказал он.

Я обернулась. Он стоял слишком близко, на расстоянии вытянутой руки. Светлые волосы падали ему на лоб. У него бледное лицо человека, который плохо спал.

— Я не давал матери поручений на утечку, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому пункт одиннадцать.3 на вас, а не на мне.

Он не двигался. Я видела, как он сглотнул.

— Завтра Грибоедовский загс, — сказал он. — Десять утра.

— Буду, — ответила я.

Я вышла на улицу и пошла к метро. Мокрый снег бил в лицо, мелкий, как манка. У меня в сумке лежал контракт. Я дошла до перехода и остановилась.

Номер нотариуса я записала в телефон еще утром. Дозвонилась с третьего раза.

— Светлана Павловна, — сказала я. — По пункту одиннадцать.3. Если завтра после регистрации в загсе в прессе появятся выдержки из договора, у меня автоматически возникает право на односторонний развод. Проверьте формулировку. Мне нужно, чтобы там было слово «автоматически», а не «по решению суда».

— Проверю, — ответила нотариус. — Перешлю вам правки.

Я повесила трубку и спустилась в метро. Поезд пах потом, тормозами и чужими наушниками. Я прислонилась к двери вагона и закрыла глаза.

Завтра загс. Послезавтра я везу вещи на Патриаршие. В кармане пальто жжется ключ от чужой квартиры. Я сжала его через ткань.

Ключ я не положила в сумку. Я сжала его в кулаке через перчатку и проехала так две станции, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. На «Маяковской» вагон выдохнул меня в толпу, и я разжала пальцы. На ладони остался красный прямоугольник, тонкий, как чек из аптеки.

Дома меня ждал Гомер. Он сидел на подоконнике и смотрел на мокрый двор с таким выражением, будто лично отвечал за погоду в Марьиной Роще. Я сняла сапоги, повесила пальто и прошла в кухню. На столе лежала записка от Сони: «Булочки в холодильнике, не забудь поесть». Я развернула фольгу. Булочки пахли корицей и ванилью, теплом, у которого есть имя. Я откусила кусок и поняла, что не ела с утра.

Телефон зазвонил. Глеб Тарасов, мой помощник из лаборатории.

— Вера Андреевна, — сказал он голосом человека, который увидел в почте бомбу. — Вы смотрели новости?

— Нет.

— «Коммерсантъ». Ссылка на платный доступ, но я скрин пришлю. Там… там про вас.

Я открыла мессенджер. Скрин был мутный, с водяным знаком, но читался. Заголовок: «Патентный юрист охмурила наследника Корецких ради наследства». Ниже — два абзаца текста и фотография. Не наша с Ильей. Фотография была старая, с какого-то корпоративного приема: Кира Львовна в жемчугах, Илья в темном пиджаке и я, маленькая, в углу кадра, в деловом костюме, с бокалом, который я держала двумя руками.

Я перечитала заголовок трижды. Потом открыла контракт в планшете и нашла пункт одиннадцать.3. «Автоматически», — написала я пальцем по экрану. — «В случае публикации фрагментов настоящего контракта третьими лицами по поручению или при попустительстве стороны А…»

Сторона А — это семья Ильи.

Я позвонила нотариусу. Гудок, второй, третий.

— Светлана Павловна, я вас разбудила?

— Нет, — ответила она сухо. — Я уже видела.

— Формулировка «автоматически» устояла?

— Устояла. Но, Вера Андреевна, я обязана вас предупредить: если вы активируете пункт сейчас, вы получите двенадцать миллионов и потеряете патент. Они не успеют проголосовать за передачу до развода.

— Я понимаю, — сказала я. — Пока не активирую. Я хочу знать, что щит на месте.

Она помолчала.

— Щит на месте, — повторила она. — Утром в загсе будьте спокойны. Ведите себя как невеста.

— Я не невеста.

— Я знаю, — сказала она. — Но камеры не знают.

Я повесила трубку и села на край дивана. Гомер спрыгнул с подоконника и лег рядом, ткнулся головой в колено. Я погладила его по холодному уху.

На экране висела фотография, на которой я была лишней. На экране висел контракт, в котором я была защищена. Где-то между этими двумя картинками жила я.

Я открыла рабочую почту и написала Глебу: «Подготовьте пакет для Марка Штерна. Регистрация по адресу, общие чеки, квитанции ЖКХ. Все, что можно собрать за двадцать четыре часа». Потом открыла второй чат и написала Маргарите Лесниковой: «Завтра заседание совета. Будьте готовы, что начнут давить». Потом — Андрею Лисину, научному руководителю: «Андрей Аркадьевич, прочитайте заголовок в „Коммерсанте". Не отвечайте на звонки до моего сигнала. Я еду в загс».

Он ответил через минуту. Одно слово: «Держись».

Я закрыла ноутбук и пошла собирать вещи. Не для Патриарших. Для лаборатории. Завтра после загса я не поеду на чужую кухню пить шампанское. Я поеду к себе, в Марьину Рощу, переоденусь и сяду писать коллективный иск миноритариев. У меня шестьдесят дней с момента публикации оферты. Прошло семь.

Гомер смотрел, как я складываю в саквояж папки с патентом П-447/24. Я положила сверху блокнот с закладками, которые пахли кофе и старой бумагой.

В кармане пальто ждала связка ключей: мой, от лаборатории и тот, чужой, от квартиры на Патриарших. Я сжала все три и выключила свет.

Утро началось с того, что Гомер сел мне на грудь. Он умеет выбирать момент — ровно тогда, когда будильник уже прозвенел, но вставать еще рано. Шерсть у него пахла дождем, который ночью стучал в окно, и чуть-чуть валерьянкой, которой я капала ему на лоток, чтобы он не нервничал из-за моего отсутствия.

Я сняла его, сунула ноги в тапки и пошла в ванную. Зеркало ответило честно: синяки под глазами, сухие губы, узел волос, который я завязала в полусне. Я умылась холодной водой, потом теплой, потом снова холодной. Кожа порозовела. Синяки не ушли.

К девяти у меня в сумочке лежали паспорт, копия контракта и блокнот с закладками. Я надела серое платье, то самое, которое купила еще до всего, на распродаже в ЦУМе: простое, закрытое, без кружева. Ничего невеста. Я посмотрела на себя в зеркало и поправила воротник.

Телефон загудел. Сообщение от Ильи: «Машина будет в девять тридцать у подъезда. Если хочешь, поедем вместе».

Я не хотела. Я хотела метро, толпу и анонимность. Но метро в это время возило школьников и пенсионеров, а в загсе меня уже ждали камеры. Не «Коммерсанта», хуже — федеральный канал, который Кира Львовна кормила инсайдами двадцать лет.

Я ответила: «Буду у подъезда в девять двадцать восемь».

На лестнице пахло сыростью и подгоревшей кашей от соседей сверху. Соня Дрозд выглянула из-за двери с полотенцем на плече, посмотрела на меня и покачала головой.

— Невеста, — сказала она с тяжелой улыбкой, — в сером.

— Это не свадьба, Сонь.

— Я знаю, — сказала она. — Я видела заголовок. Возьми бутерброд.

Она сунула мне в руку сверток с сыром и маслом, пахнущий ее кухней — теплом, в котором растят детей. Я спрятала его в сумку и вышла.

Машина стояла у подъезда — черная, длинная, с водителем, который смотрел сквозь меня. Илья сидел сзади. Он был в темном пальто, с бледным лицом и синими тенями под глазами, которые я узнала: он тоже не спал. Он подвинулся, освобождая мне место.

Я села. Дверь закрылась с мягким щелчком, отрезая двор, сырость и запах подгоревшей каши.

— Ты ела? — спросил он.

Я молча достала бутерброд, развернула фольгу и откусила. Он смотрел на мои руки, и я поймала его взгляд. В нем не было насмешки. В нем была усталость, которую он не умел спрятать.

— Спасибо, — сказал он, кивнув на бутерброд. — За то, что согласилась.

— Я не согласилась ради тебя, — ответила я, прожевав. — Я согласилась ради лаборатории.

Он кивнул. Я видела, как он сглотнул и отвернулся к окну. За стеклом мелькала Москва: мокрые крыши, красные автобусы, люди в черных зонтах.

Я доела бутерброд, вытерла пальцы салфеткой и открыла блокнот. Я не собиралась ехать в загс как невеста. Я ехала туда как юрист, который подписывает акт приема-передачи.

У Грибоедовского загса было тесно. Камеры стояли за ограждением, фонари, люди в костюмах, которые продавливали кордоны. Я вышла из машины, и холод ударил по коленям.

Илья обошел машину и подал мне руку. Я посмотрела на нее. Костяшки белые, пальцы длинные, кольца нет. Я взяла его под локоть, а не за руку, и почувствовала, как он напрягся.

Мы шли по красной дорожке. Я не смотрела в камеры, я смотрела под ноги. На ступеньках загса стояла женщина с микрофоном, я узнала ее — ведущая федерального канала, которую я видела в новостях о корпоративных разводах.

— Илья Аркадьевич! — крикнула она. — Как вы прокомментируете слухи о браке по расчету?

Илья остановился. Я почувствовала, как его рука дрогнула под моей ладонью.

— Никаких комментариев, — ответил он ровно. — Мы подаем заявление в установленном порядке. Все вопросы — к пресс-службе.

Женщина перевела микрофон на меня.

— Вера Андреевна, вы согласны, что это брак по расчету?

Я подняла глаза. Камера смотрела на меня черным глазом объектива. Я стояла на ступеньках Грибоедовского загса в сером платье, без фаты, без кольца, с саквояжем, в котором лежали папки с патентом.

— Я патентный юрист, — сказала я. — Я комментирую только документы. Удачи вам.

Я вошла в дверь. Илья за мной. Внутри пахло линолеумом и теплом, как в школьном коридоре. Женщина в окне приема посмотрела на нас и впервые за день улыбнулась.

— Корецкие, Астахова, — сказала я и положила паспорт на стойку.

Через двадцать минут мы вышли. В паспорте стоял штамп. В сумочке лежало свидетельство. На улице было холодно и пусто: камеры ждали другой пары, более фотогеничной.

Илья стоял рядом и молчал. Я видела, как он смотрит на мою руку, где под перчаткой проступал красный прямоугольник от вчерашнего ключа.

— Куда тебя везти? — спросил он.

— В Марьину Рощу, — сказала я. — Мне нужно работать.

Он кивнул и открыл дверь машины. Я села, не поблагодарив. У меня не было слов благодарности для человека, который только что помог мне подписать акт о капитуляции.

В машине я открыла блокнот и начала писать первый пункт коллективного иска. За окном мелькала Москва. Илья молчал. Машина везла меня обратно, в мою жизнь, где я была не женой, а юристом.

