Рован Вэнс
Дверь Изнанки

От автора

Эта книга — художественное произведение в жанре тёмного городского фэнтези и нуара. Главные герои и всё, что с ними происходит, вымышлены. Отдельные исторические лица, места, события и предметы эпохи упомянуты для достоверности, но их поступки, слова и мотивы в этой книге придуманы автором и не претендуют на документальность. Чикаго 1923 года здесь живой, но не музейный.

Действие разворачивается в криминальной среде эпохи сухого закона. Герои нарушают закон, курят, употребляют алкоголь и опиаты, применяют насилие и говорят на языке своего времени и своего круга, включая грубую брань и предрассудки, неприемлемые сегодня. Всё это показано как часть их мира и как то, что этих людей разрушает. Ни автор, ни книга не оправдывают и не пропагандируют ничего из перечисленного.

Возрастное ограничение 18+. Книга содержит нецензурную лексику, сцены насилия, изображение зависимости, а также сцены курения и употребления алкоголя. Если эти темы для вас тяжелы, пожалуйста, выберите другую историю. Я не обижусь.

Пролог

Чикаго, 1923. Ночь. Район Нижнего Вест-Сайда.

Я бежала.

Каблуки стучали по мостовой Морган-стрит, мешая нормально разогнаться, но сбрасывать туфли было нельзя. Не хватало напороться на битое стекло или поскользнуться на вонючей луже. Мимо в сточную канаву прошмыгнула крыса, из разбитой бутылки у входа в подпольный бар несло паленым джином. Легкие горели, в боку кололо, сердце билось в горле. Казалось, еще сто ярдов такого забега, и я выплюну его в очередную лужу. Я летела вперед, прижимая к груди сверток, и молилась всем богам, чтобы ноги не подвели.

Сзади — топот. Много. Трое, может, четверо. Свистки, мат на итальянском, выстрел в воздух. Пуля чиркнула о кирпич где-то над головой, осыпав пылью плечи. Едкий пот заливает глаза, смешивается с кровью из разбитой губы. Когда успела приложиться?

Я свернула в узкий проезд между Форкер-стрит и Тейлор, едва не вписавшись в стену. В лицо ударил запах гнили и мочи, смешанный с серной гарью из подвала. Из темноты донеслось пьяное бормотание — кто-то спал в подворотне, укрывшись вчерашней Chicago Tribune.

Дальше. Только дальше.

Вылетела на Халстед-стрит. Справа — ресторан «Золотой наперсток», из открытых дверей хлещет фокстрот, смех, звон посуды. У входа женщина в боа и мужчина в котелке о чем-то спорят.

— …говорю тебе, этот саксофонист вчера…

— …чтоб я еще раз пошла в этот…

Их голоса оборвались, когда я пронеслась мимо, вдохнув запах сигарет и жженого сахара. Мужчина что-то крикнул вслед, но прохладный ветер с озера Мичиган унес слова.

Снова поворот. В темную щель Десплейнс-стрит.

Тупик.

Твою мать.

Глухая кирпичная стена в десяти футах. Ни дверей, ни проходов. Ржавая пожарная лестница, но слишком высоко, не допрыгнуть. От мусорных баков несет так, что желудок подпрыгнул к горлу.

Я развернулась, но из переулка уже вылетели двое. Третьего не было видно, но свистки все ближе. Полицейские? Или его люди? Или те и другие?

— Стоять! — заорали по-английски. Полиция.

Где они были пять минут назад?

Пьяница, отливающий у стены, обернулся, икнул и попытался что-то сказать, но я уже не слушала. Рванула обратно, и тут грохнул второй выстрел. Пуля выбила искру из гранитной брусчатки в трех футах, обдав каменной крошкой лодыжки.

Назад.

Обратно мимо «Золотого наперстка», теперь в другую сторону. Фокстрот сменился чем-то джазовым. Кинг Оливер? Из дверей вывалились трое в смокингах, девушка в блестящем платье громко хохотала. Я врезалась в них плечом, кого-то толкнула, услышала мат, извинения.

— Кумари, ахтунг! — крикнул кто-то с акцентом.

Влетела в следующий пролет, перепрыгнула через мусорный бак, чуть не упала, удержалась, вцепившись в стену. Ладони заскользили по потекам на кирпиче. Чуть не вписалась лицом. Ноготь на указательном сломался под корень. Зараза, больно!

Сзади — топот тяжелых сапог. Полицейские свистки теперь выли со всех сторон, будто весь город поднялся на уши.

— Дернешься, и я стреляю!

Глава 1. Дым над Джефферсон-стрит

Чикаго, 1923. Спикизи «Белые ручки». За прачечной на Джефферсон. Двумя днями ранее.

В «Белых ручках» было накурено так, что посетители за дальними столиками превращались в расплывчатые силуэты. Дым висел слоями: под потолком стелился сизый сигарный фронт, пониже — желтоватая взвесь дешевых папирос, а между столиками все это смешивалось с потом, тяжелыми духами и пролитым джином. За стеной, в прачечной, натужно бухали паровые катки, и эта вибрация отдавалась в подошвах, сливаясь с джазом.

Оркестр негров на маленькой эстраде наяривал что-то быстрое. Пианино заливалось так, что казалось, клавиши вот-вот вылетят в зал. Трубач терзал сурдину, и звук выходил то хриплый, как лай старого пса, то тонкий, доходящий до бабьей истерики. Барабанщик шуршал щетками по малому — чш-чш-чш, чш-чш-чш — и под этот ритм дюжина флэпперш на танцполе трясла перьями и ногами. Бисер на их платьях мерцал в полумраке, как чешуя дохлой рыбы. Чарльстон. Что же еще.

Я сидела у стены, прижавшись спиной к дубовым панелям. Отсюда было видно и парадный вход, и черную лестницу к люкам. Привычка. Янина напротив перебирала какие-то бумаги, хотя какой там, при свете единственной лампочки под красным абажуром цифр все равно не разобрать. Она просто делала вид, что занята делом, чтобы к ней не приставали.

