СЕВАСТОПОЛЬ — НИ ДНЯ БЕЗ ПОДВИГА

Любить — значит помнить. Ждать — значит надеяться. А жить в Севастополе — значит однажды быть готовым к подвигу.

Часть I. Основание и первые паруса

Глава 1. Рождение Ахтиара

Вечер плавно опускался на крымское побережье, вливаясь в раскрытое окно прохладным, горьковатым ароматом сухой полыни, соленых скал и диких маслин. Императрица Екатерина сидела у глубокого подоконника, подперев щеку рукой, и задумчиво всматривалась в сгущающиеся сумерки. Там, за пределами временного походного дворца, шумело невидимое в темноте море — вечный, величавый свидетель того, как рушатся и воздвигаются человеческие империи.

На массивном дубовом столе, занимая почти всю комнату, была раскинута огромная, пахнущая свежими чернилами, воском и сыростью генеральная карта заново обретенной Таврической области. Напротив государыни, заложив руку за борт расшитого золотом камзола, неподвижно стоял князь Григорий Александрович Потёмкин. Лицо его в полумраке колеблющихся свечей казалось утомленным, но глаза горели тем самым лихорадочным, упрямым огнем, который всегда пугал светских петербургских чиновников.

— Вы действительно уверены, Григорий Александрович? — тихо, нарушая тишину южной ночи, спросила императрица. Она перевела взгляд на прочерченную тушью береговую линию, где упрямый изгиб обозначал Ахтиарскую бухту. Потёмкин чуть наклонился вперед, опираясь ладонями о край стола: — В чём именно, матушка? — В том, что среди этих бесплодных, опаленных солнцем скал и соленых ветров должен появиться великий город. Екатерина провела кончиками пальцев по шероховатой бумаге, словно пыталась наощупь угадать контуры будущих каменных бастионов. — Замысел ваш монументален, князь, но край этот суров. Примет ли он нас?

Потёмкин выпрямился, и голос его прозвучал глухо, но с небывалой стальной твердостью: — Не край нас принимать должен, государыня. Это мы упрямо пришли сюда, чтобы переписать саму историю Чёрного моря. Ахтиарская гавань — лучшая во всем мире. Она самой природой создана для того, чтобы укрыть под своей защитой грозные стальные фрегаты Российской империи. Екатерина II грустно, мудро улыбнулась, поправляя кружевную манжету: — Империи приходят и уходят, Григорий Александрович... Бумаги казенные в архивах гниют, а города — они ведь только тогда живут, когда в них простые люди пускают корни. Думаете, матросы да строители полюбят этот соленый гранит? — Полюбят, матушка, — Потёмкин веско положил руку на карту, прямо поверх названия «Севастополь». — Наша севастопольская порода людей гнется перед трудностями, да не ломается. Мы построим здесь не просто военную пристань. Мы построим здесь Город-Характер. И умереть за эти камни никому из наших парней в грядущих веках страшно не будет.

Императрица долго всматривалась в его лицо, а за окном в этот роковой миг с неистовым грохотом ударила о скалы первая тяжелая штормовая волна, словно само море Черноморского флота принимало эту священную клятву великих строителей.

В это же самое время, далеко внизу, у самого каменистого обрыва дикой Ахтиарской бухты, в зыбкой парусиновой палатке горел тусклый костер. Молодой строитель Степан упрямо, наперекор ледяному прибрежному ветру, пытался закрепить сорванную штормом деревянную станину. Руки его были покрыты глубокими шрамами и трещинами от тяжелой работы в каменоломнях, лицо почернело от копоти. — Брось ты это бревно, Стёпка! — отчаянно крикнула ему из темноты жена Марфа, кутаясь в мокрый платок. — Унесет ведь пучина в море, погибнешь ни за грош казенный! Слышишь, как волна бьется?! Семён (Степан) упрямо сжал челюсти, наваливаясь всем телом на скользкое дерево: — Не унесет, Марфа! Держу я! — Да зачем тебе эта деревяшка сдалась в такой ад?! Завтра новую сладим! — А затем она мне нужна, Марфушка... — парень хрипло, сорванным голосом перекрыл рев бури, — что это не просто деревяшка казенная. Это первый положенный камень нашего будущего дома. Ежели мы сейчас перед этим штормом отступим — море нас никогда на этом берегу за своих не признает. Терпи, жена! Стоим!

Марфа подбежала к нему сквозь ледяные брызги, намертво ухватившись своими маленькими руками за тот же канат. И они устояли. Выдержали этот первый, самый страшный натиск соленой стихии. На самом рассвете, когда буря наконец утихла, Степан обессиленно опустился на сырую гальку, молча разглядывая свои окровавленные ладони. Марфа присела рядом, ласково обмывая его раны соленой водой. — Ну что... строитель ты мой... — тихо, со слезами на глазах прошептала она. — Живой? — Живой, Марфуша, — он слабо улыбнулся побелевшими губами. — Посмотри вон туда, на холм. Она подняла глаза. Над Ахтиарской бухтой медленно, величественно поднималось огромное, яркое солнце, окрашивая первые беленые стены казарм в чистый, золотой цвет. Город Севастополь рождался на свет наперекор любому безумию природы. Рождался руками обычных, безвестных людей, чьи имена никогда не попадут на парадные страницы штабных учебников истории, но чей упрямый, непреклонный матросский характер навсегда станет фундаментом этой великой земли.

Глава 2. Там, где море выбирает людей

Есть на Чёрном море места, которые человек видит однажды — и забывает, словно случайный сон. А есть такие, которые врастают в душу, оставаясь в ней навсегда. Севастополь в тот первый год своего земного бытия был именно таким.

Но тогда он ещё не был тем гордым белокаменным городом, который вскоре узнают по всему миру. Не тянулись вдоль набережных строгие фасады, знакомые каждому заезжему моряку, не высились памятники, и легендарные имена ещё не были вписаны в скрижали истории. Не было даже бастионов, о которых однажды заговорят с таким благоговейным уважением, словно каждый камень там научился помнить пролитую человеческую кровь.

Была бухта. Только бухта — глубокая, спокойная, уходящая узким клином далеко между скалистых берегов.

Над пустынным обрывом медленно поднималось утреннее солнце, окрашивая воду в нежно-розовый цвет. Море казалось таким мирным, дышало так ровно и ласково, что невозможно было поверить: именно здесь судьба приготовила людям столько великих и страшных испытаний.

На самом берегу, у кромки шуршащего прибоя, стоял старик. Его звали Савва. Он прожил возле этой соленой воды всю свою долгую жизнь и привык разговаривать с морем так, как разговаривают со старым, преданным другом.

— Ну что, старое? — тихо спросил он, прищурившись на слепящую водяную гладь. — Опять притихло? Надолго ли?

Море ответило ему лишь лёгким, едва слышным плеском волны о прибрежную гальку. Савва усмехнулся в седые усы и покачал головой: — Не верю я тебе. Знаю твой нрав.

За его спиной послышались торопливые шаги, шуршание сухой травы и мелких камней. Старик обернулся. К нему сбегала внучка Анна — тонкая, загорелая девчонка лет семнадцати. Ветер, пришедший с мыса, постоянно выбивал густые тёмные пряди из-под её ситцевого платка, и она сердито поправляла их свободной рукой.

— С кем это ты опять разговариваешь, дедушка? — звонко спросила она, переводя дух. — С морем, — просто ответил Савва, возвращаясь взглядом к горизонту. — И что, оно действительно тебе отвечает? — Анна лукаво прищурилась. — Всегда. — А сейчас что говорит?

Савва медленно повернулся к ней, сурово сдвинув кустистые брови: — Говорит, что ты слишком много спрашиваешь,егоза.

Анна звонко рассмеялась, и этот чистый девичий смех прозвучал над пустынной бухтой удивительно живо. — Дедушка! Ну вечно ты всё выдумываешь! — Конечно, выдумываю, — Савва добродушно хмыкнул и поднял с земли пустое деревянное ведро. — Ну полно пустословить, пойдём. — Куда? — Люди приехали. Вон, посмотри в сторону мыса. — Какие ещё люди?

Савва кивнул головой туда, где Ахтиарская бухта делала крутой изгиб. — Те самые, что будут строить здесь большой город.

Анна прикрыла ладонью глаза от яркого солнца и посмотрела в указанном направлении. Там, на пустынном берегу, где ещё вчера росла только полынь, уже вовсю двигались человеческие фигуры. Мужчины с натужным кряхтением выгружали из лодок тяжелые инструменты, лошади тяжело тянули вверх по склону груженые телеги. Кто-то шумно разматывал толстые корабельные канаты, кто-то вбивал первые колышки, осматривая неподатливую крымскую землю. Издалека доносились обрывки чужих голосов: люди спорили, командовали, а кто-то, сорвав голос, уже вовсю ругался.

Анна удивленно приоткрыла рот: — Город? Прямо здесь? — Так говорят в народе, — старик мерно зашагал по тропинке вверх. — А какой он будет? Большая-пребольшая крепость? Савва пожал плечами, не оборачиваясь: — Большой. Стены, пушки, корабли. — Откуда ты всё знаешь? — Раз столько людей приехали строить — значит, замысел велик. Будет большой город.

Анна снова посмотрела на оживающий берег бухты, где человеческий муравейник вгрызался в вековые скалы. — А нам-то что с этого, дедушка? Ну построят они его, а нам что?

Старик резко остановился, из-за чего Анна едва не налетела на его широкую спину. — Нам? — Савва поставил ведро на землю и обернулся, глядя на внучку с небывалой серьезностью. — Всё, девочка моя. Всё.

Она растерялась, не понимая, почему дед так изменился в лице: — Как это — всё?

Савва глубоко вздохнул, поправил шинель на плечах и тихо, но веско произнес: — Запомни, Анка: когда в пустыню приходит город, он меняет вообще всё. Землю, море и судьбы тех, кто здесь живет.

В тот самый день над будущим Севастополем впервые особенно ясно почувствовалось тяжелое, жаркое дыхание большой истории. После того как Крым официально вошел в состав Российской империи в 1783 году, государственные мужи в далеком сыром Петербурге решили основать здесь главную военно-морскую базу Черноморского флота.

Но история — дама суровая. Она редко спрашивает разрешения у тех, чьими руками пишется. Для Петербурга это были лишь аккуратные чертежи на столах, для военных — сухая стратегия, а для светлейшего князя Потёмкина — огромный, амбициозный замысел. А для простого человека всё выглядело куда зауряднее. Нужно было до кровавых мозолей таскать неподъемные тесаные камни, копать каменистую землю, возводить стены, чинить дырявые лодки, кормить голодную семью, как-то переживать лютую зимнюю стужу и снова выходить каждое утро на работу.