Сорок дней с момента публикации оферты. Прошло семь.

Гомер смотрел, как я складывала в саквояж папки с патентом П-447/24. Я положила сверху блокнот с закладками, которые пахли кофе и старой бумагой. Я сжала все три и выключила свет.

Такси остановилось у Грибоедовского загса без десяти одиннадцать. Водитель крякнул, увидев камеры за ограждением, и заглушил мотор.

— Может, к другой двери, девушка?

— К этой, — сказала я и вышла.

Холод ударил по коленям. Красная дорожка вела к ступенькам, на которых стояла женщина с микрофоном федерального канала. Я узнала ее — ту самую, которую Кира Львовна кормила инсайдами двадцать лет. Я поправила воротник серого платья, подняла саквояж и пошла к двери.

— Вера Андреевна, — окликнула она. — Вы подаете заявление сегодня?

— Я подаю заявление в установленном порядке, — ответила я, не оборачиваясь. — Все вопросы к пресс-службе.

Внутри пахло линолеумом и теплом, как в школьном коридоре. Женщина в окне приема посмотрела на меня поверх очков.

— Астахова, — сказала я и положила паспорт на стойку.

— Одни?

— Жду второго заявителя.

Илья вошел через три минуты. Он положил свой паспорт рядом с моим и отступил на полшага, чтобы не нависать. Я оценила эту точность.

— Корецкий Илья Аркадьевич, — сказала женщина в окне. — Примите мои поздравления.

— Спасибо, — ответил он ровно.

Через двадцать минут мы вышли. В паспорте стоял штамп, в сумочке лежало свидетельство о регистрации. Я посмотрела на дату: ровно год назад в этой же комнате я подавала документы на развод с человеком, который считал мою работу хобби. Сегодня я снова стояла под той же люстрой, но уже не как жертва, а как юрист, подписавший новый контракт.

На улице было холодно и пусто: камеры ждали другой пары, более фотогеничной. Илья стоял рядом и молчал.

— Куда тебя везти? — спросил он.

В машине я открыла блокнот и начала писать первый пункт коллективного иска миноритариев против «Кор-Виты». За окном мелькала Москва. Илья молчал. Машина везла меня обратно, в мою жизнь, где я была не женой, а юристом.

Телефон загудел. Сообщение от Дарьи Уваровой: «Вера Андреевна, на «РБК» вышла заметка со ссылкой на инсайд. Цитируют пункт о компенсации. Что делаем?»

Я переслала сообщение Илье. Он прочитал, и его скулы сжались.

— Это мать, — сказал он тихо. — Она обещала подождать неделю.

— Твоя мать, — поправила я, — обещала тебе. Мне она ничего не обещала.

Он не ответил. Я набрала Дарье: «Готовь запрос в редакцию об источнике цитаты. Параллельно проверь, не подписала ли Кира Львовна отказ от претензий по пункту 7.2 контракта. Если подписала — это нарушение, и у нас есть основание для одностороннего отказа».

Я убрала телефон и посмотрела в окно. На остановке у метро «Марьина Роща» курил усталый программист из лаборатории, в грязной куртке, с пакетом из «Ашана». Он узнал мою машину, присвистнул и показал мне большой палец. Я кивнула ему и вышла, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь.

У подъезда пахло сыростью и подгоревшей кашей от соседей сверху.

— Видела заголовок, — сказала она. — Возьми бутерброд.

Она сунула мне в руку сверток с сыром и маслом, пахнущий ее кухней, тем теплом, в котором растят детей. Я спрятала его в сумку и поднялась к себе.

Гомер встретил меня у двери и посмотрел с укором. Я сняла пальто, повесила его на крючок и достала из кармана связку ключей. Три штуки. Мой, от лаборатории и чужой, от квартиры на Патриарших, который ждал меня в отдельном кармане как напоминание о том, что у этой сделки есть цена.

Я села за стол, открыла блокнот на чистой странице и написала сверху: «План А. Нотариус Светлана Пална. Брачный контракт. Только после нее».

Телефон снова загудел. Илья: «Я еду к нотариусу. Буду через час. Ты нужна».

Я посмотрела на саквояж с папками, на ключи в кармане, на кота, который уже прыгнул мне на колени и требовал внимания. Потом написала: «Буду. Но сначала работа. И никаких подписей без Светланы Палны».

Я переоделась в домашнее, налила Гомеру свежей воды и вернулась к столу. Блокнот лежал открытый, ручка зажата в кулаке, но строчка не шла. Мешало сообщение от Ильи — короткое, как щелчок замка. «Ты нужна». Я представила, как он это печатал в машине, одной рукой, глядя на мокрый перекресток, и разозлилась на себя за то, что вообще представила.

Телефон загудел снова. Номер Светланы Палны. Я выпрямилась.

— Вера Андреевна, — голос нотариуса был ровный, с той сухой аккуратностью, за которую ей платят, — мне позвонили из приемной Корецкого-старшего. Спрашивали, готова ли я принять двух заявителей сегодня после четырех. Я сказала, что работаю только по записи. Но вас, кажется, предупредили заранее.

Я сжала переносицу.

— Светлана Пална, меня никто не предупреждал. Кто именно звонил?

— Секретарь Льва Аркадьевича. Очень вежливая женщина. Сказала, что отец жениха хочет лично присутствовать при подписании брачного контракта. Это необычно, Вера Андреевна. Отец не сторона договора.

— Значит, он хочет быть свидетелем, — сказала я медленно. — Спасибо. Я буду после четырех. Одна.

— Как скажете. Возьмите паспорт и выписку из ЕГРН на лабораторное оборудование, если хотите обсудить режим совместного имущества. Хотя я бы не советовала.

— Я тоже не советую, — ответила я и повесила трубку.

Лев Аркадьевич. Тот самый девять процентов и право вето, о которых упоминал Марк Штерн. Он в Петербурге, разведен с Кирой Львовной, живет тихо. И вдруг — приемная, звонок, желание присутствовать. Я открыла блокнот на чистой странице и написала сверху: «Лев А. Что ему нужно?» Рядом поставила второй вопрос: «Почему именно сегодня?» Третий написала красной ручкой, которую обычно использую для сроков: «Кто слил дату регистрации?»

Гомер вспрыгнул на стол и сел на папку с патентом. Я сняла его, почесала за ухом и достала из ящика тонкую папку с копией учредительного договора лаборатории. Восемнадцать процентов у миноритариев, три фамилии, три подписи, которые мне предстояло собрать за пятьдесят шесть дней. Я открыла список телефонов и набрала первый номер. Гудки шли долго. Потом сняли.

— Нина Павловна, это Астахова, патентный юрист «БиоТека». Видела новости. Не верьте ничему, что пишут. Мне нужно пятнадцать минут вашего времени на этой неделе.

Тишина. Потом тихий голос, похожий на сухую бумагу:

— Вера Андреевна, дорогая, у меня давление. Муж тоже плачет после этих заголовков. Мы люди маленькие, нам страшно.

— Нина Павловна, страшно будет, если вы не подпишете коллективное обращение до тринадцатого декабря. Тогда совет «Кор-Виты» выкупит ваши доли по номиналу и оставит вас без патента и без лаборатории. Я приеду сама. Привезу документы и чай.

— Привозите, — сказала она. — Только не с Корецким. Мне не нужно видеть этих людей у себя на кухне.

Я записала в блокноте: «Нина П. Среда, 16:00. Без Ильи. Чай, документы, копия оферты с разбором каждого пункта». Рядом поставила галочку и обвела ее дважды. Это был первый пункт коллективного иска, собранный руками, не словами.

За стеной у Сони Дрозд зашумела стиральная машина. Я посмотрела на часы: без четверти четыре. До нотариуса сорок минут на метро и пятнадцать пешком через Патриаршие. Я могла бы заехать домой к Илье, забрать его копию паспорта, которую он забыл у меня на тумбочке после того, как мы подписывали предварительные условия. Могла бы, но не поеду. Пусть сам везет. Это его контракт, его свадьба, его мать сливает заголовки. А у меня — лаборатория, три подписи и телефон старушки, которая плачет из-за чужого пера.

Я закрыла блокнот, сунула его в саквояж поверх папок и положила сверху чистый лист. На нем написала крупно, печатными буквами, как пишут на конвертах в канцелярии:

«СВЕТЛАНА ПАЛНА. 16:00. БРАЧНЫЙ КОНТРАКТ. УСЛОВИЯ: ОТДЕЛЬНЫЕ СПАЛЬНИ, РАЗДЕЛЬНЫЕ СЧЕТА, ЗАПРЕТ ВЛИЯНИЯ НА ЛАБОРАТОРИЮ, 12 МЛН КОМПЕНСАЦИИ, ШТРАФ ЗА ПУБЛИЧНЫЕ ЗАЯВЛЕНИЯ ТРЕТЬИХ ЛИЦ».

Лист лег в саквояж как второй паспорт. Гомер проводил меня до порога и сел в коридоре, глядя, как я завязываю шнурки. Я наклонилась, потерлась щекой о его макушку и вышла.

У подъезда пахло все той же подгоревшей кашей. Соня Дрозд снова выглянула, но на этот раз молча протянула мне термос. Я кивнула, засунула его в сумку и пошла к метро. На улице было уже темно, мокрый снег сменился дождем, и фонари отражались в лужах как длинные желтые ключи. Один из них я мысленно уже подобрала к двери нотариуса.

В вагоне я стояла, держась за поручень, и чувствовала, как саквояж давит на плечо. В нем лежал контракт, который я еще не написала, и телефон Нины Павловны, по которому мне еще предстояло позвонить дважды. И где-то между Марьиной Рощей и Патриаршими, в тонком кармане пальто, ждал чужой ключ от кухни, на которой мне, может быть, сегодня впервые разрешат поставить свою турку.

Он не ответил. Я знала, что он не ответит, потому что впервые в жизни я сказала ему «нет» так, что это прозвучало как «да» — но только на моих условиях.

Я подвинула блокнот к лампе и начала писать второй пункт коллективного иска. Гомер мурлыкал. За окном таял мокрый снег. Где-то на Патриарших ждал чужой ключ от кухни, где мне еще предстояло научиться варить кофе на двоих. Но сначала — работа, контракт и нотариус.

И это было почти как свобода.

Глава 3. Брак на шесть месяцев

В подъезде пахло сыростью и чужим табаком. Я пересчитывала ступеньки, чтобы не думать о заголовке в «Коммерсанте», и остановилась на шестой, потому что в кармане пальто снова обжег ключ от квартиры Ильи на Патриарших. Лифт не работал с утра, и Соня Дрозд, соседка-фельдшер, оставила на коврике записку: «Вера, у тебя кот опять сбежал. Я его закрыла у себя, иди забирай, и я тебе чай налью, а не эта твоя работа».