Настоящая милашка. Пшеничные локоны, детские щечки и теплые карие глаза — такими только на рождественских открытках торговать. Ей было двадцать два, а выглядела на семнадцать, пока не начинала считать. А считала Янина так, что мать родную бы продала и сдачу посчитала. Не повезло ей родиться полькой в этом городе. В Чикаго такие мозги либо возносят тебя к боссам в Лупе, либо заставляют бежать по переулкам от пули в затылок.

Поляков в Чикаго не любят. Слишком много их понаехало, слишком громко лают на своем наречии, слишком дешево продают свои спины на бойнях Юнион Сток-Ярдс. Чикаго — город великих возможностей, если в твоем имени нет лишних согласных.

Но Янину взяли. Три года назад Чезаре притащил ее в контору, ткнул пальцем в сторону старого счетовода и бросил короткое: «Проверь». Старик мурыжил ее неделю. А потом выдал: «Она гений». С тех пор она сидела в своем углу, обложившись гроссбухами, и ее не трогали. Даже итальянцы, эти цепные псы с Тейлор-стрит, уважали то, что приносит чистую прибыль.

— …и вот этот индюк мне выдает: «Я-то думал, ты умеешь танцевать», — тянула Янина, помешивая соломинкой лед в стакане. — А я ему: «Я-то думала ты умеешь помалкивать. И покупать выпивку».

Я хмыкнула, прихлебывая джин. Роберто, наш бармен, гнал его из какого-то адского варева, но на вкус оно шло мягко, как воскресный лимонад. А потом — бац! — и ты уже всерьез доказываешь стене, что она неровно положена. Лучший «ванный джин» в западной части города, клянусь. И плевать, что у Роберто руки забиты синими наколками по самые локти, а сам он должен был гнить за решеткой еще пять лет. В этом подвале он был богом и алхимиком.

— И что он? — спросила я, наблюдая за игрой света на ее волосах.

— А ничего. Скис. Ушел к той рыжей курве из «Голубой устрицы».

— Мудак.

— Мудак, — легко согласилась Янина. — Но у него были чертовски симпатичные усики.

Тут к нашему столику подплыл Марко. Щуплый, вертлявый, с вечно бегающими глазами и улыбкой, от которой зудели кулаки, но до дела почему-то не доходило. Семнадцать лет, а гонору, будто он правая рука самого Торрио. Пару дней назад Чезаре доверил ему перегнать грузовик с джином на юг, к тем грекам, что держат казино на Двадцать второй. Теперь Марко ходил гоголем, словно лично затыкал дыры в бюджете Иллинойса.

— Привет, Снежинка, — выдал он, бесцеремонно падая на свободный стул.

Он вытянул мою недокуренную папиросу из пепельницы, глубоко затянулся и выпустил дым в потолок с видом пресыщенного жизнью лорда.

— Как жизнь за полярным кругом? — нагло подмигнул малец.

— Не зови меня так, Марко, — я приложилась к стакану, гася желание съездить ему по морде. — В глаз дам.

Марко обиженно засопел. У него даже сопеть получалось нахально.

— Да ладно, мистер Моретти же зовет.

— Мистер Моретти меня так зовет исключительно потому, что он мистер Моретти. Попытка дать ему в глаз станет последним, что я сделаю в этой жизни. А ты — просто мелкий клоп.

— Тесс, ты такая грубиянка, — Марко приложил руку к сердцу, изображая умирающего от любви. — А все равно украла мое сердце. Профессионал!

Янина прыснула в бокал. Содовая полезла носом, она закашлялась, замахала руками, и это выглядело так по-детски нелепо, что я не выдержала. Уголки губ сами поползли вверх. Черт с ним, с этим мелким выскочкой.

— Сгинь уже, Казанова, — выдохнула я. — Скажи Роберто, пусть повторит. И плесни себе лимонада, раз уж приземлился за наш стол.

Марко вскочил, отдал честь двумя пальцами — жест, подсмотренный в дешевых киношках, — и исчез в табачном мареве, лавируя между столиками с грацией уличного карманника.

Янина вытерла выступившие слезы.

— Господи, Тесс… С ним как в цирке.

Я почувствовала легкое касание по плечу. Даже не оборачиваясь, знала: это Родриго.

Младший брат Чезаре, его правая рука. Многие называли его тенью, «чистильщиком» или просто человеком, который заставляет проблемы испаряться вместе с людьми. Но я знала другое. Родриго был славным малым...насколько это вообще возможно для того, кто носит под левой подмышкой заряженный «Кольт». Немногословный (редкая аномалия для макаронника), исполнительный. Спокойный, как удав. С такими либо в разведку, либо в гроб, и он явно выбирал первое. Этого высокого, ладно скроенного типа было за что уважать: он никогда не обнажал зубов без команды.

— Он хочет тебя видеть, — негромко сказал мне на ухо мягкий баритон.

Голос у него был чертовски приятный, обволакивающий, как старый бурбон. С Чезаре они звучали почти одинаково, фамильная порода, но если у старшего в голосе порой проскальзывало брезгливое превосходство, то Родриго умел шептать так, что по коже бежали мурашки. И вечная эта его полуулыбочка, за которой никогда не угадаешь: то ли он тебя любит, то ли прикидывает, куда закопает.

Я кивнула Янине, давая понять, что посиделки окончены. На Марко бросила короткий предупреждающий взгляд. Тот как раз возвращался к нашему столику с двумя стаканами. Увидел Родриго, и его ухмылка сползла с лица. Даже этот наглый щенок знал, когда стоит прикусить язык.

— Не будем заставлять ждать старшего Моретти, — сказала я, оправляя платье. — Красавчик этого не любит.

Мы прошли мимо барной стойки. Роберто поднял глаза от стакана, который протирал, коротко кивнул. Я кивнула в ответ. Крест на его ладони подпрыгивал в такт движениям, словно благословляя каждый глоток паленого виски, который он разливал в этой дыре.