Но именно из этих маленьких, незаметных человеческих дел и рождались великие города.

В самый полдень, когда зной раскалил прибрежные скалы, к пристани медленно подошел небольшой трехмачтовый корабль. На его палубе, крепко держась за ванты, стоял молодой, широкоплечий матрос. Его звали Михаил. Ему было всего двадцать два года, и он впервые в жизни видел эту суровую, опаленную солнцем землю.

— Вот здесь, что ли? — негромко спросил он, щурясь на берег. Рядом с ним стоял пожилой, просоленный штормами боцман. Он сплюнул за борт и коротко бросил: — Здесь, парень. Приехали. Михаил разочарованно огляделся вокруг: — Пусто тут как-то... Камни да трава. — Это пока пусто, — старый матрос понимающе усмехнулся. — А что же будет? — Город будет. Да такой, какого свет не видывал. Так в приказе написано. — А ты сам-то веришь в это? — Михаил повернулся к наставнику.

Старик лишь пожал плечами, попыхивая трубкой: — Я, парень, за свою службу видел, как за один единственный год на пустом месте вырастает боевая пристань. Так что верю, — он крепко хлопнул Михаила по молодому плечу. — Всё в этой жизни начинается с первого положенного камня. Помни это.

Михаил снова перевел взгляд на скалистый берег. Он ещё не знал, что проживёт на этой земле большую часть своей жизни. Не знал, что безумно полюбит черноволосую девушку, которую встретит здесь же, у кромки воды, всего через несколько часов. Не знал, что однажды потеряет здесь лучшего друга, и ему придётся делать страшный выбор между любовью и воинским долгом. И уж тем более он не знал, что его имя никогда не появится на страницах школьных учебников истории.

Но именно такие безвестные люди, как он, всегда и держали на своих плечах саму историю.

Анна встретила Михаила уже к вечеру, когда жара спала, и над бухтой повеяло прохладой. Девушка шла от колодца, тяжело неся полное ведро воды. Моряк шел ей навстречу, оглядывая окрестности и о чем-то задумавшись. Они столкнулись у самой кромки воды — внезапно и неловко. Деревянное ведро выскочило из рук Анны, вода с плеском окатила сухую гальку.

— Вы что, слепой?! — сердито крикнула девушка, отскакивая назад. Михаил замер, растерянно глядя на неё: — Простите ради Бога... Я не заметил. — Вы чуть не облили меня с ног до головы! — Ну я же не нарочно, честное слово, — смутился парень. — А если бы нарочно? — Анна упрямо вздернула подбородок, разглядывая незнакомца. — Ну... тогда я бы еще громче просил у вас прощения, — Михаил улыбнулся.

Анна окинула взглядом его синее сукно и медные пуговицы: — Вы моряк? С того корабля, что в полдень пришел? — Да, моряк. — Плохой вы моряк, — отрезала она, пряча улыбку. — Это еще почему? — удивился Михаил. — Настоящий моряк должен всегда смотреть вперед, на горизонт. Чтобы мель не проглядеть. — Так я и смотрел вперед, — тихо сказал Михаил, не сводя с неё глаз. — На меня, что ли? Парень густо покраснел и отвел взгляд, окончательно смутившись. Анна, заметив это, победно улыбнулась: — Вот видите. Плохой моряк.

Она наклонилась, чтобы поднять упавшее ведро. Михаил тут же бросился ей помогать, их пальцы на мгновение соприкоснулись на деревянной ручке. — Как вас зовут? — спросил он, заглядывая ей под платок. — А вам зачем знать? — Чтобы точно знать, перед кем я так виноват и у кого извиняюсь. — Анна, — девушка выпрямилась, перехватив ведро. — А я Михаил. — Ну вот и хорошо, Михаил. Теперь можете идти по своим морским делам, — она развернулась, собираясь уходить. — А если я не хочу идти? — вдруг вырвалось у него.

Анна удивленно подняла брови и обернулась через плечо: — Тогда рискуете получить второе ведро воды прямо за шиворот.

Михаил искренне и громко рассмеялся: — Хорошо, хорошо. Я ухожу. — Вот и идите.

Он сделал несколько шагов по тропинке, но какая-то неведомая сила заставила его обернуться. Анна всё ещё стояла на том же месте у воды. Она смотрела ему вслед. И улыбалась.

Так иногда и начинается настоящая любовь. Не под звуки торжественной музыки, не со стихов и красивых признаний. Иногда всё начинается с глупого пролитого ведра воды, с неловкого взгляда, внезапного желания обернуться и одного единственного вопроса, который человек задает самому себе в тишине: «Почему я уже не могу перестать думать об этом незнакомце?»

Глава 3. Дом на карте сердца

Севастополь рос стремительно, словно торопился заявить морю о своем праве на эти скалы. С каждым месяцем город становился шире, отвоевывая у дикой полыни шаг за шагом. Там, где еще прошлой осенью лежали груды нетесаного известняка и штабеля сырых досок, теперь гордо белели ровные стены первых постоянных домов. На месте едва приметных тропинок, протоптанных первыми строителями, пролегли широкие пыльные дороги, глубоко изрезанные колесами тяжелых телег.

У самого берега, хлопая парусами, теснились новые лодки, а из глубины строящихся кварталов с рассвета до заката разносился мерный, упрямый стук плотницких молотков: тук, тук, тук... Казалось, будто под землей билось огромное, сильное сердце молодого города.

Старый Савва теперь каждое утро выходил на порог своего жилища, накинув на плечи поношенную солдатскую шинель, и подолгу всматривался в этот человеческий муравейник.

— Ну, здравствуй, город, — негромко шептал он, щурясь на солнце. — Ты опять разговариваешь сам с собой, дедушка? — Анна неслышно подошла сзади и положила руку ему на плечо. Старик мягко улыбнулся, не оборачиваясь: — Я не один, Анка. Я с ним разговариваю. — С кем «с ним»? — девушка удивленно приподняла брови. Савва протянул сухую руку в сторону белеющих на склоне крыш: — Да с городом же. Анна легкомысленно фыркнула, поправляя выбившийся из-под платка локон: — Да какой же это город, дедушка? Так, казармы да недостроенные халупы. Ему и имени-то толком еще не придумали. — Ошибаешься ты, глупая, — Савва повернулся к ней, и лицо его стало серьезным. — Город начинается вовсе не тогда, когда строители сдают последний дом или вешают красивую вывеску. — А когда же? — Когда появляется первый человек, который пускает здесь корни. Тот, кто оглядится вокруг, вздохнет всей грудью и скажет: «Вот здесь я останусь навсегда».

Анна замолчала, вглядываясь в синюю гавань, где у дощатой пристани уже покачивался военный фрегат. Она вспомнила Михаила, его честные, смущенные глаза и то, как сильно забилось её сердце при их вчерашней встрече. — Ну... тогда я здесь точно останусь, — тихо, почти про себя произнесла она. Старик тепло погладил её по голове и негромко рассмеялся: — Вот видишь. Значит, только что наш город стал еще немного больше.

Но не для всех эта новая жизнь была легкой и радостной. На другом конце строящегося поселения, в едва законченной мазанке с земляным полом, в тот вечер горела тусклая лучина. Молодой строитель Семён вернулся со смены глубокой ночью, едва волоча ноги от усталости. Его жена Марфа сидела у нетопленной печи, подперев голову кулаком. Перед ней на грубом деревянном столе стояла глиняная миска с остатками пустой похлебки.

— Где ты был так долго? — сухо, не поднимая глаз, спросила она, когда муж тяжело опустился на лавку. — На работе, Марфа. Где же мне еще быть? — Семён устало потер лицо заскорузлыми, покрытыми белой известковой пылью ладонями. — До самой ночи? Известно дело, другие мужики уже по домам сидят, с женами. — Камень из каменоломни привезли, — глухо объяснил Семён. — Три воза. Не бросать же его у дороги под дождем. Надо было разгрузить, укрыть рогожей.

Марфа промолчала, но в её глазах, освещенных колеблющимся пламенем лучины, блеснули слезы. Муж посмотрел на неё, вздохнул и тихо спросил: — Ну чего ты, Марфуш? Что опять не так? — Ничего, — она резко отвернулась к стене. — Да вижу ведь, что гложет тебя что-то. Говори прямо. Она повернулась, и слезы всё-таки покатились по её бледным щекам: — Ты обещал прийти еще засветло, Семён! Обещал помочь крышу соломой покрыть, а то ведь закапает скоро. Но ты всегда не можешь. У тебя всегда находятся дела поважнее! Семён тяжело вздохнул, пододвинулся ближе и обнял жену за худые плечи: — Марфа... Ну пойми ты, глупая. — Ты думаешь только об этом проклятом городе, — всхлипнула она, утыкаясь ему в плечо. — Стены эти, причалы, пушки... А о нас кто подумать должен? Строитель крепче прижал её к себе, чувствуя, как внутри него разливается глухая, щемящая нежность. — Так я ведь для нас и работаю, душенька моя, — тихо зашептал он ей в волосы. — Для нашего будущего. — А если мы не доживем до этого будущего? Если однажды ты вернешься с каменоломни, а нас здесь не будет? Если уеду я обратно в деревню?

Семён замолчал, пораженный её словами. В комнате сделалось так тихо, что было слышно, как снаружи бьется о скалы черноморская волна. Он аккуратно приподнял её лицо за подбородок и заглянул в глаза: — Прости меня, Марфуша. Я правда виноват перед тобой. Но ты поверь мне: я построю этот дом. Наш собственный дом. — Где построишь? — Марфа вытерла слезы краем фартука. — Да прямо здесь, на холме, чтобы окна на бухту смотрели. Она недоверчиво покачала головой: — А если этот дикий край не примет нас? Если город выплюнет нас, как чужаков? Семён уверенно улыбнулся и крепко сжал её маленькие ладони в своих огромных, потрескавшихся руках: — Примет, Марфуша. Обязательно примет. Потому что мы не просто пришли сюда жить. Мы этот город сами, своими руками строим.

Марфа не выдержала и тоже слабо улыбнулась, прижимаясь к его плечу. И в эту самую минуту у Севастополя появился еще один дом — пока еще не нанесенный на строгие военные карты, но уже навсегда заложивший свой первый камень в человеческом сердце.