Я не стала подниматься к Соне. У меня был час до нотариуса Светланы Палны на Покровке, и я хотела успеть перепроверить чистовик контракта на сорок семь страниц. Каждая запятая в этом документе теперь стоила мне репутации.

В квартире было тихо, пахло кофе и бумагой. Гомер сидел в коридоре у миски и смотрел так, будто я вернулась не из ЗАГСа, а из другой страны. Я сняла пальто, повесила на крючок и положила ключ от Патриарших в жестяную коробочку из-под леденцов, где лежали запасные ключи от лаборатории и от гаража тети в Серпухове. Среди чужих вещей мой ключ перестал жечь.

Саквояж я поставила на стол в кухне и выложила: серую папку с логотипом «Кор-Виты», доверенность от Льва Аркадьевича Свешникова, диктофонную запись об отказе миноритариев от добровольной продажи долей, копию письма 2019 года Льва Аркадьевича Свешникова с правом вето на развод его сына. Патент П-447/24 лег последним, как всегда. Я разложила документы по левому краю стола, чтобы центр оставался свободным для работы.

Я открыла чистовик контракта и стала считать пункты, которые мы вчера продавили у нотариуса. Пункт 4.2 — отдельные спальни в обеих квартирах, раздельные счета, запрет влиять на мою работу в лаборатории. Пункт 6.1 — двенадцать миллионов компенсации фиксированной суммой при разводе по моей инициативе. Пункт 11.3 — односторонний развод с сохранением компенсации при утечке со стороны семьи Корецких со словом «автоматически». Я проверила каждое слово пальцем, как проверяют шов на ткани.

Телефон завибрировал. Сообщение от Дарьи Уваровой: «Вера Андреевна, проверила редакцию «Коммерсанта». Цитату пункта о компенсации слила «Кор-Вита Пресс», подпись — Лидия Корецкая. Источник в РБК подтвердил инсайд, но имени не назвал. Я подготовила проект претензии в «Кор-Вита Пресс», жду вашего «да», чтобы отправить сегодня».

Я набрала: «Подожди. Отправляй только после того, как я переговорю с Светланой Палной. Это нарушение пункта 11.3, но не наш первый ход. Наш первый ход — коллективный иск миноритариев до тринадцатого декабря. Потом — претензия».

Я имела право развестись завтра утром, получить двенадцать миллионов и уйти. Но если я уйду, совет директоров «Кор-Виты» проголосует за передачу патента П-447/24 конкурентам, и лаборатория Свешникова останется без лицензии в ЕАПВ, у которой срок регистрации истекает двадцать восьмого декабря. Это конец испытаний, конец зарплат для Маргариты Лесниковой и ее команды, конец всего, что Лев Аркадьевич собирал двадцать лет.

Я положила телефон экраном вниз и стала перечитывать пункт 4.2. Отдельные спальни в обеих квартирах. Я буду жить у себя в Марьиной Роще, кот будет мой, ключ от чужой квартиры я сдам Марку Штерну как доказательство того, что у меня есть право туда входить, а фактически останусь дома. Этот пункт — моя крепость.

В дверь позвонили. Я открыла. На площадке стоял курьер «Кор-Виты» в серой куртке с логотипом и протягивал мне плоский пакет. «Для Веры Астаховой, лично в руки». Я расписалась. В пакете лежала бархатная коробочка, а в ней тонкое кольцо с маленьким темным камнем и записка почерком Лидии Корецкой: «Дорогая, теперь ты часть семьи. Носи, не снимая, на людях. Илья выбрал не тебя, но я даю тебе шанс стать приличной».

Я поставила коробочку на стол рядом с диктофонной записью Льва Аркадьевича. Кольцо трогать не стала, только сдвинула коробочку так, чтобы камнем к стене. Потом позвонила Светлане Палне. «Светлана Павловна, у меня к вам вопрос по пункту 11.3. Если публикация фрагментов контракта состоялась в ночь после регистрации, это нарушение со стороны семьи Корецких?»

В трубке раздалось ее ровное дыхание. «Вера Андреевна, формально да. Но автоматически — это когда есть доказательство публикации, есть подпись ответственного лица, и есть нотариальный акт о вручении брачного договора стороне. У вас есть все три. Но я бы не рекомендовала активировать пункт в первые сутки. Дайте мужу сорок восемь часов, чтобы он сам назвал мать виновной публично. Иначе это выглядит как побег, а не как оборона».

Я сказала: «Спасибо. Я подожду до среды. Если к среде Илья не даст публичного ответа, я подаю иск о разводе и претензию в «Кор-Вита Пресс» одновременно».

Повесила трубку и стала собирать саквояж. В жестяной коробочке ключ от Патриарших тихо лежал рядом с ключом от лаборатории. Контракт — это не свадьба. Контракт — дверь, которую я могу закрыть изнутри. И пока я в этой комнате одна, никто не решит за меня, когда мне уходить.

Я закрыла дверь своей квартиры на два оборота и пошла к лифту, который заработал. Гомер остался ждать.

Лифт спускался медленно, и я перечитала записку Лидии Корецкой еще раз, как читают осколок, который жалко выбросить и страшно хранить. Почерк у нее был ровный, школьный, без наклона, и от этого слова казались еще обиднее. Я убрала записку в боковой карман саквояжа, а коробочку с кольцом положила в карман пальто — не на палец, не на витрину, а в ткань, к ключу от лаборатории. Если Илья спросит, покажу, что получила. Если не спросит, кольцо останется вещественным доказательством для Марка Штерна.

Внизу, у почтовых ящиков, пахло сыростью и клеем от свежих объявлений. Соня Дрозд спустилась за мной, потому что услышала гудение лифта, и стояла в тапках, накинув куртку прямо на халат. У нее в руках был термос и пакет с двумя бутербродами.

— Вера, ты вчера пришла поздно, сегодня уходишь рано. Куда?

— К Светлане Палне, по контракту. Потом в лабораторию.

Соня посмотрела на саквояж, на мою серую куртку, на ключи в руке и ничего не сказала про заголовок. Она знала, что я знаю. Она сказала другое:

— Ты ела?

— Нет.

— Тогда возьми. И не спорь.

Она сунула мне пакет и термос. Я взяла, потому что от Сони отказаться было труднее, чем от Лидии Корецкой. Она проводила меня до двери подъезда и сказала тихо, чтобы не слышал консьерж:

— Если он тебя обидит, ты мне скажи. Я его скручу. Я фельдшер, я знаю, где у человека слабые места.

Я вышла на улицу. Марьина Роща пахла мокрым асфальтом и бензином. Я дошла до метро, спустилась, в вагоне открыла чистовик контракта на телефоне и стала считать цифры.

Двенадцать миллионов компенсации — это двести моих зарплат патентного юриста. Это стоимость однокомнатной квартиры в Марьиной Роще без ремонта. Это половина той суммы, которую нужно собрать, чтобы выкупить восемнадцать процентов долей миноритариев у «Кор-Виты» по рыночной цене, если Тимофей Барсуков додавит. Этих денег у меня нет. Если я уйду через год с компенсацией, я смогу положить их на счет и не работать восемь месяцев. Если уйду завтра, получу ту же сумму, но потеряю патент и защиту лаборатории. Математика была простая.

На Покровке я вышла за пять минут до встречи. Нотариальная контора Светланы Палны занимала второй этаж старого особняка с лепниной, и в приемной пахло кофе и сургучом. Секретарь узнала меня и кивнула:

— Светлана Павловна ждет. Но сначала к ней пришли по вашему делу.

Я остановилась. Дверь кабинета была приоткрыта, и я услышала голос — ровный, светский, с мягкими глаголами. Голос Лидии Корецкой. Свекровь была у нотариуса без записи и без меня.

Секретарь прошептала:

— Она попросила акт о вручении брачного договора стороне. Светлана Павловна отказала без вас.

Я сняла пальто, повесила на спинку стула и вошла в кабинет. Лидия Корецкая сидела напротив нотариуса в кремовом пальто и жемчужных сережках. Увидела меня и улыбнулась так, как улыбают хозяйки, когда застают прислугу не на месте.

— Дорогая, а я к вам по делу. Светлана Павловна не хочет выдавать акт без подписи обеих сторон. Но я считаю, что акт нужен мне, как матери, для трастового досье. Это же формальность.

Я села рядом с нотариусом. Светлана Пална посмотрела на меня поверх очков и спросила:

— Вера Андреевна, вы готовы подписать акт о вручении брачного договора в присутствии Лидии Корецкой?

— Нет. Акт о вручении выдается только стороне договора, то есть мне и Илье. Мать Ильи стороной не является. Я готова подписать акт в присутствии Ильи, в этом кабинете, завтра в десять утра.

Лидия Корецкая поднялась. Улыбка осталась, но глаза стали стеклянными.

— Дорогая, вы делаете ошибку. Акт нужен мне, чтобы закрыть вопрос с прессой. Если акт не подписан, я не смогу подтвердить, что вы получили договор, и мне придется публично заявить, что вы его не получали.

— Получила, — сказала я. — Вчера, в этой конторе, под подпись. И Светлана Павловна это зафиксировала. Если вы хотите оспорить факт вручения, подавайте в суд. Но вам это невыгодно, потому что факт вручения и дата вручения совпадают с датой публикации в «Коммерсанте». Это значит, что публикация была сознательной.

Лидия Корецкая надела перчатки. На столе у нотариуса лежал конверт, и она задела его локтем. Светлана Пална накрыла конверт ладонью и сказала ровно:

— Лидия Корецкая, я попрошу вас покинуть кабинет. У вас нет полномочий находиться здесь без вызова.

Свекровь вышла. Дверь закрылась. Я спрятала трясущиеся пальцы под стол. Светлана Пална сняла очки и сказала тихо:

— Она приходила не за актом. Она приходила посмотреть на меня и на вас. Она хотела понять, кто из нас слабее.

— Светлана Павловна, она сильнее нас деньгами. Но у нее нет полномочий.

Нотариус кивнула и открыла новый том. На столе у нее лежала копия письма 2019 года Льва Аркадьевича Свешникова с правом вето. Я не спрашивала, откуда она его взяла. Я спросила:

— Если Илья предъявит это письмо в трасте, Лидия Корецкая сможет его оспорить?

Нотариус ответила:

— Сможет подать иск. Но письмо заверено печатью нотариуса в Санкт-Петербурге, и срок исковой давности по нему не истек. Это оружие, Вера Андреевна. Держите его сухим.