***

Я вошла в святую святых, и тяжелая дубовая дверь отсекла визг джаза, оставив его где-то в другом измерении.

Кабинет встретил коктейлем из запахов: старая бумага, горьковатый дровяной дым и тонкий шлейф крепкого алкоголя. В камине потрескивали поленья, выплевывая искры и бросая на стены длинные, ломаные тени.

Здесь ничего не менялось добрых двадцать лет, еще с тех пор, как за монументальным столом восседал старик Моретти. Темное дерево, тяжелые пыльные портьеры и ровные ряды книжных шкафов. Кожаные корешки фолиантов поблескивали золотом, но я знала: их никто никогда не открывал, они служили лишь декорацией для сделок, которые не любят свидетелей. С портрета над камином суровый старик буравил меня взглядом, полным презрения. Я платила ему той же монетой. Не знаю, была ли обстановка по вкусу Чезаре, но после похорон отца он ничего не менял.

Сам Чезаре вальяжно растекся в кожаном кресле у камина. Огонь высвечивал его точеный профиль, играл на перстне с печаткой, делал глубже тени под скулами. Красивый сукин сын. И знал это.

— Мистер Моретти, — коротко бросила я, застыв у порога.

Чезаре усмехнулся. Он перевел на меня взгляд с ленивой грацией сытого хищника, что смотрит на зашедшую в клетку косулю. Темные глаза блеснули в отсветах пламени.

— К чему официоз, Снежинка? Мы здесь одни.

Я покосилась на Родриго. Тот замер у двери, сложив руки на груди, и даже бровью не повел.

— Не притворяйся, — фыркнула я и без приглашения плюхнулась в соседнее кресло. — Ты бываешь милым только после третьей порции бурбона. И если я не накосячу.

Чезаре едва заметно хмыкнул, но за наглость не осадил. Родриго, возникнув из тени, протянул и мне стакан. Я отказываться не стала. Не каждый день Моретти угощают пойлом такого качества, которое не выедает слизистую вместе с грехами. Кожа кресла глухо скрипнула под моим весом, я откинулась на спинку, вдыхая аромат выдержанного дуба и ванили. Видать, работенка предстояла такая, что без анестезии не обойтись.

— Верно, — наконец отозвался Чезаре, салютуя мне стаканом. — Но ты не косячишь.

Граненый хрусталь поймал всполох огня, и светлый блик скользнул по его лицу, высветив тонкий, белесый шрам над левой бровью. В «Белых ручках» шептались, что это последний подарок отца. Прощальный урок перед тем, как старик отправился кормить червей на кладбище Маунт-Кармел. Упокой Господь его душу, если, конечно, у Моретти-старшего она вообще имелась в наличии.

— Сомневаюсь, что ты выдернул меня из зала, чтобы разделить бокальчик перед сном, — отрезала я, возвращая его с небес на землю.

Чезаре отставил стакан и подался вперед, сокращая дистанцию. Прищурился, вглядываясь мне в лицо, и его глаза заблестели темным золотом.

— Знаешь, Тесс, ты мне нравишься. Голова работает. И глотка бульдожья, — он повел рукой, очерчивая мой силуэт словно скульптор. — Но изящества… никакого. Чуть мягкости, и мы бы с тобой этот город вдвоем держали.

Я промолчала, лишь крепче сжала стакан. Этот Моретти был тем еще самовлюбленным типом: если не мог повесить лицо прекрасного себя на каждой стене, то пытался переделать под свой вкус окружающих. Я делала свою работу, и его эстетические страдания по поводу моего «изящества» волновали меня меньше, чем цена на уголь в порту.

— Ближе к делу, Чезаре, — холодно поторопила я.

— Нужно кое-что достать, — резко сбросил он маску обольстителя.

Я вопросительно выгнула бровь, не спеша задавать вопросы. Пусть сам выкладывает карты.

— Платок. Черный шелковый платок с вышивкой.

— Ты это серьезно? Ради тряпки ты устроил этот спектакль? У тебя под боком Сара, пошли ее в «Маршалл Филдс» в центре, там этого добра навалом. Я-то тебе зачем?

Чезаре громко расхохотался. Родриго за моей спиной не шелохнулся, но я готова была поклясться, что он тоже улыбнулся краешком губ.

— За кого ты меня принимаешь, Снежинка? Это тебе не тряпка из корзины с уценкой. Коллекционный раритет. Вещь с историей. Принадлежала одной… большой знаменитости. Знающие люди отвалят за это кучу зеленых.

— Бред, — отрезала я, не поддаваясь на его театральный тон. — Кто в здравом уме выложит целое состояние за кусок шелка?

— О, ты даже не представляешь, на что готовы пойти люди, одержимые прошлым.

— И что за знаменитость?

Чезаре небрежно махнул рукой. Золотой перстень на мизинце поймал отблеск огня, вызывающе ярко сверкнув на фоне безупречного синего сукна его костюма в тонкую меловую полоску.

— Какая-то старая французская фамилия. Де Ланкрэ? ДАнкрэ? — он поморщился. — Черт, не помню. Да и какая разница? Главное не имя на ярлыке, а то, сколько нулей готов вписать в чек заказчик.

Я помолчала, переваривая. Потом спросила то, что волновало меня больше всего:

— Моя доля?

— Пятьсот. Чистыми. Твои.

Я не удержалась и коротко присвистнула. Пятьсот баксов. За такую сумму в Чикаго можно было купить новенький «Форд», обставить квартиру и еще полгода не вспоминать о работе. За пятьсот баксов можно было закрыть глаза и на сомнительных коллекционеров, и на странные приказы, и на проклятый шелк, которым какой-то французский щеголь вытирал пот со лба перед тем, как отправиться на гильотину.

— В чем подвох? — спросила я в лоб.

Чезаре картинно прижал ладонь к груди, изображая оскорбленную невинность.