Проходили годы, и история неумолимо двигалась вперед, превращая вчерашние зыбкие надежды в прочный гранит. К 1787 году Севастополь уже перестал быть просто дерзким замыслом на бумаге. Здесь выросли прочные береговые укрепления, зашумели пристани, выстроились в ряд солдатские казармы, пороховые склады и первые правильные городские кварталы. Именно в это время императрица Екатерина II совершила свое знаменитое, грандиозное путешествие в Крым. Для всей Европы это была демонстрация небывалой мощи Российской империи, доказательство того, как сильно изменился дикий юг всего за несколько лет.

Город готовился к приезду государыни с лихорадочным рвением. Повсюду кипела работа: матросы и строители чистили и ровняли улицы, спешно достраивали парадную пристань, перекрашивали борта кораблей и проверяли снасти.

Анна стояла в самой гуще праздничной, нарядно одетой толпы, высоко подпрыгивая на цыпочках. — Дедушка! Ну где же она? — нетерпеливо спрашивала она старого Савву. — Увидишь сейчас, не егози, — старик спокойно держал её за руку, возвышаясь над толпой. — А какая она, дедушка? Настоящая царица? — Государыня, Анка. Настоящая. — Да это-то я знаю! — отмахнулась девушка. — Мне интересно, какая она как человек? Добрая или строгая? Савва грустно усмехнулся и посмотрел на внучку: — А вот этого, девочка моя, тебе никто во всем мире не скажет. Правители — они для простых людей всегда как боги с картинки. Лика их за величием не разглядеть.

Наконец у парадной пристани зашевелилась охрана, и толпа восторженно загудела. Анна долго всматривалась в сторону прибывающих богато украшенных экипажей. Она ожидала увидеть почти сказочную, величественную женщину в золотой короне, но вместо этого увидела человека. Обычного человека — немолодую, уставшую от долгой и тяжелой пыльной дороги женщину с серьезным, даже строгим лицом, окруженную плотным кольцом льстивых придворных. Рядом с ней шел статный, грозный князь Потёмкин.

Анна, конечно, не могла слышать их разговора, но позже в городе еще долго пересказывали, что Екатерина очень долго стояла у самого края набережной, всматриваясь в синее зеркало Ахтиарской бухты. Это не было мимолетной прогулкой праздной туристки. Государыня смотрела на воду так, словно видела сквозь неё само время — не просто тихую гавань, а великое будущее великой страны.

— Красиво... — негромко произнесла Екатерина, не оборачиваясь к свите. Потёмкин сделал шаг вперед и тихо, но с небывалой гордостью ответил: — Это еще далеко не всё, государыня. Императрица медленно повернула к нему голову, и на её губах появилась легкая, едва заметная ироничная улыбка: — Вы всегда говорите со мной так, Григорий Александрович, будто уже доподлинно знаете, что будет здесь через сто лет. — Нет, государыня, — Потёмкин склонил голову в глубоком, но исполненном достоинства поклоне. — Я не знаю будущего. Я просто изо всех сил стараюсь его здесь построить. Екатерина снова перевела взгляд на покачивающиеся на волнах фрегаты Черноморского флота. — И вы действительно думаете, что люди смогут полюбиться этому суровому, каменистому краю? Полюбят этот город? Потёмкин ответил не сразу. Он посмотрел на мазанки строителей, дымящиеся трубы и матросов, застывших во фрунт на палубах. — Скандинавы любят свои холодные скалы, венецианцы — свои соленые болота. Люди полюбят этот город, государыня, если он даст им то, чего ищет каждый человек на земле. — И что же они здесь ищут? — Свой дом. Екатерина глубоко задумалась, поправляя кружевную манжету. — Даже суровые моряки, Григорий Александрович? — Особенно моряки, матушка. Ведь чем длиннее и опаснее поход, тем сильнее человеку нужно знать, что где-то на твердой земле его ждет родной очаг.

Анна не слышала ни единого слова из этого разговора, она стояла слишком далеко, отделенная от власти рядами гвардейцев. Но она на всю жизнь запомнила выражение лица императрицы в тот миг, когда та повернулась к бухте. В нем не было ни спесивой гордости, ни монаршего торжества. Скорее — глубокое, искреннее удивление. Будто Екатерина сама впервые по-настоящему осознала, что её росчерк пера на далекой петербургской бумаге превратился здесь, на краю империи, в настоящий, дышащий и живой город.

Вечером Анна встретила Михаила у их привычного места — на поваленной старой лодке возле причала. — Ты где пропал? Я тебя всю дорогу в толпе искала! — притворно надула губы девушка. — На корабле был, Анка. Служба, — Михаил устало улыбнулся, присаживаясь рядом. — Говорят, ты саму государыню сегодня сподобилась лицезреть? — Видела, — Анна мечтательно прислонилась к его плечу. — И какая же она? Девушка на мгновение задумалась, вспоминая лицо императрицы. — Уставшая... — тихо ответила она. — И очень, очень серьезная. Будто на её плечах весь мир держится. — Ну так оно, почитай, так и есть, — Михаил обнял её за талию. — А Потёмкина видела? — И его видела. Знаешь, Миша, он смотрел на этот берег и на корабли так... ну, как мой отец когда-то смотрел на меня, когда я еще совсем крохой была. Словно город этот — его собственное, родное дитя, за которое он в ответе перед Богом. Михаил посмотрел на зажигающиеся в темноте огни Севастополя и тихо произнес: — Наверное, так оно и есть, Анка. Мы все здесь — его дети.

Но счастье мирных лет оказалось недолгим. Всего через два года, в 1787 году, Османская империя, не пожелавшая смириться с потерей Крыма, объявила России новую войну. Для молодого Севастополя это означало главное: мирное строительство закончилось. Город в один миг перестал быть просто растущей гаванью — он превратился в передовую военную базу, которой предстояло принять на себя первый, самый страшный удар врага.

Корабли Черноморского флота один за другим снимались с якорей и уходили в открытое, штормовое море. На берегу плакали женщины, молились старики, и море впервые стало для тысяч людей не просто соленой дорогой, а грозной, безжалостной границей между жизнью и смертью.

В один из холодных осенних вечеров Михаил пришел к дому Анны. Он был в полной парадной форме, при сабле, но на его обычно улыбчивом лице не было прежней безмятежности. Анна взглянула на него — и всё поняла без слов. Сердце её болезненно сжалось. — Уходишь? — едва слышно прошептала она. — Да, Анка. Утром снимаемся с якоря. Девушка закрыла глаза, пытаясь сдержать подступающие слезы: — Надолго? — Не знаю, — Михаил честно опустил голову. — На войне таких слов не говорят. Анна горько, измученно усмехнулась: — Опять это твое проклятое «не знаю»... Ну почему нельзя сказать правду?! Парень резко поднял голову, поймал её за руки и преданно заглянул в глаза. Впервые за всё время знакомства он признался в том, что прятал на самом дне своей матросской души: — Так это и есть правда, Анка! Мне страшно. Мне безумно страшно уходить туда, за мыс.

Анна замерла, пораженная его признанием. Ей казалось, что моряки — они из стали и гранита, но перед ней стоял обычный двадцатидвухлетний парень, которому тоже хотелось жить. Она сделала шаг вперед и крепко прижалась к его груди: — Мне тоже страшно, Миша. Господи, как же мне страшно за тебя... — Я ведь могу и не вернуться, Анка, — глухо произнес он ей в макушку. — Ты должна это знать. Настоящая война — это не парад перед государыней. — Замолчи! Не смей так говорить! — она сердито закрыла ему рот ладонью. — Но почему? — Потому что я хочу помнить тебя живым, — Анна подняла на него заплаканные глаза. — Каждую минуту, пока тебя не будет, я буду видеть тебя именно таким — сильным, теплым и моим. И никак иначе.

Михаил бережно взял её лицо в свои широкие ладони, вытирая большими пальцами слезы с её щек. — А если я всё-таки вернусь, Анка? Обязательно вернусь, наперекор всем турецким пушкам? — Тогда... — она смущенно улыбнулась сквозь слезы и уткнулась лбом в его подбородок. — Что тогда? — Тогда я больше никуда и никогда тебя от себя не отпущу. Так и знай. Михаил тихо, облегченно рассмеялся, крепче прижимая её к себе: — Договорились, девочка моя. Слово моряка.

Ранним утром, когда над Ахтиарской бухтой едва рассеялся холодный ночной туман, грозные боевые корабли начали медленно отходить от причала. На каменистом берегу, плотно прижавшись друг к другу, стояли сотни людей: заплаканные женщины, испуганные дети, безмолвные старики и молодые девушки, чье счастье сейчас уплывало за горизонт. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то неистово крестился на купола далекой церкви, а кто-то просто молча, не мигая, смотрел на удаляющиеся мачты.

Анна стояла у самого края обрыва, крепко держась за сухую руку деда Саввы. Михаил стоял на корме уходящего фрегата. Он высоко поднял руку, прощаясь. Девушка взмахнула своим ситцевым платком в ответ, чувствуя, как ветер уносит её слезы в море. Корабль медленно, величественно разворачивался, ловя попутный ветер, а над бухтой уже поднималось огромное, яркое солнце.

В этот самый тяжелый день Анна впервые в жизни по-настоящему поняла одну из главных, сокровенных тайн Севастополя. Город можно построить из самого крепкого камня и самого лучшего гранита, но настоящим городом его делает вовсе не это. Его делает человеческое ожидание. Каждая женщина, оставшаяся стоять на этом суровом берегу, оставляла в его фундаментах частицу своей живой, измученной души. Каждый матрос, уходивший из этой тихой бухты в пороховой дым сражений, оставлял здесь свое священное обещание вернуться. Каждый вернувшийся приносил с собой новую, удивительную историю подвига, а те, кому суждено было погибнуть в морской пучине... они всё равно не покидали этот берег. Они оставались в Севастополе навсегда — не телом, так вечной, священной памятью. И город с каждым годом становился всё тяжелее и монументальнее от этой памяти. Но именно она — эта соленая память человеческих сердец — однажды и сделает его по-настоящему великим.

Глава 4. Возвращаются не все

Осень пришла в Севастополь стремительно, словно налетела с открытого моря холодным, пронзительным штормом. Ещё вчера ласковое солнце раскаляло белые прибрежные известняки, а сегодня по утрам над Ахтиарской бухтой уже лежал плотный, сизый туман. Пронизывающий ветер заставлял людей плотнее кутаться в суконные шинели и закрывать ставни мазанок. Город проводил свои последние корабли — и замер в томительном, изнуряющем ожидании.