Я спрятала копию в саквояж, к патенту П-447/24. Встала, надела пальто, и ключ от квартиры Ильи снова обжег бедро через ткань. Светлана Пална подала мне чашку кофе, я выпила стоя — в лаборатории меня ждали Маргарита Лесникова, доверенность от Льва Аркадьевича и диктофонная запись, которую нужно было отдать нотариусу на хранение до среды. Я вышла на Покровку, и асфальт блестел, как мокрый сургуч.

От метро я шла пешком, потому что мне нужно было согреться и сосчитать. В саквояже лежала копия письма Льва Аркадьевича, патент П-447/24 и чистовик контракта на сорок семь страниц. На Покровке ветер гнул фонари, и запах мокрого металла смешивался с запахом булочной на углу. Я вошла в подъезд лабораторного корпуса и показала охраннику пропуск. Он сверил паспорт и спросил:

— Астахова, третий этаж?

— Да.

— Там вас ждут. И не одна.

Я поднялась на лифте, и двери открылись прямо в приемную. За столом сидела Дарья Уварова и диктовала голосовое сообщение, глядя в телефон. Увидев меня, она вскинула голову.

— Вера Андреевна, у нас ЧП. Нина Павловна пришла раньше. Она в кабинете Льва Аркадьевича с мужем. И там Илья Корецкий. С букетом.

— С каким букетом?

— С белыми хризантемами. Вера Андреевна, я не знала, что он придет. Он пришел без записи, Нина Павловна его впустила, потому что он сказал, что вы его ждали.

Я поставила саквояж на стул.

— Нину Павловну я ждала. Его нет. Дарья, отнеси букет в кухню и поставь в воду. Если будут спрашивать, откуда цветы, скажи, что это подарок лаборатории ко дню рождения Маргариты. Маргарите сегодня тридцать девять.

Дарья вытаращила глаза:

— У нее день рождения в декабре.

— Значит, скажи, что заранее.

Я пошла по коридору. За дверью кабинета Льва Аркадьевича слышались голоса — тихий, старческий Нины Павловны, мужской низкий Ильи и еще один, незнакомый, сухой. Я открыла дверь.

В кабинете за столом сидел Илья, перед ним лежала папка с документами лаборатории. Рядом стояла Нина Павловна, маленькая, в шерстяном платке, с чайником в руках. Ее муж, бывший директор, сидел у окна и протирал очки. Третий голос принадлежал Тимофею Барсукову, который стоял у сейфа с копией письма Барсукова о выкупе долей в руке.

— Вера Андреевна, — сказал Барсуков. — Мы вас ждем. Я привез скорректированное уведомление о приостановке выкупа. Илья Аркадьевич согласился подписать его без заседания совета.

Я посмотрела на Илью. Он не встал. Он положил ручку на стол и сказал:

— Подпишу. Если вы подпишете встречное заявление, что брак деловой.

Нина Павловна переглянулась с мужем. Муж покачал головой. Я села на свободный стул.

— Илья Аркадьевич, вы пришли в лабораторию моего клиента без приглашения, принесли документы, которые обсуждаются в трасте, и предлагаете мне подписать что-то в присутствии миноритариев. Это давление.

— Это сделка, — ответил он.

— Сделка обсуждается за столом переговоров с нотариусом. Не в кабинете ученого с чайником и букетом.

Нина Павловна поставила чайник на поднос и сказала:

— Вера Андреевна, мы с мужем готовы подписать коллективный иск. Но мы хотим услышать, что наш патент не уйдет в чужие руки. Если вы дадите слово, что лаборатория останется независимой, мы подпишем сегодня.

— Нина Павловна, я не даю слов на патент. Я юрист, а не владелец лаборатории. Но я даю слово, что подам коллективный иск сегодня до конца рабочего дня. Если хотите, подпишу это как обязательство.

Барсуков положил ручку на стол. Илья посмотрел на него, потом на меня.

— Вера Андреевна, я подпишу приостановку выкупа без встречного заявления. Бумага уже готова. Но я прошу вас об одном. Не подавайте коллективный иск сегодня. Подайте его завтра утром.

— Почему?

— Потому что сегодня вечером совет директоров «Кор-Виты» будет голосовать за отсрочку оферты на шестьдесят дней. Если вы подадите иск сегодня, оферта будет считаться оспоренной и голосование отменят. Если подадите завтра, голосование пройдет и лаборатория получит законную отсрочку.

Я посмотрела на Барсукова. Он кивнул.

— Я подам иск завтра в десять утра, — сказала я. — Под подпись Маргариты Лесниковой и Льва Аркадьевича Свешникова.

Илья встал и впервые посмотрел мне в глаза как человек, а не как клиент. На нем был серый пиджак, и от него пахло чужими духами — сладкими, незнакомыми, и эта сладость вонзилась в горло быстрее, чем я успела подумать.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответила. Он вышел. Барсуков остался. Нина Павловна налила мне чай в лабораторную чашку с трещиной, и я выпила, глядя на дверь, за которой исчез чужой запах. Чашку поставила на край стола, подальше от документов.

— Тимофей Юрьевич, скорректированное уведомление о приостановке выкупа долей у вас с собой?

Он положил папку на стол, не раскрывая.

— С собой. Но сначала я обязан уточнить позицию бенефициара. Илья Аркадьевич здесь как представитель траста, и у него есть отдельное поручение от Лидии Корецкой, которое я должен озвучить.

— Озвучивайте.

Барсуков вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист.

— Лидия Корецкая просит передать, что готова снять встречный иск о конфликте интересов Андрея Лисина и отозвать требование о его отстранении от патента П-447/24. При одном условии. Вера Андреевна, она просит вас лично принести ей извинения за публикацию пункта о компенсации в прессе. Письменно. С подписью.

В кабинете стало очень тихо. Нина Павловна опустила глаза. Ее муж перестал протирать очки.

— Тимофей Юрьевич, пункт 11.3 контракта прямо говорит, что публикация любых фрагментов со стороны семьи Корецких дает мне право на односторонний развод. Извинения должна просить Лидия Корецкая, а не я. Я не буду подписывать это письмо.

Барсуков кивнул, как будто жил именно этого.

— Я обязан был передать. Илья Аркадьевич, ваша очередь.

Илья не сел обратно. Он стоял у двери, и я видела, как он держит запястье левой руки правой.

— Вера Андреевна, я не буду подписывать уведомление о приостановке выкупа, пока вы не ответите мне на один вопрос.

Я ждала.

— Кому вы звонили вчера вечером после того, как мы расстались у подъезда? Я видел свет в вашем окне почти до полуночи.

Нина Павловна кашлянула. Муж надел очки.

— Илья Аркадьевич, мой телефонный журнал не относится к делу. Если у вас есть процессуальный вопрос по уведомлению, задавайте его. Личного я с вами не обсуждаю.

— Тогда процессуальный вопрос. Почему вы не хотите подать коллективный иск сегодня? Я предлагаю вам легитимный путь через совет директоров, а вы упираетесь.

— Потому что ваш легитимный путь зависит от голосования людей, которыми управляет ваша мать. Я подаю иск не ради легитимности, а ради того, чтобы у лаборатории был документ, который нельзя отменить одним решением совета.

Барсуков положил ручку на стол.

— Вера Андреевна, я обязан зафиксировать. Если вы подаете иск сегодня до конца рабочего дня, совет директоров действительно отменит голосование. Это не угроза, это регламент.

— Тогда мы подадим иск в пятницу утром, после заседания совета траста, — сказала я. — Нина Павловна, вы готовы подождать до пятницы?

Нина Павловна кивнула. Муж тоже.

— Готовы. Только дайте нам письменное обязательство, что патент останется в лаборатории.

— Я не могу дать письменное обязательство по патенту. Я не владелец. Я дам письменное обязательство, что подам коллективный иск и приложу все усилия, чтобы лицензия ЕАПВ осталась у лаборатории.

Илья отпустил свое запястье и шагнул к столу.

— Я подпишу уведомление о приостановке выкупа. Без встречного заявления о деловом характере брака. Документ у вас в папке, Вера Андреевна.

Барсуков раскрыл папку и положил лист передо мной. Я прочитала каждую строку. Потом подняла глаза.

— Илья Аркадьевич, ваш пиджак пахнет чужими духами. Если это запах женщины, с которой вы сегодня были, мне нужно знать, кто она, потому что по пункту 7.2 контракта любая публичная связь с третьими лицами в первый месяц брака трактуется как нарушение с вашей стороны.

В кабинете стало так тихо, что я слышала, как гудит лампа на столе Льва Аркадьевича. Нина Павловна закрыла глаза. Ее муж надел очки и тут же снял.

Илья побледнел.

— Это духи моей матери. Мы завтракали вместе.

Он посмотрел на Барсукова. Барсуков опустил глаза.

— Вера Андреевна, примите уведомление. Подписывайте со своей стороны, я подпишу со своей.

Я взяла ручку. Подписала нижнюю строку, поставила дату и время. Передала лист Барсукову. Тот положил перед Ильей. Илья подписал не глядя, как подписывают пропуск на проходной.

— Барсуков, отправьте мне копию уведомления на почту до шести вечера. Нина Павловна, я приеду к вам в среду с диктофонной записью и доверенностью. Сейчас мне нужно вернуться к нотариусу.

Барсуков кивнул. Илья пошел к двери. У порога остановился и не обернулся.

У подъезда лаборатории пахло мокрым асфальтом и сиренью, которую кто-то высадил у забора и забыл подстричь. Я стояла под навесом проходной и ждала Соню Дрозд. Она вышла из такси в синем хирургическом костюме, с сумкой скорой помощи через плечо и пакетом из «Азбуки вкуса», в котором что-то аппетитно пахло корицей и печеным тестом.

— Ты с ума сошла, — сказала она вместо приветствия. — Кто так делает? Сначала ЗАГС, потом «Коммерсантъ», потом нотариус в свой день рождения.

— Кто-то делает, — я взяла у нее пакет. — Заходи, у меня для тебя корица и разговор.

Мы прошли по лестнице на третий этаж. Лифт опять не работал. В коридоре лаборатории пахло реактивами и бумагой для принтера. Я открыла дверь кабинета Маргариты Лесниковой, где на столе у окна стояла моя кружка с надписью «Патентный отдел, и не только» и лежала стопка чистовиков от Дарьи Уваровой. Маргарита уже ушла, оставив записку на стикере: «Вера, протоколы подписаны, команда в курсе. Если что — звони, я сегодня дома, телефон не теряю».

Соня села на стул для посетителей, стянула кроссовки и поставила их у двери ровно, как ставят обувь в приемной хирурга. Я поставила перед ней кружку чая, вторую оставила себе и села напротив.

— Мне нужен совет не как фельдшеру, а как соседке, которая считает деньги, — сказала я. — У меня на столе лежит контракт на сорок семь страниц. В пункте 7.2 написано, что я обязана согласовывать публичные появления с мужем. В пункте 9.4 — что любой убыток его деловой репутации я возмещаю из своих доходов. В пункте 12.1 — что при разводе по моей инициативе я теряю право на компенсацию, если откажусь от медиации. И нигде не написано, что делать, если его мать сливает договор в газету в первую же ночь.