— Почему сразу «подвох»? За кого ты меня принимаешь, Снежинка? Неужели Моретти не может позволить себе минутную щедрость по отношению к своей ледяной королеве?

Я позволила себе дерзость — звонко поставила стакан на инкрустированный столик и пристально посмотрела ему в глаза.

Чезаре выдержал мой взгляд секунд пять. Потом усмехнулся и развел руками.

— Ладно, ладно. Попасть в дом проще на званом вечере. Лишние переменные, все такое. Искомое в сейфе. В спальне хозяина.

— Платок? — я даже не пыталась скрыть скепсис. — В стальном сейфе? В спальне?

— Коллекционеры, — Чезаре пожал плечами с таким видом, будто это слово объясняло любую девиацию человеческой психики.

И, черт возьми, это действительно объясняло. Я встречала таких. Люди, готовые запереть под замок что угодно — от бриллиантов до гнилых зубов какой-нибудь святой, лишь бы это было «уникально».

— Мне нужно приглашение на вечер, — сказала я, уже прикидывая план. — Когда начнется этот балаган?

Чезаре довольно улыбнулся. Нравилось ему, как быстро я схватываю.

— Родриго, передай нашей несравненной мисс вот тот конверт у меня на столе.

Тень за моей спиной пришла в движение. Родриго протянул мне плотный прямоугольник из дорогой бумаги, пахнущий типографской краской. Я сунула его в сумочку, даже не взглянув на адрес. Разберусь позже, в тишине.

— Поняла, — коротко кивнула я и направилась к выходу, чувствуя на спине взгляды обоих братьев.

У самой двери голос Чезаре настиг меня, заставив на секунду замереть:

— Тебя ждет подарок, Снежинка. В твоей комнате. Настоятельно советую им воспользоваться. И...тебе ведь не нужно напоминать о правилах?

— Разумеется, — буркнула я, не оборачиваясь, и вышла вон, в спасительный шум и чад «Белых ручек».

Глава 2. Тень на пороге

Утро наступило раньше, чем я была готова его встретить.

Голова гудела так, словно внутри поселился отбойный молоток. Я лежала на кровати, уставившись в серую трещину на потолке, и пыталась вспомнить, сколько все-таки стаканов «лимонада» Роберто я выпила вчера. Сначала было два. Потом Марко притащил еще. Потом Янина предложила отметить ее удачную сделку, и тут я уже сбилась со счета.

Оркестр вчера выдавал такой хот-джаз, что подвал превратился в потную утробу, бьющуюся в конвульсиях синкоп. Пианист вколачивал пальцы в слоновую кость клавиш, словно выбивал долги из последнего бродяги в переулке. Даже для «Белых ручек» это было чересчур.

Я перевернулась на бок и ногой отпихнула коробку, стоявшую на полу у кровати. Крышка отлетела, зашуршав огромным красным бантом. Чезаре.

Показушник.

Я с кряхтением поднялась, прошлепала босыми ногами к рукомойнику и плеснула в лицо ледяной водой. Сон улетел, зато голова еще сильнее разболелась. Зараза, опять бойлер барахлит, а кочегар соизволит протрезветь и подбросить угля только к вечеру.

Поставила перколятор на плиту. Внутри, в ситечке, подпрыгивали крупинки дешевого «Максвелл Хаус». В Чикаго без кофе ты не жилец. Либо ты пьешь этот деготь литрами, чтобы соображать быстрее, чем летит пуля, либо город пережует тебя и выплюнет на бойни вместе с остальными неудачниками.

Я как раз достала кружку, когда в дверь постучали.

Два быстрых удара, пауза, еще один. Родриго.

— Кофе сварила?

— Только что.

Я посторонилась, пропуская его внутрь. Родриго замер на пороге, оглядывая мою каморку в поисках клочка свободного места. Картина была маслом: вчерашнее платье уныло свисало со спинки единственного стула, на постели валялись скомканные простыни, а картонная коробка Чезаре сиротливо валялась в углу. Я незаметно затолкнула ногой кружевные чулки поглубже под кровать.

Бардак у меня был знатный, и гостей я не ждала. Впрочем, даже знай я о визите Родриго заранее, палец об палец бы не ударила. Кореш он мне или кто?

Иногда в его взгляде мелькало нечто такое… сентиментальное. Я видела, что он был не против большего, но я не любила сложности, а младший брат Чезаре Моретти — это не просто сложность, это ходячий ребус с летальным исходом. В итоге такой расклад устраивал обоих: мы могли часами протирать штаны в кабаках, обсуждая только калибр оружия или новые налоги, или вместе сбегать на побережье Мичигана, чтобы просто смотреть на серую воду, не притворяясь теми, кем нас заставлял быть город. Главное — я знала, что ему можно доверять. В Чикаго это валюта подороже золотых слитков.

Я усмехнулась его метаниям и скинула платье со стула. Налила нам по кружке черного варева. Горькая горячая жидкость медленно разгоняла кровь, отвоевывая мой бедный мозг у похмелья. Родриго пил не спеша, грея огромные ладони о щербатую керамику.

— Ты как? — спросил он через пару минут.

— Голова раскалывается, — честно призналась я. — Роберто вчера явно перестарался с рецептурой.

— Я видел, — Родриго улыбнулся одним уголком рта. — Ты еще и с Марко плясала. Выдавала такие крендели, что даже оркестранты сбились с ритма.

— Не, они весь вечер так играли, — я прикрыла глаза ладонью. — Но пляски с Марко я уже не помню. Рано или поздно и этому любителю постарше должно было перепасть. Считай, совершила акт милосердия.

Мы помолчали. Я закурила. Чашка приятно жгла руки, а за окном, на Джефферсон-стрит, город уже вовсю перемалывал новый день. Снизу доносилась сочная ругань лоточников, натужно кашляли моторы, где-то в паре кварталов тоскливо завыла полицейская сирена. Обычное утро в Чикаго.

— Зачем пришел? — я выпустила струю дыма в окно. — Неужели за ночь соскучился, Родриго?