В те месяцы здесь будто существовали два совершенно разных города, хотя находились они на одном и том же скалистом берегу. Днём Севастополь шумел, стучал топорами и скрипел колесами телег на строительстве новых батарей. А ночью — затихал и чутко слушал море. Анна научилась различать малейшие перемены в его прибрежном голосе. Когда вода спокойно и мерно плескалась о серые камни, она закрывала глаза и шептала себе: «Жив. Обязательно вернётся». Когда ветер поднимал злую, рваную волну, она повторяла упрямо: «Всё равно вернётся». А когда ночной шторм с грохотом бился о гранитный причал, бросая брызги в окна, она молилась у тусклой иконы: «Господи, только бы вернулся...» Но самой себе в этом великом страхе она никогда вслух не признавалась.

— Анна! Анна, постой! — звонкий голос разорвал тишину пустынной улицы. Девушка обернулась. К ней, тяжело дыша, бежала Марфа — та самая Марфа, которая когда-то так горько ссорилась с мужем-строителем Семёном из-за его бесконечной работы в каменоломнях. Теперь Марфу было не узнать: она превратилась в дородную, уверенную в себе хозяйку, у неё подрастали двое шумных детей, а в разговоре появилась привычка обсуждать одновременно десяток домашних дел.

— Что случилось, Марфа? На тебе лица нет, — Анна поставила на землю пустую корзину. — Тебя дед Савва ищет, по всему причалу мечется, — Марфа тяжело вздохнула, вытирая пот со лба. — Зачем? Случилось что-то? — сердце Анны тревожно екнуло. — Да не знаю я! Твой дед ведь упрямый, как скала. Сказал только: «Найди мне Анну, и живее». — А ты сама-то не спросила, зачем я ему? Марфа уморительно передразнила суровый тон старика: — «Меньше знаешь, Марфушка, — крепче спишь». Иди давай быстрее домой!

Анна негромко рассмеялась, хотя тревога внутри не утихала, и поспешила к их белому домику. Марфа пошла рядом, но у самого поворота вдруг резко схватила подругу за рукав, заставив остановиться. — А ты... всё ждёшь его, Анка? — тихо, без прежней прыти спросила она. Анна отвела взгляд в сторону серого моря: — Кого, Марфа? — Ну не притворяйся передо мной, — Марфа качнула head. — Михаила твоего. С тех пор как фрегат за мыс ушел, ты сама не своя. — Жду, — выдохнула Анна, и это слово далось ей с трудом. — Каждый день жду.

Марфа долго молчала, разглядывая мысок своего башмака. Её вечно веселая улыбка вдруг сменилась странной, глубокой печалью, какую Анна редко видела на её лице. — Мой Семён ведь тоже уходил однажды, — глухо произнесла Марфа. — На дальний кордон, когда турки к Сивашу подбирались. И вернулся. Живой, целый. — Ну вот видишь! Значит, и Михаил мой вернётся, — попыталась подбодрить её Анна, но Марфа лишь покачала головой. — Вернуться-то вернётся, Анка... Да только мужчины иногда возвращаются совсем другими. — Как это — другими? — Анна нахмурилась. Марфа посмотрела на темнеющий горизонт, и голос её дрогнул: — Не знаю, как объяснить, девочка. Море — оно ведь безжалостное. Оно забирает у человека не только годы. Иногда оно забирает саму душу, а обратно на берег возвращает лишь усталое, молчаливое тело.

Анна ничего не ответила, но слова подруги холодным ожогом легли ей на сердце.

В доме дед Савва сидел у раскрытого окна. Перед ним на грубом столе лежал старый, пожелтевший от времени и сырости лист бумаги, исписанный неровным, беглым почерком. — Что это, дедушка? — Анна тихо подошла и присела на край лавки. — От Михаила весточка? С кораблем передали? Савва медленно покачал головой, не переводя взгляда с бумаги: — Нет, Анка. Это письмо от человека, которого я знал очень, очень давно. Когда Севастополя еще и в замыслах не было. — И где он теперь? Он жив? Старик долго молчал, и его сухие пальцы слегка дрожали, касаясь края листа. — Нет его больше. Давно нет. — Что же с ним случилось? На войне погиб? Савва поднял на внучку свои глубокие, выцветшие глаза, и в них промелькнула такая старая, невыплаканная боль, что Анне стало жутко. — Его убило предательство, Анка.

Это страшное слово тяжелым камнем повисло в полумраке комнаты. — Чьё предательство, дедушка? — Человеческое, — Савва аккуратно, бережно сложил пожелтевший лист вчетверо. — Запомни, девочка моя: предательство — оно ведь куда страшнее турецкой пули. — Но почему? От пули ведь тоже умирают. — Пулю ты видишь, — старик негромко постучал узловатым пальцем по сложенной бумаге. — Ты слышишь гул орудия, видишь пороховой дым и можешь закрыться щитом или упасть в траншею. А предательство... оно всегда приходит тихо, сзади. Ровно в тот миг, когда ты уже повернулся к человеку спиной, потому что верил ему больше, чем самому себе.

В тот осенний вечер старый Савва впервые в жизни рассказал внучке историю, которую до этого скрывал долгие десятилетия. Когда-то, в годы своей бурной матросской молодости, он служил на небольшом купеческом судне. Они перевозили припасы и важные государственные бумаги вдоль Крымских берегов. Однажды ночью один из матросов — парень, с которым Савва делил последний сухарь и спал спина к спине, — бесследно исчез из каюты. А вместе с ним исчезли и секретные карты маршрутов. Через три дня их судно попало в засаду под плотный огонь турецких пушек. Погибли почти все.

— И ты знал, кто именно вас выдал? — прошептала Анна, затаив дыхание. — Знал, — Савва тяжело вздохнул. — Почему же ты не сказал командиру? Почему не потребовал суда? Старик посмотрел на неё с горькой, мудрой улыбкой: — Сказал, Анка. Обязательно сказал, когда мы на обломках к берегу причалили. — И что? — А мне никто не поверил. Знаешь почему? Потому что предатель этот был человеком почтенным, ему офицеры доверяли больше, чем безвестному матросу. Анна долго молчала, переваривая услышанное. Ей, семнадцатилетней, мир казался простым и делящимся на черное и белое. — И как же ты жил после этого, дедушка? Как вообще мог смотреть на людей? Савва поднялся с лавки, подошел к ней и ласково потрепал по плечу: — После того дня я просто перестал удивляться человеческой низости, девочка моя. Но, знаешь... я так и не научился ненавидеть людей. И никогда не переставал верить в человека. Анна удивленно вскинула на него глаза: — Но как же можно верить после такого страшного удара в спину?! Старик улыбнулся своей теплой, беззубой улыбкой: — А очень просто, Анка. Потому что один единственный предатель, пусть даже самый подлый, не может и не должен отвечать за весь род человеческий. На одного иуду всегда найдется сотня честных парней, которые за тебя жизнь отдадут. Ради них и стоит жить.

Через несколько недель в Севастополь пришло долгожданное известие. Большая Русско-турецкая война продолжалась с небывалым ожесточением. Войска и флот вели тяжелые бои на Чёрном море и в устье Дуная. В 1788 году произошли крупные, кровопролитные сражения, включая знаменитую победу русских войск при Кинбурне, но до окончательного мира было еще далеко — война затянется до самого 1792 года.

Для далекого Петербурга каждое такое известие было лишь строкой в победном военном рапорте. А для жителей Севастополя каждая новость имела живое, человеческое лицо. За каждым словом «победа» стоял чей-то отец, сын, брат, муж или жених, оставшийся лежать на кровавой палубе.

Однажды ранним зимним утром над Ахтиарской гаванью разнесся глухой, мерный звон портового колокола. Анна в это время как раз несла корзину с бельем к берегу. Услышав этот звук, она замерла, выронила корзину и, не помня себя от нахлынувшего страха, побежала к пристани.

— Марфа! Марфа, корабль в гавань входит! — закричала она, пробегая мимо её дома. Марфа выскочила на крыльцо, на ходу вытирая руки о фартук: — Какой корабль, Анка? Наш? Трехмачтовый? — Не знаю! Дым из-за мыса виден! Побежали скорее!

На каменистом берегу уже собиралась огромная, безмолвная толпа. Женщины, побелев от волнения, судорожно искали глазами знакомые силуэты среди матросов, толпившихся на палубе подходящего фрегата. Корабль медленно, со скрипом пришвартовался к деревянному пирсу, и матросы начали спускаться по трапу. Кто-то безудержно смеялся, кто-то громко кричал приветствия, а кто-то обессиленно падал в объятия рыдающих от счастья родных.

Анна стояла неподвижно, словно каменное изваяние. Её серые глаза лихорадочно осматривали каждого сходящего на берег. Вот спустился один матрос, весь израненный, с повязкой на голове. Вот второй, хромающий. Вот третий, четвертый... Михаила среди них не было. Анна почувствовала, как внутри у неё всё онемело, а пальцы стали ледяными. — Где же он?.. — едва слышно прошептала она, и земля поплыла у неё под ногами. Марфа крепко обняла её за плечи: — Подожди, Анка, не хорони раньше времени. Посмотри, там на палубе еще люди остались, канаты закрепляют. Может, он там?

Не помня себя от отчаяния, Анна рванулась прямо к деревянному трапу, расталкивая портовых грузчиков. — Эй, девка, куда прешь?! Осади назад, не положено! — грубо перехватил её за пояс дюжий матрос. — Михаил! Моряк Михаил Воронов! Вы видели его?! Он жив?! — закричала она, пытаясь вырваться. — Да мало ли у нас Михайлов на флоте, девица? Фамилия как? Анна сквозь слезы выкрикнула его фамилию. Матрос нахмурился, почесал затылок под бескозыркой: — Воронов, говоришь... Нет, не помню такого. Из нашего расчета точно никого не было. — Да посмотрите же еще раз! Пожалуйста! Он должен быть там! — Анна разрыдалась, оседая на холодные доски причала.

Матрос вздохнул и обернулся к палубе корабля, собираясь крикнуть боцмана. И в это самое мгновение из-за пороховой гари и обломков разбитого борта донесся хриплый, но такой знакомый, родной голос: — Анна! Анка, это ты?!