Соня отпила чай, посмотрела на меня поверх кружки.

— А что ты хочешь от меня?

— Я хочу понять, — я положила перед ней лист бумаги и ручку, — сколько это стоит, если перевести в деньги. Не в абстрактные пункты, а в мою зарплату патентного юриста. У меня оклад сто восемьдесят тысяч, съемная квартира, кот, долг по магистратуре. Если я завтра пойду в суд и выиграю дело о защите репутации, сколько я реально получу через год? Если проиграю — сколько я заплачу? И в какой момент мне выгоднее уйти, а в какой — остаться?

Соня поставила кружку и взяла ручку. Она всегда так делала: сначала записывала цифру, потом говорила. Я знала эту привычку еще с того дня, когда она спасла мне жизнь в коридоре скорой, а потом полчаса считала, во сколько обойдется ремонт.

— Смотри, — сказала она, выводя столбик. — Сто восемьдесят тысяч оклад, минус квартира сорок пять, минус кот шесть, минус долг двадцать. Остается примерно сто девять. Это твой живой бюджет. Компенсация при разводе по контракту — двенадцать миллионов. Но это не живые деньги, это разница между активами. Если ты получишь эти деньги, ты сможешь выкупить долю миноритариев и сохранить лабораторию. Если не получишь — не сможешь, и команда Лисина останется без работы. Это не юридика, это арифметика.

Она подчеркнула цифру дважды.

— Теперь второе. Слив в газету — это нарушение пункта о конфиденциальности. По нему ты имеешь право на односторонний развод с сохранением компенсации. Но если ты разведешься завтра, ты потеряешь и патент, и лабораторию. Если останешься — потеряешь репутацию, потому что к утру все решат, что ты продалась за двенадцать миллионов и забыла про свою работу. Это не юридика, это кухня.

Она посмотрела на меня.

— Ты сейчас в каком моменте? Ты хочешь спасти лабораторию или хочешь сохранить лицо?

— Я хочу спасти лабораторию, — сказала я. — Ночевала у его двери, чтобы понять, что именно мне дороже. И поняла: лаборатория дороже. Не он. Лаборатория.

Соня кивнула.

— Тогда не держись за кольцо. Кольцо — это не брак, это аванс. Он дал его, чтобы ты думала, что у вас есть будущее, и не давила на совет траста. Если ты снимешь его сейчас, ты не потеряешь ничего, кроме его хорошего настроения за завтраком. А вот если ты останешься в браке и выторгуешь патент — ты получишь и лабораторию, и свободу. Только не вздумай поверить, что он это делает ради тебя. Он это делает ради того, чтобы его мать не выиграла. Ты для него — рычаг. Пользуйся этим, пока рычаг в твоей руке.

Я молчала. В коридоре кто-то прошел, каблуки стучали по линолеуму, потом стихли. Соня допила чай, собрала крошки от печенья в ладонь и аккуратно ссыпала в пакет.

— И еще, — сказала она у двери. — Кот у меня. Я его закрыла, потому что он сбежал через форточку, когда ты уходила в ЗАГС. Когда вернешься — заходи, я его отдам. И не смей умирать от голода, я проверяю мусор. Бутерброды три дня подряд — это не еда, это наказание.

Я обняла ее у двери, и она пахла лавандой и йодом, как всегда пахнут люди, которые каждый день возвращают чужих мужей и жен домой.

Когда она ушла, я села за стол и открыла чистовик контракта. В пункте 7.2 я подчеркнула слово «публичные». В пункте 9.4 обвела кружком «из своих доходов». В пункте 12.1 поставила вопросительный знак на полях. Потом закрыла папку, достала телефон и набрала сообщение Дарье Уваровой: «Срочно нужна справка по судебной практике по искам о защите деловой репутации против СМИ за последние два года. И отдельно — по медиации как обязательной досудебной процедуре. До утра».

Дарья ответила через минуту: «Вера Андреевна, я уже сплю, но встаю. Кофе?»

Я написала: «Нет. Чай. Липовый, если найдешь». И добавила: «Не звони Илье. Ни под каким предлогом. Если он спросит про справку — скажи, что у тебя болит зуб».

Я отложила телефон и посмотрела на ключ от Патриарших, который лежал в кармане пальто на спинке стула. Он больше не жег. Я знала, что завтра снова поеду к Светлане Палне, и снова буду сидеть в кресле у нотариуса, и снова он будет стоять через два места от меня, молчаливый и правильный, и снова я буду считать его дыхание, чтобы не сорваться. Но сегодня вечером я ехала домой, в Марьину Рощу, к своему коту, к своей кружке, к своему столу, на котором лежал мой контракт — не его, а мой. И впервые за неделю я точно знала, чего он стоит.

— Вера Андреевна, пункт 7.2 касается публичных связей. Частные завтраки под него не попадают.

— Попадают, если от них пахнет на расстоянии трех метров, — ответила я.

Он вышел. Барсуков собрал папку и вышел следом. Нина Павловна убрала чашки. Я осталась одна в кабинете ученого, где пахло бумагой и старым деревом, и ключ от чужой квартиры впервые за день не жег, а просто лежал в кармане, как вещь, которой я пока не пользуюсь, но и выбросить не могу.

Глава 4. Без права на мужа

В пять я уже стояла в торговом зале у Покровки и перебирала упаковки перевязочных материалов. Мне нужны были стерильные салфетки, недорогой хлоргексидин и пара широких бинтов — все то, что фельдшер скорой Соня Дрозд никогда не забывала положить в свою рабочую сумку, но чего не оказалось у меня дома, когда в четверг я обожгла руку о горячую крышку мультиварки. Ожог был пустячный, второй степени, уже подсохший, но волдырь на указательном пальце мешал держать ручку и подписывать документы, а документов сегодня было слишком много.

Аптекарь в белом халате посмотрел на меня поверх очков, молча положил на прилавок пакет с марлей и банку раствора, и я поняла, что вид у меня такой, будто я не спала вторые сутки. Это было почти правдой: после слива в «Коммерсанте» я не спала нормально с четверга. Сегодня пятница, заседание совета траста в два, а до этого — короткий визит к миноритарию Нине Павловне на Чистых прудах. Руку надо привести в порядок до нотариуса.

Я перевязала палец прямо у кассового аппарата, неловко зажав марлю зубами. Получилось криво, бинт сползал, но волдырь был закрыт. Дальше — такси до Чистых прудov, в сумке саквояж с папкой патента П-447/24, чистовик брачного контракта на сорок семь страниц и письмо Барсукова о принудительном выкупе, которое я обещала себе больше не доставать из серой папки без крайней нужды.

Квартира Нины Павловны встретила меня запахом пирожков с капустой и старых книг. Маленькая прихожая, вешалка с одним крючком, на тумбочке стопка районных газет. Нина Павловна, маленькая седая женщина в очках с толстыми стеклами, посмотрела на мою перевязанную руку, потом на саквояж и сказала:

— Без него сегодня, я так поняла?

— Без него, — кивнула я. — Сначала поговорим с вами и с вашими соседями по долям, потом уже с его людьми.

Она провела меня в кухню, где на столе уже стоял чайник и лежала тонкая папка с копиями учредительных документов «БиоТека А». Я положила рядом свой саквояж и вытащила диктофон.

— Запись разговора не против? Мне нужно для протокола.

Нина Павловна махнула рукой, мол, записывай. Я нажала кнопку, продиктовала дату, время, место и фамилии, потом положила перед ней чистый лист и шариковую ручку.

— Нина Павловна, я привезла форму коллективного иска в Арбитражный суд Москвы. Если мы подадим его до тринадцатого декабря, совет траста обязан будет приостановить оферту и пересмотреть условия выкупа. Но для этого нужны ваши подписи и подписи ваших соседей — Ольги Дмитриевны и Зинаиды Петровны. По телефону они мне вчера не ответили.

Она налила мне чаю в тяжелую фаянсовую кружку с отбитой ручкой и села напротив.

— Ольга Дмитриевна мне вчера звонила, — сказала она негромко. — Она боится, Вера. Ее дочь работает в поликлинике на Полянке, и ей намекнули, что если Ольга Дмитриевна подпишет иск, то дочь могут не продлить по контракту. Не прямо так сказали, но она поняла. А Зинаида Петровна вообще молчит, у нее муж после инфаркта.

У меня похолодели кончики пальцев под бинтом. Я сделала глоток чаю, чтобы выиграть секунду.

— Когда Ольга Дмитриевна сможет принять меня лично? Без Ильи, без нотариуса, только я и она.

— В воскресенье утром она идет в храм на Ордынке, потом заходит ко мне. Я скажу, что вы будете ждать.

Я кивнула и записала в блокнот: «воскресенье, 10:30, Чистые пруды, Ольга Дмитриевна». Потом достала из саквояжа копию письма Льва Аркадьевича Свешникова 2019 года и положила на стол фотографией вниз.

— Нина Павловна, мне нужна от вас одна вещь. Если совет траста в пятницу откажет в отсрочке и пойдет на принудительный выкуп, я смогу заблокировать расторжение брака Ильи через это письмо. Но для этого мне нужно, чтобы вы засвидетельствовали, что видели оригинал у нотариуса Светланы Палны. Не копию, а оригинал. Вы готовы поехать со мной к нотариусу в понедельник?

Она сняла очки, протерла стекло краем полотенца и ответила очень спокойно:

— Вера, я тридцать лет отработала в бухгалтерии «БиоТека». Я подпишу все, что нужно, и поеду, куда скажете. Но вы мне пообещайте одну вещь.

— Какую?

— Что когда все закончится, Лев Аркадьевич узнает правду от вас, а не от его невестки.

Я сжала губы, чтобы не сказать лишнего. Лев Аркадьевич Свешников, основатель лаборатории, научный руководитель, дал мне доверенность на представление интересов «БиоТека А». Он же записал на диктофон отказ от добровольной продажи долей. Я обязана была передать ему итог, каким бы он ни был.

— Обещаю, — сказала я.

Нина Павловна кивнула и расписалась в протоколе разговора. Потом я убрала диктофон, допила чай и посмотрела на часы. Без четверти один, через час начинается заседание совета траста в башне «Меркурий», и мне еще нужно заехать в лабораторию, чтобы подписать у Маргариты Лесниковой рабочий протокол по международной лицензии в ЕАПВ.

В дверях Нина Павловна остановила меня и спросила:

— Вера, а ваш муж знает, что вы сейчас у меня?