— Спал плохо, — глухо отозвался он. — Не нравится мне это дело с платком, Тесс.

— Твоя чуйка сработала? — спросила я уже без всякой насмешки, туша бычок о край блюдца.

Родриго молча кивнул.

Его «чуйка» была нашей фамильной легендой, если можно так сказать о банде Моретти. Это звериное предчувствие беды не раз вытаскивало наши задницы из передряги. Я до сих пор помню ту заварушку в порту, когда Родриго, не раздумывая, всадил три пули в закрытую дверь. Мы тогда решили, что он спятил от жары, пока не вышибли замок и не нашли за дверью ирландскую крысу с взведенным «Кольтом» в руках. Ему, видите ли, «подумалось», что за деревом стоит смерть.

Если Родриго плохо спал, значит, в особняке Уинтропа меня ждали не только черная икра и веселящая водичка.

— Что именно тебе не нравится? — я подалась вперед, чувствуя, как похмелье окончательно уступает место собранности. — Сейф? Сам Уинтроп? Или то, что Чезаре отправил меня одну?

— Все сразу, — Родриго помрачнел, отодвигая чашку. — И этот банкет…И то, как плавятся твои мозги от джина. — Он легонько ткнул меня указательным пальцем в лоб, я с улыбкой отмахнулась. — Слишком на многом нужно удерживать внимание. Давай прогоним детали.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и развернул на столе.

— Особняк Реджинальда Уинтропа находится в Норт-Сайде. Завтра вечером прием в честь открытия новой железнодорожной ветки до Огайо. Соберется вся городская шваль в чистых сорочках.

Я смотрела на схему, водила пальцем по линиям. Парадный вход, вестибюль, бальный зал, лестница на второй этаж.

— Уинтроп, — продолжал Родриго, — старый баран. Обожает трепаться о своих миллионах и терпеть не может, когда его перебивают. Если хочешь остаться невидимой, веди себя как дорогая антикварная вещь. На таких женщин в этом доме смотрят, но их не замечают.

— Справлюсь. Не впервой.

— Знаю, — он улыбнулся. — Еще момент. У старика пунктик. Каждый вечер, ровно в одиннадцать, он поднимается в свой кабинет, чтобы проверить, все ли на месте. Охрана остается на лестнице. Если проскочишь туда до одиннадцати — платок твой. В общем, я вижу основную сложность в том, чтобы не отсвечивать и обойти охрану.

Я посмотрела в приглашение. Прием начинался в восемь. В распоряжении у меня было целых три часа. Но если что-то пойдет не так...

— Родриго, а если он придет в десять сорок пять?

— Если он поднимется раньше, — Родриго поднял на меня хмурый взгляд, — значит, удача в этот вечер взяла выходной. Но Уинтроп — раб своих привычек. Такие люди строят империи на распорядке дня, Тесс. Для него изменить расписание, все равно что позволить поезду сойти с рельсов.

Он задумчиво постучал пальцем по листу.

— И все же, если дверь откроется до того, как ты выйдешь... Не пытайся оправдываться. В этом доме не верят в заблудившихся гостей. Просто уходи через окно. Там под карнизом старый плющ и кованая решетка террасы. Уинтроп ценит эстетику выше безопасности, и это его вторая ошибка.

— А первая? — не поняла я.

— Плохой вкус, — усмехнулся Родриго.

Он поднялся со стула, разом заполнив собой все пространство моей тесной кухни. Заглянул в ледяной шкаф в поисках чем поживиться и, обнаружив лишь недогрызенное яблоко, с кислой миной вернулся к столу. Поддон под шкафом привычно подтекал, и капли — кап-кап-кап — отбивали ритм, похожий на тиканье часовой бомбы.

— Звучит кисло, — я покачала головой, глядя в кружку. — Я не могу вернуться без платка.

— Можешь. Деньги не стоят твоей жизни.

— Чезаре так не считает.

— Ты его недооцениваешь, — Родриго пристально посмотрел на меня. — Чезаре чтит семью превыше всего. А ты для нас — семья, Тесс. Хоть в твоих жилах и течет холодная норвежская кровь.

Я усмехнулась, но внутри кольнуло. Семья. Три года назад, когда старик Моретти отправился кормить червей на кладбище Маунт-Кармел, Чезаре начал собирать вокруг себя новых людей. И каким-то чертом ему понадобилась я, хотя, что скромничать, работала я неплохо. Он переманил меня из конкурирующей банды ирландцев. Не то чтобы, ему пришлось долго меня уговаривать, я поломалась для виду, но на самом деле была только рада избавиться от этой компашки. Работать на Миков — сомнительное удовольствие: они платили гроши, зато лапали при каждом удобном случае, считая, что раз я норвежка, то должна терпеть их пьяные нежности. Так что вроде как теперь он за меня в ответе.

Повисла тишина, прерываемая лишь предательским урчанием в моем пустом животе. Я смущенно кашлянула.

— Элизабет Хоуп, — махнула я приглашением. — Что за дамочка?

— Единственная наследница «Хоуп Текстайл» из Род-Айленда. Старые деньги, Тесс. Девчонка — затворница, сидит в родовом поместье под присмотром целой армии сиделок и носа на улицу не кажет. Чезаре узнал, что Уинтроп послал ей приглашение из вежливости, чтобы напомнить о себе их юристам. Письмо «потерялось» по дороге, так что теперь ты почетная гостья с Восточного побережья, — отсалютовал мне кружкой Родриго.

— А если эта «текстильная принцесса» вдруг решит выгулять свои миллионы в Чикаго именно завтра? — я прищурилась, проверяя легенду на излом.

— Не решит. Она не встает с кресла-каталки и общается только с призраками предков. Даже если Уинтроп что-то заподозрит, он не станет звонить в Ньюпорт, чтобы уточнить, не случилось ли там чудесного исцеления. Для него ты очередная капризная богачка, которой смертельно скучно в провинции. Просто держи спину прямо и смотри на всех так, будто они задолжали тебе по пятьдесят долларов.