Девушка застыла, боясь шевельнуться, словно этот голос мог оказаться жестоким призраком. На самый верх трапа медленно вышел молодой моряк. Он был страшно изможденным, загорелым до чернильной черноты, его форменный китель был разорван, а на припухшей губе чернела глубокая рубленая рана. Но это был он. Живой.

— Михаил! — Анна вскрикнула так, что обернулись даже стоящие рядом офицеры, и взлетела по трапу, не чувствуя под собой ног.

Парень успел только коротко, облегченно рассмеяться, прежде чем она со всего маху врезалась в его грудь, намертво обхватив руками за шею. Она целовала его соленые от морских брызг щеки, его раненую губу и шептала безудержно: — Ты вернулся... Господи, ты всё-таки вернулся! А я уже не верила, я думала, что море забрало тебя... Михаил крепко прижал её к себе, утыкаясь носом в её волосы, от которых пахло домашним хлебом и полынью: — А я верил, Анка. Каждую минуту в том пороховом аду только и думал, что должен выжить. — В себя верил? В свою удачу? — Нет, — он отстранился и серьезно посмотрел в её серые глаза. — В тебя верил. Знал, что ты стоишь на этом берегу и ждешь меня. Твое ожидание меня от турецких пуль и уберегло.

Анна аккуратно коснулась пальцами его раненой губы: — Ты ведь ранен, Миша. Кровь вон, еще совсем свежая. Идем скорее домой, я перевяжу. — Да ладно тебе, Анка, это так, царапина пустяковая, — парень смущенно улыбнулся. — Я ведь только-только с корабля сошел, надо командиру показаться. — Никаких «покажись»! Иди домой, это приказ! — она упрямо потянула его за руку вниз по трапу. Михаил невольно рассмеялся, покорно следуя за ней: — Слушаюсь, товарищ капитан. Веди.

Вечером, когда суматоха в порту улеглась, они сидели вдвоем на их любимом месте у кромки затихающей воды. Михаил долго и тихо рассказывал о том, что ему пришлось пережить. Но рассказывал далеко не всё — он щадил её нежные девичьи уши. Он говорил о бескрайнем, холодном море, о темных ночах, когда волны захлестывали палубу, о грозных турецких кораблях и о постоянной, выматывающей тревоге. Но больше всего он говорил о людях. О том, как один совсем молодой, безусый матрос из его расчета всю ночь напролет крепко держал раненого товарища за руку, шепча ему домашние сказки, пока тот тихо умирал под звуки канонады.

Анна слушала его молча, положив голову ему на плечо и перебирая пальцами его жесткие, просмоленные волосы. — А ты... ты сам плакал тогда, Миша? — тихо спросила она. — Нет, Анка, — Михаил покачал head. — Там некогда было плакать. Там надо было пушки заряжать да канаты тянуть, чтобы корабль на скалы не выбросило. — А когда же заплакал? Михаил повернулся к ней, и в лунном свете Анна увидела, как блеснули его глаза: — А вот ровно в тот миг, когда с трапа сошел и твой голос в толпе услышал. Вот тогда вся эта пороховая гарь из меня со слезами и вышла.

Она крепко сжала его ладонь: — Ты очень изменился, Миша. Стал... взрослым, что ли. Строгим. — Да, Анка. Война — она быстро человека переплавляет. Я там, на прицеле у смерти, одну очень важную вещь понял. — Какую? — Что жизнь наша человеческая — она слишком короткая и хрупкая, чтобы тратить её на пустую гордость и глупые обиды. Анна лукаво улыбнулась и, покраснев до корней волос, выпалила: — Ну... если ты это действительно понял, тогда женись на мне, глупый!

Михаил от неожиданности резко повернулся к ней, едва не свалившись с бревна: — Что ты сказала, Анка?! — Что слышал, то и сказала, — она смущенно отвернулась, пряча лицо в ладонях. — Ну-ка повтори! Повтори еще раз, я должен услышать! — парень восторженно схватил её за плечи. — Не буду я ничего повторять! Уши надо иметь чистые! — Анна! — Да ну тебя! Женись на мне, говорю, упрямый ты матрос!

Михаил вдруг перестал смеяться. Он бережно взял её маленькую руку, поднес к своим губам и тихо, с небывалым трепетом произнес: — Да, Анка. Да. Я женюсь на тебе. Хоть прямо завтра, если батюшка в церкви благословит. — Ну, завтра-то никак не получится, — Анна тихо рассмеялась, прижимаясь к его груди. — Я ведь еще свадебное платье из сундука не достала, погладить надо. — Ну, значит, послезавтра точно под венец пойдем.

И море рядом с ними в эту дивную ночь было совершенно спокойным, словно оно тоже радовалось их простому человеческому счастью. Но Севастополь — город строгий. Здесь счастье никогда не приходило в одиночку. За каждой веселой свадьбой тут неизменно следовала новая, долгая разлука, за каждым радостным возвращением — суровый военный приказ, а за великой победой — новое, изнуряющее ожидание. Таков был нрав этого города: он с самого рождения учил своих людей никогда не привязываться к земному покою. Потому что покой здесь всегда был лишь временной затишью перед новой, грандиозной бурей.

Проходили десятилетия. Севастополь рос, мужал и становился всё значительнее, превращаясь в настоящую жемчужину империи на Чёрном море. На его холмах один за другим вырастали новые красивые здания, прочные береговые укрепления, адмиралтейские склады и просторные пристани. Стройные, белокрылые корабли Черноморского флота стали привычной, неотъемлемой частью севастопольского горизонта.

Анна и Михаил к тому времени уже построили тот самый белый дом на склоне холма, о котором когда-то так мечтали. И сад возле него тоже появился — маленький, но упрямый. Михаил сам посадил там два тонких деревца. Одно, к несчастью, не прижилось и погибло в первую же суровую зиму, а второе — выросло, раскинуло густую зеленую крону и стало дарить прохладу в летний зной. Под этим деревом их взрослеющая дочь Мария — теперь уже не та маленькая девочка, что бегала босиком по лужам, — очень любила сидеть по вечерам со старой, потрепанной книгой.

— Мама! Мама, посмотри вон туда, к причалу! — звонко крикнула Мария, отрываясь от чтения. Анна вышла на крыльцо, вытирая руки о полотенце: — Чего ты расшумелась, Маша? Что там такое? — Да папа наш опять к морю ушел. Стоит вон на обрыве, со старой снастью возится и на корабли смотрит. Анна тепло улыбнулась, глядя на далекую фигуру мужа: — Ну и пусть стоит, Машенька. Пусть идет, ему море — как брат родной. — Мам... а если его опять в дальний поход заберут? Если его долго-долго дома не будет? — девочка нахмурилась, и в её глазах промелькнул тот самый страх, который когда-то преследовал её мать.

Анна на секунду замолчала, и взгляд её стал туманным, уходящим в прошлое. Она вспомнила все те долгие годы войны, когда каждый день стояла на этом самом обрыве. — Вернётся, Маша. Обязательно вернётся, — тихо, но твердо ответила она. — Ты так уверена в этом, мама? Прямо точно-точно знаешь? Анна ласково посмотрела на дочь, подошла и присела рядом с ней на деревянную скамью: — Нет, Машенька. Точно этого в нашем городе никто и никогда знать не может. — Тогда почему ты так говоришь? — Потому что человеку, особенно севастопольцу, Маша, иногда нужно вовсе не точное знание. — А что же тогда? — Ему нужна надежда, — Анна поцеловала дочь в лоб. — Простая, упрямая человеческая надежда. Она сильнее любых пушек и штормов.

В тот самый год в Севастополе впервые появился совсем молодой, подтянутый флотский офицер. Его фамилия была Нахимов. Он был еще совсем не тем легендарным адмиралом, чье имя впоследствии будет золотыми буквами высечено на гранитных бастионах и неразрывно соединится с самой душой этого города. Для большинства обычных горожан это был просто очередной молодой, исполнительный моряк с серьезным взглядом и безупречной выправкой.

Но однажды этот молодой офицер шел по главной портовой пристани мимо старого Михаила, который сидел на перевернутом баркасе и неторопливо чинил порванный корабельный канат. Нахимов на секунду остановился, внимательно разглядывая руки старого матроса, покрытые глубокими шрамами и мозолями, а затем уважительно кивнул ему. Михаил проводил молодого офицера долгим, пристальным взглядом.

Анна, встретив мужа у калитки, спросила: — Что ты так задумался, Миша? На кого ты там на причале смотрел? — Да на офицера одного молодого, — Михаил задумчиво потер подбородок. — Нахимов фамилия его, слышал давеча в штабе. — И что в нем такого особенного? Офицеров у нас в гавани почитай каждый день сотни ходят. — Не знаю, Анка, — старый матрос пожал широкими плечами. — Только взгляд у него... не такой, как у других. Пойдем лучше в дом, ужинать пора.

Михаил еще никак не мог знать, что спустя долгие десятилетия этот самый молодой человек станет главным символом героической обороны Севастополя, его живым щитом и вечной славой. Великая история всегда проходит рядом с обычным человеком совершенно буднично, в пыли портовых причалов, не крича на каждом углу: «Эй, смотри на меня, запомни этот миг!»

Вечером, когда в доме зажгли свечи, Мария спросила отца: — Папа, а почему ты в своей молодости именно моряком стать решил? Ведь мог бы землю пахать или дома строить, как дядя Семён. Михаил улыбнулся, обнимая дочку за плечи: — Да потому, Машенька, что море меня само позвало. Услышал я его гул еще мальчишкой в родной деревне — и пропал. Понял, что без этой соленой волны мне жизни не будет. — А если бы не позвало? Что тогда? Отец посмотрел на Анну, которая в это время тихо накрывала на стол, и в его глазах вспыхнул тот самый молодой, влюбленный огонек: — Ну... тогда я бы, наверное, всю жизнь искал другое море. Мария звонко захихикала, закрывая рот ладошкой: — Какое еще другое море, папа? Разве они разные бывают? — Бывают, Маша, — Михаил кивнул в сторону матери. — Море любви. Оно, брат, поопаснее любого шторма будет.

Анна из соседней комнаты шутливо крикнула, гремя тарелками: — Я вообще-то всё слышу, Воронов! Хватит девке сказки рассказывать! Михаил весело подмигнул дочери: — Так я ведь ничего плохого не сказал, Анка! Только чистую правду! — Ладно, ладно, сядешь за стол — поговорим еще! Мария заливисто рассмеялась: — Ну всё, папа, попало тебе от мамы. Счас побьет она тебя полотенцем! — Не побьет, Маша, — Михаил уверенно улыбнулся, глядя на входящую в комнату жену. — Знаешь почему? — Почему? — Потому что любит она меня, упрямого. Больше жизни любит.