— Мой муж, — повторила я медленно, пробуя слово на вкус, — знает, что у меня сегодня важный день. И все.

Я вышла на улицу, где пахло мокрым асфальтом и жареными семечками из ларька на углу. Саквояж оттягивал плечо, бинт на пальце сполз и снова обнажил волдырь. Я перевязала его на ходу, зажав марлю зубами, и поймала такси до лаборатории.

В машине я достала телефон и набрала сообщение Дарье Уваровой: «Проверь, указан ли в заметке РБК инсайдер. Если да, пробей по базе „Кор-Вита Пресс", кто из пресс-службы выходил на журналиста вчера после десяти вечера. Мне нужно имя к двум часам».

Через три минуты пришел ответ голосовым, быстрым и чуть задыхающимся: «Вера Дмитриевна, я нашла. Инсайдер — пресс-секретарь Киры Львовны Лисицкая. Она подтвердила цитату по пункту о компенсации. Что делать?»

Я перезвонила.

— Ничего, — сказала я. — Зафиксируй скриншотом, поставь время и номер дела. Это пригодится мне сегодня на совете траста, если они решат давить на меня через репутацию. И вот еще что. В понедельник в десять утра мы с тобой идем к Светлане Палне подписывать акт осмотра оригинала письма Льва Аркадьевича Свешникова. Возьми чистый бланк протокола осмотра, я тебе скину шаблон.

— Поняла, — ответила Даша. — Слушайте, а можно вопрос не по делу?

— Нельзя, — сказала я. — Но задавай.

— Вас в «Коммерсанте» назвали охотницей за наследством. Вам не обидно?

Я посмотрела в окно такси, где мелькали мокрые фонари и красные огни светофоров.

— Даша, — сказала я, — мне не обидно. Мне некогда. Сегодня в два часа совет траста будет голосовать за отсрочку оферты, и если мы проиграем, никакие заголовки мне уже не помогут. Так что зафиксируй инсайдера и готовь протокол. Все, я в лаборатории через двадцать минут.

Я положила трубку и перетянула бинт на пальце потуже. Больно, но терпимо. Через час я должна быть в башне «Меркурий» с папкой патента, доверенностью Льва Аркадьевича и копией письма его отца, которую я обещала себе больше никому не показывать без крайней нужды.

Сегодня была та самая нужда.

Такси остановилось у входа в бизнес-центр на Марьиной Роще, и я вышла под мелкий октябрьский дождь, прижимая к груди саквояж с чужими долями и своей репутацией.

Подъезд лаборатории пах хлоркой и подгоревшей кашей из столовой на первом этаже. Я привычно кивнула охраннику, показала паспорт со штампом, который теперь желтел как чужой, и прошла к лифту. Бинт на пальце промок от дождя, пришлось снять его в вестибюле и затянуть заново. Маргарита Лесникова ждала меня у дверей своего кабинета с папкой международной лицензии и двумя стаканами кофе из автомата.

— Пейте, — сказала она вместо приветствия. — У вас руки трясутся.

Я взяла стакан, обожгла ладонь и не почувствовала. Голова работала ровно, но тело отказывалось делать вид, что сегодня обычная среда. Маргарита разложила на столе протокол по лицензии в ЕАПВ, и я подписала его не глядя, проверив только дату истечения регистрации — двадцать восьмое декабря. Если до этого числа патент не перейдет к лаборатории, лицензия обнулится.

— Вера Дмитриевна, — сказала Маргарита тихо, — Лев Аркадьевич плохо спал ночью. Он знает про заметку.

— Он знает про все, — ответила я. — Я ему звонила утром. Он просил передать вам, что сегодня в два часа вы должны остаться здесь и не отвечать на звонки из «Кор-Виты». Если они спросят про диктофонную запись, скажете, что у вас ее нет.

— А она у вас, — констатировала Маргарита без вопроса.

Я промолчала. Диктофон лежал во внутреннем кармане саквояжа, и я чувствовала его тяжесть ребрами. В коридоре зазвонил телефон на столе у дежурной, и я машинально отметила время — без десяти один. Через час совет траста.

Я допила кофе, собрала папки и пошла к выходу. У двери меня перехватила лаборантка Аня, та самая, что вчера мыла пробирки и плакала в халат.

— Вера Дмитриевна, можно вас на минуту?

Я остановилась. У нее в руках был запечатанный конверт без обратного адреса, только имя — «Астаховой В. Д.» — и логотип «Кор-Вита Пресс» в левом углу.

— Это пришло с курьером утром, — сказала Аня. — Я хотела отдать вам лично.

Я взяла конверт, взвесила в руке. Плотная бумага, внутри что-то тонкое, похожее на сложенный вчетверо лист. Я вскрыла его пальцем, забыв про боль, и достала страницу. Это был скан пункта 6.1 моего брачного контракта с цифрой двенадцать миллионов и подписью нотариуса Светланы Палны. Под сканом шла строчка: «Для понимания масштаба запроса». Без подписи.

У меня свело челюсть. Это не утечка — это прицельная атака. Скан могла снять только Светлана Пална или человек с доступом к ее архиву, либо кто-то из семьи Ильи, кто присутствовал при подписании. Кира Львовна сидела напротив меня за столом переговоров и касалась руки сына, когда я зачитывала пункт о компенсации. Она могла запомнить формулировку и передать пресс-службе.

Я сложила скан обратно в конверт и положила в саквояж рядом с диктофоном.

— Аня, спасибо. Если придет еще что-то с этим логотипом, не вскрывайте. Сразу мне.

Она кивнула и убежала в лабораторию, а я осталась стоять в коридоре, глядя на часы. Без пяти один. Через пять минут за мной приедет машина Ильи, которую он вызвал после моего утреннего сообщения. Я не просила. Он написал: «Я еду с тобой на совет. Не спорь». Я не стала спорить, потому что для совета траста мне нужен был либо наследник, либо его доверенность, а доверенности у меня не было.

Машина подъехала к служебному входу — черная, с шофером, который открыл мне дверь и не поздоровался. На заднем сиденье сидел Илья в темном пальто, с влажными волосами после дождя, и смотрел в окно. Он не повернулся, когда я села, только кивнул и положил между нами тонкую кожаную папку.

— Это моя доверенность на представление интересов в трасте на сегодня, — сказал он негромко. — Подписана вчера, заверена у моего нотариуса. Если совет пойдет против тебя, я голосую вместе с тобой как твой представитель. Если они спросят, на каком основании, я скажу, что мы обсуждаем совместное будущее семьи и я не намерен ждать, пока моя мать решит, кому у нас жить.

Я взяла папку, открыла, прочитала. Доверенность была составлена грамотно, срок действия — сегодняшний день, полномочия — на участие в заседании совета траста по вопросу оферты «БиоТека А». Внизу стояла его подпись и печать нотариуса.

— Илья, — сказала я, — это означает, что ты сегодня против своей матери.

Он наконец повернулся и посмотрел на меня. Глаза у него были серые и усталые.

— Я сегодня против лжи, — ответил он. — Больше я ничего не могу тебе дать.

Я закрыла папку и положила ее в саквояж, рядом со сканом от «Кор-Вита Пресс». Два документа на одну чашу весов: мое молчание и его голос. Через сорок минут башня «Меркурий», переговорная тридцать восьмого этажа, совет траста, Тимофей Барсуков с протоколом, Кира Львовна с улыбкой, Семен Корецкий с готовым решением. И я в сером платье с чужим штампом в паспорте и чужой доверенностью в руках.

Машина свернула на Третье кольцо, и я стала мысленно собирать папку для совета: пункт 4.3 траста, письмо отца Ильи, скан пункта 6.1, запись на диктофоне, доверенность Льва Аркадьевича, патент П-447/24. Семь листков, которые должны были перевесить семьдесят процентов траста.

За окном мелькали мокрые фасады, и я впервые подумала, что, может быть, не одна выйду сегодня из «Меркурия» с чужим долгом на плечах.

К лифту на тридцать восьмом этаже нас не пустили сразу. Охранник в черной форме посмотрел на мой паспорт, потом на доверенность в моих руках, потом на Илью, и я почувствовала, как он решает, кого я ему напоминаю. Я молча поправила ремень саквояжа и перехватила ручку так, чтобы шрам на пальце был не виден. Илья коротко сказал свое имя, охранник отступил и нажал кнопку вызова.

Лифт пах одеколоном, который мне не нравился, и чужими сигаретами. Мы стояли рядом, и я впервые заметила, что Илья на полголовы выше меня, а его пальто пахнет дождем и кофейной гущей. Он держал руки в карманах, плечи подняты, как у человека, которому предстоит разговор, к которому он готовился всю ночь и не выспался.

— Ты сказала матери про доверенность? — спросила я, глядя на табло с номерами этажей.

— Нет. Она узнает на совете.

Я кивнула. Тридцать четвертый, тридцать пятый, тридцать шестой. Двери разъехались на тридцать восьмом, и нас встретила девушка в темно-сером костюме с табличкой «Меркурий. Переговорные помещения». Она проводила нас по длинному коридору с приглушенным светом, мимо закрытых дверей с табличками «Совет директоров «Кор-Вита», «Правление траста», «Архив». У последней двери она остановилась, попросила подождать минуту и зашла внутрь.

Я поправила воротник серого платья и почувствовала, как бинт на пальце снова сползает. Я перехватила папку с доверенностью и сканом пункта 6.1 и встала так, чтобы Илья оказался на полшага позади. Это была его игра, но мой выход.

Дверь открылась. За овальным столом сидели пятеро. Тимофей Барсуков с папкой протокола, Кира Львовна в бежевом жакете, Семен Корецкий с тонкой улыбкой, две женщины, которых я не знала — члены совета траста, бывшие топ-менеджеры «Кор-Виты». На столе стояли графины с водой, пепельница без сигарет и блокнот с логотипом траста.

Кира Львовна увидела меня первой и посмотрела на сына. Я видела, как она перечитала мое лицо, мои руки с саквояжем, доверенность, которую я не подняла, и поняла, что она считает варианты. Семен Корецкий привстал и сел обратно, не дождавшись приглашения.

— Илья Сергеевич, — сказал Барсуков ровно, — мы ждали вас в другом составе.

— Я знаю, — ответил Илья. — У меня доверенность. Прошу включить в протокол.

Барсуков взял у меня папку, открыл, прочитал молча. Его лицо не изменилось, только скулы стали острее.

— Доверенность действительна, — сказал он наконец. — Заседание продолжается.

Кира Львовна перевела взгляд на меня. Я села на свободный стул, положила саквояж на колени и подвинула к себе блокнот. Мне нужно было записать каждое слово, потому что я знала — потом пригодится.