— Ты знаешь что-нибудь еще об Уинтропе? — спросила я после небольшой паузы. — На кой черт ему сдались старые тряпки?

— Не знаю, — Родриго пожал плечами. — Может, потому что деньги сами себя не тратят. А может, потому что ему нравится владеть тем, что другие потеряли.

— Потеряли? — я нахмурилась. — Что ты имеешь в виду?

Родриго помедлил, глядя в окно на серую мглу Джефферсон-стрит.

— Владельцы вещей, которые ты достаешь, обычно исчезают, Тесс. Чезаре тебе не говорил?

Я почувствовала, как по загривку пробежал настоящий мороз, не имеющий отношения к похмелью или ледяному шкафу.

— Не пугай меня, Родриго.

— Я не пугаю. Я хочу, чтобы ты была настороже, — он поднялся и одернул лацканы пиджака. Кофе в кружках так и остался недопитым, подернувшись серой пленкой. — Я подстрахую тебя завтра. Буду ждать у служебного входа в костюме официанта. Если к двенадцати не выйдешь, я зайду сам, и тогда в этом доме станет очень шумно.

Он направился к двери, но у порога задержался.

— Тесс, это не просто бизнес. Чезаре что-то недоговаривает про этот заказ. Я не знаю что, но... будь осторожна с этим платком.

Я недоуменно нахмурилась. Обычно Чезаре работал по одной и той же схеме: либо я выносила активы, которые он потом сбывал перекупщикам на черном рынке, либо к нему заявлялся «заказчик» с толстым кошельком и просьбой раздобыть вещь, которая слишком хорошо лежит. Понятный круговорот краденого в Чикаго.

За те три года, что я работала на Моретти, через мои руки прошло немало чужого добра. Я выуживала из сейфов увесистые фамильные диадемы, карманные часы с монограммами, россыпи безвкусных бирюлек с камнями и без. Однажды по заказу какого-то безумного эстета мне пришлось стащить подлинник голландского натюрморта. Проклятая рама весила добрых сорок пять фунтов. Я чуть ноги не лишилась, когда эта махина выскользнула из затекших рук. Сорок пять фунтов позолоченного дерева, лепнины и пыли, которые нужно было вынести по пожарной лестнице, не издав ни звука. Все это имело свою цену, понятную и осязаемую.

Но этот платок… пять сотен за кусок шелка?

— Тебе не кажется, что пять сотен — это многовато за одну открытую дверцу? — повторил Родриго мои мысли. Его глаза превратились в узкие щели. — Мне это не нравится. Не бойся расстаться с товаром, если припрет.

— Хорошо, — выдохнула я.

Дверь закрылась бесшумно, как и всегда. Родриго ушел, но в комнате все еще висел едва уловимый запах оружейного масла. На столе белела схема особняка, испещренная его пометками. Я залпом допила остывшую жижу, грохнула кружку в раковину и склонилась над картой.

Парадный вход, вестибюль, бальный зал, лестница. Кабинет — на втором этаже, первая дверь направо. Уинтроп поднимается ровно в одиннадцать, как заведенный механизм.

Я свернула лист, спрятала его в ящик стола и начала перебирать инструменты. Три отмычки, чехол, тонкие перчатки из лайковой кожи. Все, как всегда. Ритуал, отточенный до автоматизма.

Но внутри, где-то под ребрами, ворочалась скользкая тревога. Родриго не из тех, кто разбрасывается предупреждениями ради красного словца. И если он просил меня быть осторожной, значит, была причина.

Я посмотрела на коробку. Ярко-красный бант на крышке издевательски топорщился, напоминая пятно крови на снегу.

— Ладно, — сказала я пустой комнате, чувствуя, как упрямство, граничащее с глупостью, берет верх над страхом. — Посмотрим, чья возьмет.

Глава 3. Три фута от смерти

Я вышла из такси за квартал до ворот, как учил Родриго. Норт-Сайд, где располагался особняк Реджинальда Уинтропа, был районом Чикаго, где происхождение не имело значения, если твой банковский счет имел достаточно нулей, чтобы заглушить любые вопросы. Уинтроп сколотил состояние на консервных заводах в годы Великой войны. Он скармливал армии тонны тушенки сомнительного качества, а после перемирия изящно переключился на сталь и железные дороги. Теперь его дом был маяком роскоши и комфорта сливок города.

Три этажа серого камня, чугунные ворота с вензелями и безупречная подъездная аллея, выложенная клинкерной плиткой. Вокруг вылизанные газоны и ни единого куста, за которым можно было бы незаметно спрятаться. Пространство здесь работало на безопасность: ты либо на виду, либо тебя здесь нет.

Я поправила тонкое кружево, чувствуя, как непривычно шелк холодит кожу, и протянула приглашение швейцару.

— Мисс Элизабет Хоуп, — бесстрастно прочитал он, скользнув по мне вежливым взглядом.

Надо отдать должное Чезаре. Платье выглядело дорого, но не вызывающе. Темно-синий шелк не бликовал под светом электрических люстр, а свободный крой не сковывал движения, и, слава богам, никаких пайеток. В этом наряде я превращалась в идеальную тень: дорогую, статусную, но абсолютно незаметную в пестрой толпе гостей. Главное, чтобы Уинтроп не оказался из тех радушных хозяев, что лезут с рукопожатиями к каждой приглашенной даме.

Кого здесь только не было. Воздух, густой от аромата дорогих сигар и французских духов, дрожал от многоголосого гула. У фуршетных столов теснились пузатые промышленники в строгих визитках, чьи лица лоснились от самодовольства. Такие привыкли говорить «нет» и получать «да». Перья в прическах их жен подрагивали в такт сплетням, а платья-чехлы, расшитые стеклярусом, звенели при каждом шаге. Эти мешки с зелеными сосредоточены исключительно на себе. Можно пройти к лестнице с их стороны.