Анна появилась в дверях, держа в руках горячий пирог. Она притворно строго посмотрела на мужа, но удержаться не смогла и тепло, нежно улыбнулась ему: — Самоуверенный ты человек, Воронов. Как был матросом лихим, так им и остался. — Зато счастливый, Анка, — Михаил поднялся, подошел и бережно обнял её за талию.

И в эти короткие, благословенные минуты великая, грозная история империи на время отступила назад, оставив их в покое. Осталась только эта маленькая, крепкая семья. Их белый дом, тихий сад, мерный шум близкого моря и теплый вечер. Трое счастливых людей, которые еще совершенно не знали, сколько страшных, нечеловеческих испытаний приготовила им судьба в будущем.

А где-то далеко, за пределами этой мирной бухты, уже медленно сгущались черные грозовые тучи. Великие империи продолжали свой нескончаемый, кровавый спор за право владеть южными морями. Черноморский флот становился сильнее, Севастополь упрямо укреплял свои берега новыми каменными батареями, и росло, мужало новое, отважное поколение севастопольских моряков. И среди них, пока еще никем не разгаданный, нес свою суровую службу Павел Нахимов. Еще не легенда. Пока еще просто человек. Но неумолимое время уже медленно, шаг за шагом подводило его к тому самому священному месту, где ему предстояло однажды совершить то, что умеют делать только самые настоящие, великие люди: остаться стоять до самого конца, когда вокруг уходят абсолютно все.

Ну а пока... пока город жил своей простой, будничной жизнью. Любил, строил новые дома, рожал детей и преданно ждал своих моряков с похода. И море каждое утро приносило к его белым берегам новую, неизведанную судьбу.

Часть II. Черноморская твердыня

Глава 1. Следы на камне

В Севастополе издавна говорили: «У каждого камня здесь есть своя, сокровенная история». Мария в детстве лишь беззаботно смеялась над этими дедовскими присказками, считая их обычными рыбацкими байками. Но годы шли, она взрослела и теперь сама начала замечать, с какой поразительной упрямостью город умеет хранить следы своего прошлого.

Вот на старой подпорной стене чернеет глубокая вмятина, оставленная колесом телеги самого первого строителя. Вот на дубовом причале виднеется ровная зарубка — память о каком-то безвестном матросе, ушедшем в поход еще при государыне Екатерине. А вот возле их дома упрямо лежит огромный серый валун, который её дед Савва когда-то с великим трудом принес на плечах с дикого берега.

И, конечно, дерево в их саду. Оно росло медленно, трудно, борясь с каменистой севастопольской землей, но с каждым годом поднималось всё выше, упрямо раскидывая ветви навстречу морским ветрам.

— Папа, а почему оно выросло такое кривое? — спросила как-то шестнадцатилетняя Мария, сидючи на скамье под густой кроной. Михаил, чья некогда черная матросская борода теперь была густо припорошена благородной сединой, отложил в сторону плотницкий нож и ласково посмотрел на дочь: — Так ведь ветер, Машенька. Здесь, на обрыве, зимой такие шторма дуют — устоять трудно. — И что же, выходит, ветер сильнее живого дерева? — девушка удивленно приподняла каштановые брови. Михаил тепло улыбнулся, присаживаясь рядом: — Иногда сильнее, дочка. Но дерево ведь не падает. Как думаешь, почему? Мария задумалась, разглядывая узловатый ствол. — Не знаю, папа. — А потому, что корни его крепко держат, — старый матрос веско постучал ладонью по земле. — Чем глубже корни ушли в камни, тем меньше дерево боится любого, самого злого шторма. — А человек, папа? Если на человека сильно дует ветер судьбы?

Михаил долго смотрел на синюю гладь Ахтиарской бухты, и взгляд его стал туманным, уходящим в воспоминания о пороховом дыме прошлых войн. — С человеком, Маша, точно так же, — тихо ответил он. — Сдюжит он или сломается перед бедой — всё зависит только от того, насколько глубоко он сам пустил корни в ту землю, на которой стоит. Насколько крепко он держится за свой дом и за тех, кого любит.

Время шло, и Севастополь менялся вместе со своим славным флотом. В самом конце XVIII века очередная Русско-турецкая война принесла Чёрному морю новые, великие сражения. Одним из самых грозных и славных стало морское сражение у мыса Тендра в августе 1790 года, где русская эскадра под гениальным командованием Фёдора Ушакова наголову разгромила османский флот.

Для далекого Петербурга это была лишь триумфальная строка в официальном военном донесении. А для Севастополя Тендра означала израненные, но победоносные корабли, медленно входящие в родную гавань под колокольный звон. Именно так большие, грозные войны всегда и входили в будничную жизнь этого города — не через красивые штабные карты, а через госпитальные койки, через пустые места за семейными столами и через долгое, изнуряющее ожидание на причалах.

В тот памятный вечер Мария стояла у самого края деревянной пристани. Ей исполнилось шестнадцать, и она превратилась в высокую, статную красавицу с густыми каштановыми волосами и теми же глубокими, серыми и упрямыми глазами, что были когда-то у её отца. Рядом с ней, как всегда, крутилась её верная подружка Софья, дочь кузнеца Семёна. — Чего ты молчишь всё время, Маша? — Софья легонько толкнула её плечом. — На причал уже час как уставилась. — Смотрю, Соня, — тихо ответила девушка, не переводя взгляда с воды. — Да на что там смотреть-то? Корабли эти ты уже тысячу раз видела. — Корабли-то те же, Софья... Да только каждый раз они возвращаются какими-то другими. Будто море им каждый раз новую душу дает. Софья лукаво улыбнулась, поправляя фартук: — А может, это вовсе не корабли меняются, Маша? Может, это ты сама каждый раз становишься другой?

Мария ничего не ответила, лишь густо покраснела и поплотнее запахнула платок на груди. К причалу в это время как раз плавно приближалась большая командирская шлюпка. На её носу, крепко держась за канат, стоял молодой моряк. Ему было едва за двадцать. Ветер бесцеремонно трепал его русые вихры, лицо было покрыто слоем портовой пыли, но взгляд оставался ясным и дерзким. Он поднял голову и на какую-то короткую, неуловимую секунду встретился глазами с Марией. Этой секунды оказалось достаточно, чтобы по телу девушки пробежал странный, томительный озноб.

Острая на язык Софья тут же заметила эту заминку и восторженно зашептала: — О-о-о, подруга... Ну-ка, ну-ка! — Перестань, Соня, — Мария сердито отвернулась. — На что ты там уставилась? — Да я-то ни на что, а вот моряк этот с тебя глаз не сводит. — Тебе показалось. — Скажи еще, что ты от солнца покраснела, — Софья заливисто рассмеялась. — На дворе уж сумерки ложатся. — От ветра, Соня! Ветер в лицо дует! — Ну конечно, от ветра. То-то я смотрю, штиль на море полный, ни единая веточка на причале не колышется! Мария в сердцах толкнула подружку локтем в бок: — Замолчи, невыносимая ты девка! — Ладно, ладно, молчу... А только ты влюбилась, Машка! Точно тебе говорю — пропала наша капитанская дочка!

Молодого моряка звали Алексей Воронцов. Он не был знатного рода и не имел за душой ни гроша богатства. Его отец, старый матрос екатерининских времен, погиб в пороховом дыму штурма Измаила, когда Алёшка был еще совсем ребенком [сорс: 1]. Мальчик вырос при море, и соленая волна стала ему одновременно и строгой школой, и родным домом, и единственной судьбой. Он научился читать сложную навигационную карту гораздо раньше, чем выучился красиво писать свое имя на бумаге. Он безупречно знал названия всех снастей на фрегате, умел безошибочно определять приближение бури по форме далеких перистых облаков и больше всего на свете боялся лишь одного — оказаться бесполезным и струсить в тот самый роковой миг, когда от его смелости будет зависеть чужая человеческая жизнь.

Вечером, сидя в матросской харчевне, Алексей негромко спросил своего старшего товарища: — Слышь, Степан... А кто та девушка, что сегодня на причале у самого обрыва стояла? — Да их там сотни стояли, Алёшка. Какая именно-то? — Ну та, в синем ситцевом платье, с косой длинной. Она еще так строго на нашу шлюпку смотрела. Старый матрос понимающе усмехнулся в усы, отставляя кружку: — А-а-а, так это Машка Воронова. Её в нашем городе поди каждый старожил знает. — Почему? Из знатных, что ль? — Да куда там! Дочь старого Михаила, героя первой турецкой кампании. Твой покойный батюшка с ним, поди, на одном фрегате порох нюхал. Упрямая девка, вся в отца. Ты к ней, парень, лучше близко не подходи — у неё характер, как скала Малахова кургана.

На следующий день Алексей, ведомый неведомым чувством, снова пришел к портовой пристани. И Мария, словно зная об этом, тоже оказалась там. Теперь это уже невозможно было назвать случайной встречей. Алексей набрался смелости, поправил воротник кителя и сделал шаг навстречу: — Добрый день, сударыня. Мария медленно обернулась, и её серые глаза окинули его с ног до головы: — Добрый, моряк. — Меня Алексеем зовут, — парень от волнения растерял всю свою матросскую дерзость. — Я знаю, — спокойно ответила Мария, и на её губах промелькнула едва заметная улыбка. Алексей окончательно растерялся, густо покраснев: — Откуда же? Мы ведь вчерась только первый раз столкнулись. — Так ведь Севастополь — город маленький, здесь все про всех знают, — Мария лукаво прищурилась. — К тому же я сама у людей спросила. Алексей радостно и облегченно рассмеялся: — Ну... это по-честному. Справедливо.

Они медленно пошли вдоль каменистого берега, слушая ленивый плеск прибоя. — Вы... сильно море любите, Мария? — спросил Алексей, разглядывая её профиль. — Очень, Алексей. С самого детства без этого шума уснуть не могу. — А не боитесь его? Ведь оно пучины свои не каждому открывает. Иногда и забирает навсегда. Мария вдруг остановилась и серьезно, совсем по-взрослому посмотрела на парня: — Боюсь, Алексей. Очень боюсь. Каждый раз, когда отец в поход уходит, сердце кровью обливается. — Тогда почему же любите, раз боитесь? Девушка перевела взгляд на бескрайнюю водную гладь, уходящую к горизонту: — А потому, Алёша, что настоящая любовь... она ведь вовсе не обязана быть безопасной. Если любишь по-настоящему — принимаешь и радость, и страх. Алексей замер, пораженный её словами, и тихо, с глубоким уважением произнес: — Кажется... кажется, теперь я начинаю понимать, почему старые матросы говорят, что у этого города особенная душа.