— Мы обсуждаем оферту «БиоТеку А», — продолжил Барсуков. — По пункту 4.3 траста принудительный выкуп возможен только при согласии трех четвертей членов совета. На сегодняшний момент подано два голоса за. Голос Киры Львовны Корецкой учтен. Голос Семена Аркадьевича учтен. Не хватает одного.

Он посмотрел на меня.

— Я подаю коллективный иск миноритариев, — сказала я. — Он зарегистрирован в Арбитражном суде Москвы сегодня в десять утра, номер дела А40-198734/2024. По закону о хозяйственных обществах принудительный выкуп долей приостанавливается до решения суда по существу. У меня есть копия определения о принятии иска.

Я достала из саквояжа лист и положила на стол. Барсуков взял его, прочитал и передал Семену. Тот прочитал, поднял глаза на Киру Львовну.

— Это определение не блокирует наше внутреннее голосование, — сказала она спокойно. — Мы можем принять решение о начале процедуры, а суд потом решит, имеем ли мы право.

— Имеете, — сказала я. — Но не в том случае, если нарушен пункт 4.3. По уставу траста принудительный выкуп возможен только при наличии добросовестного предложения независимому оценщику. Ваше предложение датировано вчерашним числом, а оценка — сегодняшним. Это формальное нарушение.

Тишина в комнате стала другой. Барсуков смотрел на меня так, как смотрят на человека, который принес в суд не ту бумагу и сам этого не понял. Я не мигнула.

— У вас есть оригинал оценки? — спросила Кира Львовна.

— У меня есть письмо оценщика с отказом от проведения оценки в срок менее тридцати дней, — ответила я. — Письмо получено сегодня в девять утра. Копия прилагается.

Я положила второй лист. Семен взял его, прочитал и положил обратно. Его улыбка стала тоньше.

— Илья, — сказала Кира Львовна, не поворачиваясь ко мне, — ты понимаешь, что твоя жена втягивает тебя в конфликт с семьей?

— Понимаю, — ответил он. — Я сам попросил доверенность. Я сегодня голосую против оферты.

Кира Львовна посмотрела на него долго, без улыбки. Потом повернулась ко мне.

— Вера Дмитриевна, — сказала она ровно, — вы выиграли час. Не больше. Через неделю оценка будет готова, и мы вернемся.

— Через неделю, — повторила я, — я подам апелляцию на определение суда первой инстанции и встречный иск в Палату по патентным спорам. У меня есть право.

Она кивнула Барсукову, поднялась и вышла из комнаты, не попрощавшись. Семен остался сидеть, допил воду из стакана и вышел следом. Две женщины из совета переглянулись и тоже поднялись. Барсуков закрыл протокол, посмотрел на Илью, на меня и сказал:

— Заседание окончено. Следующее — через неделю, по запросу любой из сторон.

Мы вышли в коридор вдвоем. Я шла впереди, прижимая к себе саквояж с новым протоколом, и чувствовала, как колотится сердце у самого горла. Лифт пришел сразу, в кабине было пусто, и я прислонилась спиной к стене. Илья стоял напротив, смотрел на меня, и я впервые заметила, что у него на виске бьется маленькая жилка.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он не ответил. Только протянул руку и очень осторожно поправил мне сползший бинт на пальце. Его пальцы были холодными от дождя, и я замерла на секунду дольше, чем следовало. Потом отступила и отвернулась к зеркальной стене лифта.

За стеклом кабины Москва горела вечерними окнами, и я впервые подумала, что через неделю мне снова сюда возвращаться.

Я отлепила спину от зеркальной стены лифта и первой вышла в холл «Меркурия». Дождь за стеклянными дверями пошел гуще, и охранник на входе смотрел на меня так, будто я только что выиграла суд, который он проиграл. Может, так и было. Саквояж оттягивал плечо, в нем лежало два новых листа, которые я положила на стол, и протокол, который Барсуков подпишет завтра утром. Если подпишет.

Илья догнал меня у выхода. Он не стал раскрывать зонт, просто встал рядом, и мы секунду молча смотрели, как вода бьет по бетону площади. Я поправила сползший бинт на пальце и почувствовала, как под тканью тянет порез. Заживет. До среды дотерпит.

— Тебя подвезти? — спросил он.

— Нет. Мне в лабораторию, копии протокола отправить Льву Аркадьевичу и Маргарите сегодня.

— Я могу отвезти, — сказал он тихо. — И подождать в машине.

Я посмотрела на него. Он стоял в мокром пиджаке, волосы прилипли ко лбу, и впервые выглядел не наследником чего-то большого, а человеком, которому только что отказали в голосе матери. Я не знала, зачем ему это. Может, чтобы убедиться, что я не сбегу с протоколом в другую сторону.

— Поедем, — сказала я.

Мы сели в его машину, черный «Мерседес» с тонировкой, пахнущий кожей и холодным деревом. Я положила саквояж на заднее сиденье и пристегнулась. Он завел мотор, и мы выехали на Садовое без разговоров. Я смотрела, как стекло запотевает от моего дыхания, и думала, что в эту машину меня посадил мужчина, чью мать я только что обыграла по пунктам.

У светофора на Садовой он вдруг сказал:

— Она тебя ненавидит.

Я не повернула головы.

— Она не знает меня, — ответила я. — Ненавидеть не за что.

— За доверенность.

— За то, что я существую отдельно от тебя, — сказала я. — Это разные вещи.

Он промолчал. Мы проехали два квартала в тишине, потом я достала телефон и набрала Дарью Уварову. Она ответила сразу, голосом, в котором звенел недоплаканный кофе.

— Вера Дмитриевна, у нас письмо из «Коммерсанта».

— Что в письме?

— Запрос на комментарий. У них завтра выходит материал по «Кор-Вите» и личной жизни Ильи Корецкого. Они хотят цитату от «невесты».

Я медленно выдохнула. За окном мелькали мокрые витрины, и я видела в них наше отражение — две фигуры в темном салоне, слишком близко друг к другу для чужих людей.

— Пришли мне запрос на почту, — сказала я. — И пробей, кто подписал письмо от Киры Львовны. У нас остался отказ по пункту 7.2, мне нужна подпись.

— Поняла. А ответ «Коммерсанту»?

— Без комментариев. До суда.

Я повесила трубку и положила телефон в сумку. Илья смотрел прямо перед собой, руки на руле побелели.

— Завтра, — сказал он глухо.

— Что завтра?

— Они опубликуют. Я знаю мать. Она ждала до конца заседания. Если мы проиграли, она выложит все сразу.

Я повернулась к нему. В тусклом свете приборной панели его лицо казалось вырезанным из камня.

— Тогда мы не проиграли, — сказала я. — Мы перенесли.

— Она напишет, что ты охмурила меня ради наследства.

— Пусть пишет. У нас пункт 6.1, двенадцать миллионов фиксированной компенсации. Пусть пишет и платит.

Он коротко рассмеялся, без улыбки. Машина остановилась у лаборатории, дождь стучал по крыше. Я потянулась за саквояжем, но он перехватил мою руку.

— Вера, — сказал он. — Если завтра выйдет материал — не звони мне. Я сам приеду. И мы ответим вместе.

Я убрала руку. Его пальцы задержались на моих на секунду, потом отпустили. Я открыла дверь и вышла в дождь, не оглядываясь. У входа в лабораторию горел свет, и я знала, что там меня ждет Лев Аркадьевич с чайником и Маргарита с протоколом заседания. Это была моя территория. Здесь я была не невестой, а юристом.

Дверь за мной закрылась, и я почувствовала, как бинт на пальце наконец отклеился. Под ним была сухая ранка, почти затянувшаяся. Я перетянула палец свежим пластырем из сумки и пошла к кабинету.

За окном «Мерседес» все еще стоял напротив подъезда, и я не смотрела на него, пока не села за стол. Только тогда я позволила себе закрыть глаза и сосчитать до десяти. Утром «Коммерсантъ» напечатает заголовок. Я знала, что он будет именно таким. И я знала, что впервые за долгое время я боюсь не суда, а чужих слов.

Глава 5. Ужин с советом

Дверь в квартиру на Патриарших я нашла с утра. Закрытый замок, латунная пластинка с инициалами прежнего жильца, и вмятина у нижнего косяка, которую управляющая компания обещала заменить еще в марте. Илья уехал к нотариусу. В кармане пальто у меня лежал его ключ, второй, дубликат, который он выложил мне на ладонь вчера без слов, и от него же несло чужой кофейной гущей и кожей перчаток. Я вставила ключ, провернула. Замок не поддался. Ключ вошел в скважину, но дальше стоял как влитой. Я вынула, посмотрела: на бородке свежая царапина, будто кто-то ковырял. Замок был заменен.

В прихожую я входила своим ключом, потому что вторая квартира по документам значилась за мной с понедельника. Но вчера вечером Илья попросил разрешения заехать за пиджаком, и управдома сменили без моего уведомления. Смена замка без уведомления второго жильца - это пункт 3.4 договора управления, я помнила его наизусть. В кармане лежал конверт без обратного адреса, который курьер оставил в лаборатории, когда я была у нотариуса. Внутри - копия акта приема-передачи ключей от 14 октября, подпись управдома Антонова, и приписка рукой Барсукова: «по поручению бенефициара». Я выложила конверт на тумбочку, сняла сапоги и пошла к двери второй спальни. Та открылась. Внутри было пусто: матрас, новый, в заводской пленке, шторы, занавески на окнах, и на подоконнике - чужой горшок с засохшей геранью. Запах стоял такой, будто здесь ночевали две недели назад и плохо проветрили.

Записку я нашла не сразу. Она лежала под матрасом, придавленная пленкой, узкий белый прямоугольник без конверта, сложенный вчетверо. Почерк был незнакомый, мелкий, с наклоном влево. «Лидия Корецкая просит Вас, Вера Дмитриевна, принять к сведению, что пользование второй спальней по адресу Б. Палешановский, 12 не предполагает хранения корреспонденции и материалов трастового характера. С уважением, личный помощник А. Калинина». Я перечитала дважды. Записка не содержала угрозы и не содержала прямого приказа. Но в ней было слово «просит», написанное как требование, и фамилия помощницы, которую я прежде не встречала в документах траста. Это была не инструкция. Это был сигнал: в квартире бывают чужие люди, которые оставляют записки и ждут, что я их прочту.

Я спрятала записку в саквояж, между копией доверенности Ильи и письмом оценщика. Убрала матрас к стене, протерла подоконник мокрой тряпкой, забытой кем-то из ремонтной бригады. Герань вынесла в коридор и поставила на пол у лифта, рядом с чужим велосипедом. Закрыла дверь на ключ, прошла в свою спальню, отодвинула тюль. За стеной, в комнате Ильи, кто-то негромко кашлянул. Не он. Женский голос сказал «кофе». Потом - шаги, удаляющиеся к кухне. Потом - тишина, в которой слышно, как вода льется в кофейную машину. Я задернула штору и села на край кровати. Утром нужно было звонить Зинаиде Петровне.