Чуть поодаль, у массивных колонн, сбились в стайки сынки богатых папаш в щегольских смокингах с набриолиненными волосами. Они преувеличенно громко смеялись и плотоядно посматривали на женщин. А вот этим на глаза лучше не попадаться. Лишнее внимание равно лишний свидетель. Среди гостей затесалась даже парочка заезжих джазовых звезд, приглашенных для «экзотики». Впрочем, они стояли особняком, потягивая шампанское, и старательно делали вид, что им плевать на высокомерные взгляды… пока не сунешь такому доллар в передний карман пиджака. Тогда у него просыпается наблюдательность, граничащая с даром ясновидения. Их внимания точно стоит избегать.

Охрана Уинтропа была повсюду, и работали они куда тоньше, чем вышибалы в «Белых ручках». Крепкие парни в ливреях стояли у каждой двери, но их выдавали холодные глаза сканирующие толпу, как прожекторы на границе.

Зеркальный блеск мраморного пола отражал позолоченную лепнину на потолках. В центре зала возвышалось безумное сооружение. Это что фонтан из шампанского? Отлично закроет обзор охране при правильной траектории.

Я перехватила с подноса проплывающего мимо официанта бокал красного, видать из тех же «дозапретных запасов», что и водопад веселящей водички, сделала крошечный, чисто формальный глоток и растворилась в колышущейся толпе.

— Какая прелестная выделка, — раздался скрипучий голос справа.

Пожилая дама, обвешанная изумрудами, впилась взглядом в мой рукав. Она смотрела на ткань с таким хищным интересом, словно была швеей, а не богатой разведенкой.

— Парижский шелк. Последняя модель от Поля Пуаре.

Дама одобрительно прищурилась и унеслась к следующей жертве. Имя великого кутюрье подействовало как пароль. Я едва заметно выдохнула. Слишком много света, бьющего по глазам, слишком много лиц, за которыми нужно следить.

А еще мне нужно было на второй этаж. Я уже собиралась двинуться к лестнице, когда путь мне преградил самоуверенный молодчик в безупречном смокинге, с наглой улыбкой и взглядом, который уже успел ощупать каждую женщину в зале.

— Мисс, — он обольстительно улыбнулся. — Я вас где-то видел?

Я тихонько вздохнула. В голове пронеслось: «Чезаре, ты козел. Снова заставил испытывать мои социальные навыки на прочность».

— Сомневаюсь, — скользнула мимо, стараясь не ускоряться.

— Постойте, — он ловко перехватил меня за локоть. Не грубо, но так, что пришлось остановиться. — Я уверен. Вы бываете в Фол-Ривер?

Фол-Ривер? В голове лихорадочно закрутились сделки, связанные с этим городом. Я где-то засветилась? Была год назад, но это был антикварный склад и ночью. Сомневаюсь, что этот накрахмаленный парниша мог меня там видеть. Значит подкатывает, а для таких я Элизабет Хоуп из Род-Айленда. Я посмотрела на него с высоты «своей» фамильной спеси. Ну… я хотя бы постаралась.

— Я не посещаю подобные места. И не люблю, когда меня трогают.

Я почувствовала, как рука молодого человека дрогнула. С брезгливым выражением лица перевела взгляд на его пальцы, потом на лицо, с которого сползала улыбка ловеласа.

— Прошу прощения, — он отпустил локоть. — Я не хотел...

— Вот и хорошо, — я с облегчением шагнула в сторону и растворилась в толпе, чувствуя спиной его ненужное внимание.

Обогнула фонтан, скользнула мимо двух дам, обсуждавших чей-то развод, и оказалась у лестницы. Охранник стоял в десяти футах, лениво наблюдая за залом. Второй — чуть подальше. Теперь нужно было их отвлечь.

Мой взгляд зацепился за пьяную девицу в вызывающе коротком платье цвета «электрик». Она висла на руке у какого-то холеного типа, похожего на киноактера, и старательно смеялась. Как только челюсть не болит? Идеальный детонатор.

Я сделала вид, что поправляю туфлю, пропуская мимо официанта, и оказалась ровно за ее спиной. Моя рука, скрытая складками платья, метнулась вперед. Короткий, чувствительный щипок за задницу… Бинго!

Дамочка взвизгнула, подпрыгнув на месте.

— Ах ты… ублюдок похотливый! — взвыла она, оборачиваясь к своему спутнику и залепляя звонкую пощечину. — Прямо при всех?! Ты за кого меня принимаешь, за портовую девку?!

Мужчина застыл с открытым ртом, прижимая ладонь к багровеющей щеке, а девица, войдя в раж, обрушила на него поток таких слов, которые явно не преподавали в школах для благородных дам. Официант, вздрогнув, выронил поднос. Грохот разбитых бокалов и визг возмущенной нимфы сработали лучше полицейской сирены.

Оба охранника у лестницы синхронно повернули головы к эпицентру бури. В их глазах вспыхнуло плотоядное любопытство, которое всегда побеждает профессионализм. Пока они гадали, перерастет ли пощечина в полноценный мордобой, я уже была на середине лестничного пролета.

Синий шелк не издал ни звука. Тенью скользнула на второй этаж, нырнув в прохладный полумрак коридора. Первая дверь направо.

Я замерла у нее, прислушиваясь. За спиной, на лестнице, ни звука. Из-за двери — тоже. Только снизу доносится приглушенная музыка и болтовня. Постучала для верности. Тишина.

Осторожно нажала на латунную ручку, скользнула внутрь и бесшумно притворила за собой дверь.

Кабинет тонул в лунном свете. Лучи разливали по паркету молочные пятна, высвечивали баснословно дорогую безвкусицу. Позолоченные ножки кресел, хрустальные подвески люстры, пузатые китайские вазы на консолях — все здесь так орало о деньгах, что становилось неловко за хозяина.

Я быстро огляделась.

Над камином, в массивной раме, нежилась полуголая девица с томным взглядом и одной выставленной грудью. Я скривилась. В прошлом это было модно что ли? Быстро заглянула за раму. Пусто. Надо же, была уверена, что такой, как Уинтроп, спрячет за картиной.