Тем временем в белом доме на холме происходил совсем другой, строгий разговор. Анна стояла у стола, сердито перебирая выстиранное белье. — Ты что-то слишком часто стала к портовой пристани ходить, Маша, — строго сказала она вошедшей дочери. — Раньше тебя от книг из-под дерева не дозовешься, а теперь каждый вечер у воды пропадаешь. — Так я ведь всегда туда ходила, мама. Море слушать, — Мария смущенно опустила глаза. — Море-то ты слушать ходила, да только теперь, я гляжу, чаще обычного бегаешь. Ну-ка, рассказывай матери прямо: кто он? — Кто «он», мама? — девушка попыталась сделать удивленное лицо. — Не заставляй меня повторять, Мария Михайловна! — Анна отложила белье и подошла ближе. — У меня глаза еще зоркие, видела вас вчерась у старого баркаса. Кто такой? — Моряк он, мама... — тихо, краснея, выдохнула Мария. — Ну, то, что моряк — это я и сама вижу, у нас в Севастополе других парней поди и не сыщешь. Молодой? — Молодой. Двадцать два года ему, как папе тогда было. — Хороший хоть человек-то? Не баловник какой портовый? Мария подняла на мать свои честные, серые глаза: — Хороший, мама. Самый лучший. Он честный и добрый. Анна тяжело, горько вздохнула и присела на лавку: — Вот это-то и есть самое опасное, дочка... Мария удивленно нахмурилась: — Почему же опасное? Разве плохо, что человек хороший? Анна ласково взяла дочь за руку, и в её глазах на какое-то короткое мгновение промелькнуло её собственное, далекое и трудное прошлое. — Потому что хорошие, честные моряки, Машенька, чаще всего первыми уходят туда, где смертный бой. И первыми погибают, потому что за чужие спины прятаться не умеют. — А если они вернутся, мама? Если выживут наперекор всему? Анна посмотрела на дочь с небывалой, щемящей нежностью: — Тогда, девочка моя... тогда, наверное, это и есть то самое единственное, настоящее человеческое счастье, ради которого стоит жить и терпеть любые разлуки.

Прошло еще несколько лет. Севастополь продолжал упрямо расти и мужать, а вместе с ним взрослели и пускали корни его люди. В 1801 году ушла из жизни великая императрица Екатерина II, завершив целую блистательную эпоху. Но город, созданный в годы её правления, не остановился — он продолжал жить своей суровой, флотской жизнью. На его бастионах росло новое, отважное поколение морских офицеров, среди которых подрастал и юный Павел Степанович Нахимов, поступивший на морскую службу в 1815 году. До его великой, трагической славы оставались еще десятилетия трудных кругосветных плаваний и дальних походов, но море уже бережно и строго готовило его к главной роли.

А в 1812 году над Россией грянула страшная буря — началась Отечественная война против Наполеона. Севастополь находился бесконечно далеко от главного театра великих и кровавых сухопутных сражений, но грозное дыхание этой войны коснулось и его маленьких домов. Севастопольские моряки и солдаты полками уходили туда, на север, где решалась судьба всей великой страны.

Алексей Воронцов вернулся из тяжелого предвоенного похода поздним осенним вечером. Он даже не зашел в казарму — прямо в пыльной, просмоленной шинели примчался к белой калитке дома Вороновых. Мария увидела его из окна, выбежала во двор, едва накинув платок на плечи. Несколько долгих, томительных секунд они просто стояли друг напротив друга под раскидистым деревом, не в силах произнести ни единого слова.

— Ты вернулся... — наконец едва слышно прошептала она, и слезы сами покатились по её щекам. — Вернулся, Маша. Наперекор всем штормам пришел, — Алексей сделал шаг вперед и бережно взял её за руки. — Почему же не писал так долго? Три месяца ни единой строчки не было! Я ведь думала... — Не мог, Машенька. В открытом море почтовых лодок не водится, — он смущенно улыбнулся. — Но ты знай: я каждую ночь на вахте только о тебе и думал. Знал, что ты ждешь. — Откуда же ты мог знать, Алёша? — А потому что я сам здесь, на этой земле, свое сердце оставил. Без твоей любви я бы в пучине точно сгинул.

Мария подошла вплотную, прижимаясь лбом к его жесткому суконному плечу: — И что же нам теперь делать, Алексей? Времена-то вон какие грозные идут, война кругом... Парень затрепетал, полез рукой во внутренний карман шинели и достал оттуда маленькое, скромное серебряное кольцо. — А теперь, Машенька... теперь я хочу, чтобы ты ждала меня из каждого похода уже не просто как невеста. Хочу, чтобы ты стала моей законной женой.

Мария от неожиданности испуганно закрыла рот ладонью, а серые глаза её широко распахнулись: — Алёша... Господи, Алёшенька... — Ты только не отвечай сразу, Маша, — поспешно, со страхом заговорил парень. — Ты подумай. Время-то вон какое суровое. — Это еще почему я не должна отвечать сразу? — А потому что я сейчас, перед тобой, боюсь гораздо сильнее, чем в самый лютый шторм перед турецкими пушками, — Алексей смущенно опустил голову.

Мария искренне, звонко рассмеялась сквозь хлынувшие слезы, обняла его за шею и прошептала прямо в губы: — Глупый ты человек, Воронцов Воронцов... Ну какой же ты глупый! — Это... это значит «да», Маша? — Это значит — надевай скорее свое кольцо, пока я не передумала, — она счастливо протянула ему свою тонкую руку.

Через несколько месяцев они сыграли скромную свадьбу. В Севастополе тех времен не водилось великой роскоши: простое белое платье, сшитое ночами Анной, несколько близких друзей-матросов за столом, скромное угощение и вечный, величавый шум Черного моря за раскрытыми окнами.

Старый Михаил подошел к молодому зятю в самом конце застолья, крепко взял его за плечи и строго посмотрел прямо в глаза: — Береги её, Алексей. Она у нас одна такая. — Буду беречь, батюшка. Клянусь матросской честью, — твердо ответил Алексей. — Нет, парень, ты не понял, — Михаил качнул седой head. — Беречь её надо не тогда, когда ты рядом, на берегу сидишь да под деревом обнимаешь. Ты её особенно крепко береги тогда, когда будешь отсюда за тридевять земель, в пороховом дыму сражений находиться. Помни, что твоя жизнь теперь не только тебе принадлежит. Сбережешь себя — сбережешь и её. Алексей серьезно кивнул, принимая это суровое севастопольское благословение: — Я понял, батюшка. Обещаю.

Анна в это время подошла к счастливой дочери, ласково поправила ей фату и тихо спросила: — Ну что, Машенька... Счастлива ты сегодня? — Очень, мама! Самый лучший день в моей жизни, — Мария прижалась лицом к её теплой щеке. — Вот и славно, дочка. Ты запомни этот день, запри его крепко-накрепко на самом дне своего сердца, — Анна нежно поцеловала её в лоб. — Почему, мама? Разве будут дни еще лучше? — Будут, Маша, бог даст, будут... Но ты знай: человеческая жизнь — она ведь не состоит только из одних счастливых дней. Будут и тяжелые ночи, и горькие слезы, и долгие разлуки. И вот когда тебе станет совсем невмоготу, когда покажется, что небо рушится, ты открой этот тайник в сердце, вспомни сегодняшний вечер и изо всех сил держись за вашу любовь. Она одна тебя через любую беду и проведет.

Мария крепко обняла мать, слушая, как за стенами белого дома мерно и упрямо катит свои волны великое Черное море — вечный свидетель человеческих радостей и человеческого мужества.

Глава 2. Дорога к славе

Октябрь 1827 года принес на Чёрное море тревожные, грозовые вести. Далеко на юге, в Наваринской бухте Ионического моря, соединенная эскадра России, Англии и Франции сошлась в смертельном бою с турецко-египетским флотом. Это было одно из самых яростных и кровопролитных морских сражений той эпохи. Русский линейный корабль «Азов» под блестящим командованием капитана первого ранга Михаила Лазарева оказался в самом пекле, приняв на себя удар сразу нескольких вражеских судов. Именно там, среди грохота разрывов, горящих щепок и порохового дыма, ковался характер лейтенанта Павла Нахимова, командовавшего батареей на нижней палубе «Азова».

Но для Севастополя, укрытого в своих каменистых берегах, история этих великих мировых событий была прежде всего историей великого, молчаливого ожидания. Пока мужчины сражались на далеких меридианах, женщины оставались один на один с морем.

Старая Анна сидела у открытого окна их белого дома. Руки её, когда-то молодые и нежные, теперь были покрыты сеточкой морщин, но серые глаза по-прежнему оставались ясными. На коленях у неё лежало пожелтевшее письмо, пришедшее с редкой портовой лодкой.

В комнату быстро вошла Мария, её дочь. На её руках устроилась маленькая внучка Анны. — От отца письмо, мама? Из похода? — Мария с надеждой заглянула Анне в лицо. Анна тепло, устало улыбнулась: — Да, Машенька. С попутным фрегатом передали. — Ну что, что он пишет? Жив? Здоров? — Жив, доченька, — Анна бережно погладила бумагу. — А для матери и жены моряка во все времена это самое главное, самое святое слово на земле.

Мария с облегчением опустилась на лавку рядом: — А про Алексея моего там ничего не помянуто? Они ведь в одной эскадре идут. — Пишет, что Алексей твой тоже в добром здравии, пушками командует, — Анна передала лист дочери. — На, сама почитай.

Мария быстро пробежала глазами неровные, размашистые строчки мужа и отца. В самом конце её взгляд зацепился за странную фразу. Она тихо, задумчиво прочитала вслух: — «...Вчерась выходили в открытый океан. Знаешь, Анка, я там видел море совсем другого цвета. Не такое, как у нашего причала. Страшное оно там, тёмное, почти черное, словно бездонная могила».