Я позвонила в восемь тридцать. Трубку взяла дочь Зинаиды Петровны, Наташа. Голос у нее был сиплый, с ночной хрипотцой, и говорила она так, будто у нее за спиной стоял кто-то, кого она боялась. Зинаида Петровна мужа вчера отвезли в кардиологию на Пироговке, второй инфаркт за полгода, и она впервые за двадцать лет не выходит из дома. Наташа сказала: мама просила передать, что никаких документов она подписывать не будет, пока муж в реанимации. Я записала, поблагодарила, не стала настаивать. Положила трубку. Набрала Ольгу Дмитриевну. Там ответил автоответчик, и голос дочери Ольги Дмитриевны, младшей медсестры из поликлиники на Полянке, записанный заранее, сказал: «по вопросам трудовой деятельности и личных обращений к Ольге Дмитриевне просим обращаться письменно». Я набрала Нину Павловну. Там взяли сразу. Нина Павловна сказала коротко: «Ольга Дмитриевна просила передать, что подпишет в понедельник, как договорились, но передачу документов нужно согласовать с ее дочерью, потому что дочь теперь оформляет доверенность на представление интересов матери».

Я закрыла блокнот. Один миноритарий в реанимации у мужа. Вторая в больнице с давлением. Третья согласилась, но через дочь. Двадцать дней до срока подачи коллективного иска, три подписи, одна нотариальная доверенность от каждой. Ни одна из подписей не лежит в моем саквояже.

Из кухни снова донесся женский голос, уже ближе, в районе коридора, и я услышала, как открылась дверь спальни Ильи, и запах кофе сменился запахом его одеколона, горьковатого, с нотами кедра. Дверь закрылась. Щелкнул замок. В квартире стало тихо, и в этой тишине я почувствовала, как в кармане пальто у меня лежит ключ, который больше не подходит к его двери.

Я сидела на краю чужой кровати и слушала, как за стеной наливают кофе в чашку, которая мне не принадлежала. Потом звук оборвался, и наступила та особенная утренняя тишина, в которой слышно, как по трубе гудит вода у соседей сверху и как где-то этажом ниже звонит домофон. Я встала, подошла к тумбочке у двери, достала из саквояжа блокнот и положила его рядом с конвертом без обратного адреса. Список дел на сегодня я начала писать еще вчера вечером, но вторая строка в нем осталась пустой, потому что вчера вечером мне позвонила Маргарита Лесникова и сказала голосом, каким врачи говорят родственникам в приемном покое: «Вера Дмитриевна, у Льва Аркадьевича ночью стало плохо, я вызвала скорую, его везут в Боткинскую, я еду с ним». Я записала тогда только три слова: «Боткинская. Левина».

Теперь я дописала: «Позвонить Маргарите до десяти. Узнать диагноз. Если инфаркт — отложить подпись протокола по международной лицензии в ЕАПВ. Если инсульт — отложить все». Подчеркнула «все» дважды. Дальше шли миноритарии, и каждый телефонный номер я обвела кружком, чтобы не перепутать с бытовыми делами, которых в этом блокноте быть не должно. Зинаида Петровна — круг, Ольга Дмитриевна — круг, Нина Павловна — круг. Рядом с каждым я поставила дату последнего контакта: пятнадцатое октября, шестнадцатое, пятнадцатое. Три человека, восемнадцать процентов акций, двадцать дней до истечения срока подачи коллективного иска, и одна нотариальная доверенность от каждой, которую я обязана получить лично, потому что курьерскую доставку документов по доверенности трастовый управляющий Тимофей Барсуков оспорит как ненадлежащий способ вручения, и будет прав.

Из кухни потянуло кофе и подгоревшим тостом. Я посмотрела на часы — без четверти девять. По регламенту, который я сама себе написала в первый день после регистрации брака, я не должна была появляться на кухне раньше девяти, и Илья не должен был появляться в моей половине квартиры без стука. Регламент висел на холодильнике, под магнитом в виде елки, который я привезла из Марьиной Рощи. Я вышла в коридор, заперла свою дверь на два оборота и пошла к нему.

Он сидел за столом в темно-синей рубашке с закатанными рукавами и читал что-то на планшете, рядом стояла чашка и блюдце с одиноким тостом. Женского голоса в квартире больше не было — видимо, домработница, которая приходит по четвергам, уже ушла через черный ход. Я остановилась в дверном проеме. Он поднял глаза, отложил планшет.

— Доброе утро. У тебя перевязан палец.

Я посмотрела на свою правую руку. Бинт, который я наложила вчера вечером на ожог от крышки мультиварки, сполз и теперь держался на одном узле. Я перехватила его левой рукой, подтянула.

— Ожог. Не страшно.

— У тебя в аптечке нет пластыря. Я посмотрел.

Я не стала отвечать, что пластырь есть в ящике у раковины, потому что это была бы ложь, а он все равно уже посмотрел. Я прошла к столу, налила себе кофе из его машины — большую чашку, черный, без сахара, как привыкла за три дня в этой кухне. Стоя спиной к нему, я сказала:

— Мне нужно в Боткинскую. Лев Аркадьевич в реанимации.

Он не спросил зачем. Сказал:

— Я отвезу. У меня машина внизу, ты все равно не вызвала такси.

Я обернулась. Он смотрел на меня тем взглядом, от которого у меня каждый раз сжималось что-то в солнечном сплетении: спокойно, без нажима, но с такой очевидной готовностью помочь, что отказ казался бы не упрямством, а неблагодарностью. Я подумала о пробке на Садовом, о том, что на своей машине я буду через сорок минут, а на его — через двадцать пять. О том, что в кармане у меня лежит его ключ от этой квартиры, который уже не подходит к замку, и это означает, что мне придется идти к управдому Антонову и выяснять, на каком основании сменили личинку без моего уведомления. О том, что если я сяду к нему в машину, мы будем в замкнутом пространстве тридцать минут, и я не знаю, о чем мы будем говорить, а он, скорее всего, будет молчать, и от этого молчания мне будет хуже, чем от любого вопроса.

— Хорошо, — сказала я. — Только не в подземный паркинг. Я хочу выйти через двор.

Он встал, забрал свою чашку, вылил остатки кофе в раковину, ополоснул. Я заметила, что он это делает тщательно, будто выполняя пункт несуществующего регламента. Мы вышли вместе. У лифта я увидела герань, которую вчера оставила на полу, — горшок был сдвинут, земля в нем сырая, значит, кто-то из соседей ее полил.

В машине я села на переднее сиденье, потому что на заднем в этой машине ездят либо с водителем, либо с теми, кому не доверяют, а я пока не знала, к какой категории себя отнести. Он завел мотор, выехал на Малую Бронную. Молчал. Я тоже молчала. Через семь минут он сказал:

— Вчера вечером приходила Калинина. Помощница мамы. Оставила в квартире записку. Я прочитал.

Я не ответила. Смотрела, как за окном проплывает Патриарший, и думала о том, что если он прочитал записку, то знает, что меня выселяют из второй спальни под предлогом «хранения корреспонденции трастового характера», и это означает, что он либо встанет на сторону матери, либо промолчит, и в обоих случаях я останусь с задачей, которую мне придется решать самой.

— Ты не обязана была это находить, — сказал он. — Я попрошу Антонова вернуть личинку.

Я посмотрела на него. Профиль, скула, линия челюсти, тень от ресниц на щеке. Я сказала:

— Не проси. Я сама напишу претензию. Это мой договор, мой замок, мой почерк.

Он кивнул. Мы подъехали к Боткинской. Он остановился у третьего подъезда, там, где обычно останавливаются скорые.

— Я подожду, — сказал он.

— Не надо. Я не знаю, сколько буду.

— Я подожду.

Я вышла, не оглядываясь. У входа в приемное отделение пахло хлоркой и холодным осенним воздухом. В кармане у меня лежал блокнот с тремя обведенными кружком номерами телефонов, ключ от чужой квартиры, который ни к чему не подходил, и его визитка, которую я нашла в ящике тумбочки утром, с от руки написанным номером личного телефона. Я подумала, что если бы он не написал этот номер, я бы звонила ему через секретаря, и это заняло бы лишние двадцать минут, которых у меня не было.

В приемном покое Маргарита Лесникова сидела на пластиковом стуле под лампой дневного света и пила воду из одноразового стаканчика. Увидела меня, встала, одернула халат.

— Инфаркт. Состояние средней тяжести. В кардиореанимации, к нему пока никого не пускают.

Я села рядом с ней, положила блокнот на колени, открыла на нужной странице.

— Маргарита Леонидовна, мне нужна одна вещь от вас. Не как юристу. Как ученому. Научный протокол по международной лицензии в ЕАПВ, срок истекает двадцать восьмое декабря. Если Лев Аркадьевич подпишет его сегодня-завтра, мы успеваем подать заявку. Если нет — лицензия сгорает, и патент П-447/24 остается без международной защиты. Это означает, что любая лаборатория в Евросоюзе сможет воспроизвести метод без нашего согласия. Вы это понимаете лучше меня.

Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке, потом сказала:

— Он в кардиореанимации. Вера Дмитриевна, я не могу его сейчас спрашивать.

Я кивнула. Закрыла блокнот. Положила руку ей на плечо. Ладонь у меня была холодная, от нее шел запах его кофе.

— Я не прошу сейчас. Я прошу — когда его переведут из реанимации в палату, сообщите мне. Я приеду с документами. Я подожду столько, сколько нужно. Но мне нужно знать, что вы на моей стороне.

Маргарита кивнула. Я встала, пошла к выходу. У дверей приемного покоя остановилась, достала телефон и набрала Нину Павловну.

— Нина Павловна, это Вера. Звоню узнать, дочь Ольги Дмитриевны вышла на связь.

— Вера, дочь Ольги Дмитриевны вчера вечером написала мне в WhatsApp. Цитирую: «Нина Павловна, прошу принять к сведению, что моя мама Ольга Дмитриевна находится под давлением со стороны неустановленных лиц и я как законный представитель по доверенности запрещаю любые контакты с ней по вопросам, не связанным с лечением». Я ответила, что мы не нарушаем закон. Она не ответила.

Я записала слово в слово. Поблагодарила. Вышла на улицу. У подъезда стояла его машина, и в ней сидел он, и на переднем сиденье лежал мой саквояж, который я забыла в квартире. Он привез его, пока я была внутри. Я села, положила саквояж на колени, открыла, проверила — конверт без обратного адреса на месте, доверенность от Ильи на месте, копия акта приема-передачи ключей с припиской Барсукова на месте, блокнот с тремя кружками на месте.