Массивный дубовый стол с резными ножками. Я опустилась на корточки. Никакого сейфа.

Значит, стены.

Я начала простукивать деревянные панели, переходя от одной к другой, вслушиваясь в звук. Костяшки пальцев мерно отбивали ритм по лакированному дереву. Там, где за панелью была кирпичная кладка, отклик шел плотным стуком. Там, где таилась пустота — звук становился более гулким. Как если бы ударили по гитаре. Я переходила от стены к стене, от картины к шкафу, и каждая секунда этого поиска отдавалась в висках. Я здесь уже слишком долго. Там, внизу, женщины в пайетках пили шампанское и сплетничали о чужих мужьях, а я здесь стояла на коленях, прижимаясь ухом к панели, как врач, слушающий больного.

Кирпич. Кирпич. Снова кирпич.

Панель у книжного шкафа отозвалась глуше остальных.

Я затаила дыхание, боясь спугнуть удачу собственным пульсом. Нет, не показалось. За этой панелью была пустота.

Пальцы заскользили по стыкам, нащупывая щель. Внизу, у самого пола, дерево чуть отходило от стены. Я поддела ногтем, потянула. Панель не поддалась. Да что за...

Провела ладонью выше, дюйм за дюймом прощупывая резьбу, пока под подушечкой большого пальца не возник едва уловимый выступ. Короткий нажим, и потайная створка с тихим шорохом подалась внутрь и вбок, обнажая скрытую нишу. В ней, поблескивая сталью, прятался приземистый сейф. Модель «Херринг-Холл», старая добрая классика еще довоенной закалки. Тяжелый, надежный, как само британское правительство.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как мышцы расслабляются. Господи, ну наконец-то.

Из потайного чехла на поясе я достала три инструмента, ставших продолжением моих рук: тонкая, как игла, прощупка, Г-образный рычажок и плоская лопатка.

Приложив ухо к холодному металлу дверцы, я начала медленно, на доли дюйма, проворачивать диск. Механизм внутри отзывался тончайшей вибрацией, которую нельзя было услышать, только поймать кончиками пальцев, прижатыми к корпусу.

Семь… двенадцать… двадцать три…

Запорный механизм отозвался тихим «дзынь», вставая в паз. Снизу, из бального зала, донесся взрыв хохота — чья-то удачная шутка утонула в звоне бокалов. Я выждала, пока волна веселья схлынет, и продолжила танец с цифрами.

Восемнадцать… пять… тридцать один…

Диск провернулся до упора. Я вставила прощупку в скважину, аккуратно поддевая штифты. Шли мягко как нож по маслу, но третий неожиданно заел. Я нажала чуть сильнее, металл внутри противно скрежетнул, и мое сердце на секунду пропустило удар. Заклинило?

Но нет. Штифт неохотно провалился на место. Последний.

Я взялась за массивную ручку и с силой потянула ее вниз.

Внутри, на подкладке, лежали пачки банкнот. Много пачек банкнот. Столько, что у меня перехватило дыхание. Десятки тысяч. Этого хватило бы, чтобы навсегда стереть Чикаго из памяти: уехать во Флориду, купить дом с видом на океан и до конца дней лениво потягивать коктейли на шезлонге, пока какой-нибудь мускулистый сицилиец разминает мне плечи.

Но правила Моретти были железными: берешь только то, за чем пришел. Ни цента сверху. «Жадность, Тесс, — говаривал он, выпуская кольцо сигарного дыма, — это самый быстрый способ получить пулю в затылок. И не обязательно от врага».

Я натянула перчатки. Еще одно правило Моретти — работать исключительно в перчатках. Нечего лапать лишний раз товар. Тонкая черная кожа скользнула по пальцам, глуша их чувствительность. Надо было торопиться. Я начала перебирать пачки, отшвыривая двадцатки в сторону с легким раздражением. Где же эта чертова тряпка?

В самом низу, придавленный тяжелым весом валюты, обнаружился плоский сверток в бумаге. Я осторожно развернула его.

Шелк заструился между пальцами, переливаясь в лунном свете глубокой антрацитовой чернотой. В движении он казался живым. В углу серебряной нитью были выведены две буквы: К. В. Я не понимала, что конкретно меня привлекало, но пальцы не хотелось разжимать.

...Прячься…

Еле слышный шепот раздался у правого уха. Внутри все похолодело, от резкого страха слух заполнил шум циркулирующей крови. Я резко обернулась, подскочив. Кабинет был пуст, как и минуту назад. Шепот уже казался галлюцинацией.

Быстро завернула платок обратно в бумагу и уже потянулась, чтобы захлопнуть стальную дверцу, когда в коридоре, со стороны лестницы, раздались шаги. Я замерла, боясь, что собственный пульс выдаст меня в этой тишине. Шаги смолкли ровно напротив двери. Ручка дернулась вниз, сопровождаемая щелчком открываемого замка.

Я едва успела скользнуть в тень за тяжелой портьерой. Спина встретилась с прохладой стены, а легкие замерли на полувдохе. Секунды растянулись в вечность.

Дверь распахнулась, впуская в кабинет полосу желтого света из коридора.

— Какого черта?! — раздался мужской голос, полный недоумения и злости. — Здесь кто-то был!

Секунда тишины. А потом металлический щелчок — взвод курка. У незваного гостя в руках был аргумент, не терпящий возражений.

Я вжалась в стену, стараясь не дышать. Ткань портьеры щекотала щеку. Под ногами, за слоем ковра и паркета почувствовалась вибрация шагов. Хозяин прошел по кабинету, скрипнула половица у стола. Еще шаг. Теперь он стоял в трех футах от меня.

Внизу, в бальном зале, звонко рассмеялась женщина. Ей и не снилось, что наверху сейчас решается нехитрая задачка, успею ли я выскользнуть из этой комнаты раньше, чем пуля найдет мое сердце.