Александр Чуварлев
Свободный день

Дело 3

Звонок будильника прозвенел ровно в семь утра, но мальчик не открыл глаза. Он лежал под одеялом, свернувшись калачиком, и слушал, как за стеной гремит посудой мама, как папа шаркает тапками по коридору, как за окном чирикают воробьи, предвкушая новый день. Всё шло по привычному сценарию: скоро мама войдёт, сдёрнет одеяло и скажет своим бодрым, немного уставшим голосом: «Вставай, соня, в школу опоздаешь. Завтрак на столе». И он будет вставать, натягивать форму, клевать носом над тарелкой с противной овсянкой, которую мама называет «полезной», а он — «гадостью». Потом школа, уроки, контрольная по математике, на которой он опять получит тройку, и скучный обед из того самого рагу, которое он ненавидит всеми фибрами души.

Но сегодня он решил: всё будет иначе.

Ещё вчера, лёжа в кровати, он придумал план. Идеальный, как ему казалось, план. Он начнёт кашлять. Громко, надрывно, так, чтобы мама подошла и потрогала лоб. А потом он скажет, что у него болит голова и кружится живот. Главное — сделать страдальческое лицо, и мама сдастся. Она всегда сдаётся, когда он бледнеет и говорит, что его тошнит. Потому что мама боится, что он подхватил в школе очередную заразу.

Он кашлянул для пробы — тихо, в подушку. Получилось естественно. Потом ещё раз, погромче. И ещё. Он даже добавил немного хрипотцы, как у дедушки Степана, когда тот курит на крыльце.

Шаги за дверью стихли. Мама, видимо, остановилась. Потом дверь приоткрылась, и её голос — мягкий, заботливый — раздался прямо над ухом:

— Кирюша, ты что, кашляешь?

Он приоткрыл один глаз и сделал самое жалкое выражение лица, на которое был способен.

— Мам, у меня горло болит… и голова… — он даже не соврал про голову — она действительно слегка кружилась от волнения. — Можно я сегодня не пойду в школу? Я, наверное, простудился.

Мама приложила ладонь к его лбу. Её рука была прохладной, пахла стиральным порошком и уютом. Она нахмурилась, но не слишком сурово.

— Температуры нет. Может, всё-таки… — начала она, но Кирюша так жалобно застонал, что она сдалась.

— Ладно, оставайся. Но только сегодня. И никакого компьютера, понял? Лежи, пей тёплый чай с мёдом, и если станет хуже — звони мне на работу. В холодильнике суп, разогреешь в микроволновке.

Он чуть не закричал от радости, но сдержался и лишь кивнул, пряча улыбку в подушку. Мама вздохнула, погладила его по голове, поправила одеяло и вышла. Через десять минут он услышал, как хлопнула входная дверь, и заскрежетал замок — папа ушёл на работу. Ещё через пять минут — тишина. Глубокая, звонкая, такая, какая бывает только в пустой квартире, когда все часы вдруг начинают тикать громче, а холодильник жужжит, как большой шмель.

Он подождал ещё минуту для верности, потом сбросил одеяло и вскочил на ноги. Голова больше не кружилась, горло не болело, а внутри всё пело от предвкушения. Он был один. Целый день! Никакой школы, никакой контрольной, никакого дурацкого рагу, которое мама запихивает в него каждую среду. Сегодня он будет делать только то, что хочет.

Он прошлёпал босыми ногами на кухню, открыл холодильник и с торжеством достал пачку печенья, банку сгущёнки и шоколадный батончик, который мама прятала на верхней полке «для гостей». Он налил себе большую кружку чая, положил три ложки сахара и, не завтракая, побежал в комнату.

Там его ждал компьютер. Старый, но верный — с гудящим системным блоком и монитором, который иногда мигал, если слишком долго играть. Он включил его, и знакомый звук загрузки Windows разлился по комнате, как музыка свободы. Пока экран загружался, он успел засунуть в рот полбатончика, обмакнув его в сгущёнку, и довольно зажмурился. Вкус детства, вкус запретного плода.