Анна аккуратно забрала письмо из её рук и аккуратно сложила его вчетверо: — Глупости всё это, Маша. Море — оно везде одинаковое. Вода да соль. — Нет, мама, — Мария покачала head, оборачиваясь к окну, за которым шумел прибой. — Папа прав. Море везде одно, а вот человек смотрит на него каждый раз совершенно разными глазами. Если на душе мир и дома ждут — оно синее да ласковое. А если завтра в бой, и смерть рядом ходит — оно вмиг чернеет, напоминая о вечности.

В это же самое время на каменистой окраине Севастополя, где городская черта упиралась в крутые обрывы, упрямо звенела кузница. Здесь поселился новый кузнец по имени Фома. Это был монументальный, огромный человек с тяжелым взглядом и ручищами, похожими на узловатые корни векового дуба. Жизнь не ласкала его, он рано овдовел, и единственной его радостью была дочка Варвара — бойкая, чернобровая девчонка, которая с малых лет помогала отцу в мастерской, не боясь ни тяжелого молота, ни летящих искр.

В один из жарких полдней к дверям кузницы подошел молодой матрос в изорванной флотской рубахе. Его звали Иван. Он остановился на пороге, утирая пот со лба. — Здорово, хозяин! Лошадь казенную подковать сможешь? Стремя вон отвалилось, да и подкова разболталась, — звонко спросил он. Фома медленно повернул к нему свою огромную голову, угрюмо оглядел парня из-под густых, опаленных бровей: — Лошадь твоя где, служивый? — Да на улице стоит, у коновязи привязал. — А сам-то ты чего зашел? — голос кузнеца громыхнул, как корабельное орудие. Иван смущенно переступил с ноги на ногу: — Да мне... работа нужна, хозяин. С корабля меня по нужде списали, на берегу перебиваюсь. Возьми в подмастерья. Фома ухмыльнулся, опершись на тяжелый молот: — В подмастерья, говоришь? Ты хоть раз в жизни этот самый молот в руках держать пробовал, матросик? — Не пробовал, — честно признался Иван. — Но я сильный, канаты на фрегате тягал, научусь.

Из-за широкой спины кузнеца вдруг послышался тихий, заливистый девичий смех. Парень удивленно вытянул шею и увидел Варвару. Она стояла у мехов, держа в руках железные клещи, и лукаво разглядывала незваного гостя. — А что тут смешного, сударыня? — обиделся Иван, расправляя плечи. — Да ничего, моряк, — Варвара улыбнулась, и её черные глаза блеснули в полумраке кузни. — Смеюсь оттого, что вы, видать, совсем не знаете, куда попали. — И куда же? Она обвела рукой закопченные стены и раскаленный горн: — Сюда, парень, люди обычно приходят за холодным, бездушным железом. — И что с того? Варвара подошла ближе, и голос её стал тише: — А уходят отсюда — с настоящим, твердым севастопольским характером. Отец у меня спуску никому не дает. Сбежишь через день.

Иван неожиданно для самого себя весело и громко рассмеялся: — Не сбегу, чернобровая! На флоте нас и не такому характеру учили. По рукам, хозяин? Фома посмотрел на дочь, потом на парня, буркнул что-то себе под нос и кивнул: — Ладно, матрос. Будешь помогать. Работы нынче много, война на пороге ходит.

Иван еще никак не мог знать в тот знойный день, что эта смешливая девчонка Варвара станет единственной и самой большой любовью всей его жизни. А она пока не ведала, что наступят страшные времена Крымской кампании, когда она будет сутками напролет стоять у этой самой кузницы под вражеским огнем, моля море лишь об одном — вернуть Ивана живым с бастионов.

Так молодой Севастополь рос и мужал не только красивыми каменными домами. Он рос новыми рабочими семьями, крепкими союзами, детским заливистым смехом, бурными ссорами и тихими примирениями. Каждое новое поколение севастопольцев, приходя на этот суровый берег, добавляло к его великой истории свою собственную, маленькую и бесценную человеческую нить.

Однажды зимой в городе случилось несчастье. Небольшая рыбацкая лодка, на которой трое местных рыбаков ушли в море за уловом, не вернулась в гавань к сроку. Налетела внезапная, лютая зимняя буря, ледяной ветер гнал по бухте огромные пенистые волны. На каменистом берегу собралась безмолвная толпа. Ждали все: заплаканные молодые жены, испуганные дети, безмолвные старики. Мария стояла среди них, кутаясь в теплую шаль и прижимаясь к плечу Алексея. — Батюшка... — тихо спросила маленькая девочка, дергая старого Михаила за край шинели. — А они вернутся? Они ведь сильные? Михаил долго и сурово смотрел на бушующее, кипящее пеной море: — Будем ждать, дочка. Нам, береговым, больше ничего не осталось. — Но ты же сам старый моряк! Скажи, неужто море их забрало? Михаил ничего не ответил, лишь крепче сжал челюсти и снял фуражку, подставляя седую голову ледяным брызгам.

Через два дня, когда буря утихла, лодку нашли на дальних камнях у мыса. Разбитую в щепки. Без людей. Молодая жена одного из рыбаков, увидев обломки, страшно, нечеловечески закричала на весь причал. Вторая — тихо, без звука потеряла сознание, осев на руки матросов. А третья... третья просто стояла, окаменев лицом, и смотрела в синюю, теперь уже совершенно спокойную морскую гладь, словно надеялась разглядеть там родной силуэт.

Михаил молча снял шапку, склонив голову. Мария, глядя на это человеческое горе, горько заплакала, утыкаясь лицом в грудь Алексея. В тот тяжелый вечер она впервые в жизни по-настоящему осознала, что море — оно может быть невероятно прекрасным и невыносимо, безжалостно жестоким одновременно.

Алексей крепко обнял её, согревая своим дыханием: — Не бойся, Машенька. Я здесь, я рядом. — Я боюсь, Алёша... Господи, как же я боюсь! — прошептала она сквозь слезы. — Боюсь, что однажды это проклятое море точно так же заберет и тебя у меня, оставив лишь обломки на камнях.

Он ничего не ответил ей тогда. Не потому, что не хотел утешить, а потому, что был честным севастопольским моряком и не желал лгать любимой женщине перед лицом вечности. Море никогда и никому ничего не обещало. В такие скорбные минуты Севастополь становился особенно тихим, торжественным и строгим. Даже маленькие дети на улицах начинали говорить шепотом, а матросы в харчевнях меньше смеялись, поминая погибших товарищей. Все знали цену этой соленой воде.

Но жизнь человеческая упряма, и уже через несколько дней она неизменно возвращалась на круги своя. Могучий кузнец Фома снова спозаранку ударил тяжелым молотом по раскаленному железу, оглашая окраину звонким стуком. На портовом рынке снова шумно спорили торговцы, портовые мальчишки опять бегали босиком по лужам, а Варвара в мастерской весело смеялась над очередной матросской шуткой Ивана.

Мария снова пришла к их заветному месту у Ахтиарской бухты. Алексей уже ждал её там, сидя на поваленном бревне. — А я уж думал, ты сегодня не придешь, Маша, — тихо сказал он, поднимаясь навстречу. — Это еще почему? — она удивленно посмотрела на него. — Ну... после того несчастья с рыбаками. Думал, страшно тебе к воде подходить. Мария перевела свой ясный, серый взгляд на бескрайний горизонт: — А я, Алёша, именно поэтому и пришла. — Зачем? — А затем, чтобы море видело: мы его не боимся. Нельзя всю свою жизнь провести в страхе перед тем, что ты любишь всем сердцем. Если суждено случиться беде — она случится, а пока мы живы — надо жить.

Алексей восхищенно посмотрел на неё, поймал её за руки и преданно заглянул в глаза: — Ну, Машка Воронова... Вот теперь я точно вижу, что ты дочь своего отца. Женился я на тебе — и ни единой секунды о том не пожалел. — Так ты ведь уже женился, Воронцов, чего уж теперь сомневаться-то, — она заливисто рассмеялась. — Ну, значит, ежели надо будет — еще раз женюсь, наперекор всем штормам!

Глава 3. Перед бурей

Годы летели, забирая с собой свидетелей первых дней Ахтиарской бухты, но Севастополь продолжал упрямо расти и меняться вместе с Черноморским флотом. В 1828 году над южными рубежами империи вновь разразилась гроза — началась новая Русско-турецкая война. И снова белокрылые фрегаты один за другим снимались со швартовых, уходя в туманную морскую даль, а у причалов застывали безмолвные шеренги женщин, матерей и дочерей. Город в очередной раз учился главному своему ремеслу — упрямому, молчаливому ожиданию.

Но теперь в Севастополе подрастало уже новое поколение людей, которые родились на этих скалах и не знали другой родины. Для них он не был «новым строительством» или «замыслом на карте» — он был их единственным отчим домом. Любая угроза, приближавшаяся к Чёрному морю, воспринималась этими мальчишками и девчонками как угроза их собственным матерям и очагам.

Однажды теплым предвоенным вечером Мария, идя вдоль набережной, заметила у самого края причала мальчишку лет десяти. Он сидел на потемневшем от соли кнехте, обхватив руками колени, и неотрывно смотрел на стоящий на рейде грозный линейный корабль.

— Чего ты тут высиживаешь, малец? Поздно ведь уже, мать небось обыскалась, — ласково спросила Мария, останавливаясь рядом. Мальчик даже не обернулся, его восторженные глаза отражали блеск портовых огней. — Жду, тетенька. Хочу настоящий большой корабль увидеть, когда он паруса поднимать начнет. — Так вон они, на рейде стоят, самые что ни на есть настоящие, — Мария улыбнулась, указывая рукой на фрегаты. — Нет, — мальчик упрямо мотнул головой. — Настоящий корабль — он должен быть моим. Мария негромко, тепло рассмеялась, присаживаясь рядом на деревянный настил: — Ишь ты, какой шустрый! И что же ты, парень, со своим кораблем делать станешь, когда вырастешь? — Плавать буду. Далеко-далеко, за самый край неба. — А если шторм налетит? Если пушки вражеские палить начнут? Не испугаешься? Мальчик наконец повернулся к ней, и в его худом, загорелом лице Маша увидела ту самую севастопольскую твердость, что была у её отца и мужа. — Не испугаюсь, тетенька. Я ведь капитаном стану. А капитанам бояться не положено. — Вот как? — Мария нежно потрепала его по вихрастой голове. — Запомни, малец: капитаны тоже боятся. Еще как боятся. Им ведь пострашнее нашего брата бывает, потому что за их спинами — сотни чужих жизней. — Откуда вы знаете? — недоверчиво прищурился мальчишка. — У меня муж — моряк, и отец всю жизнь на флоте отслужил. Ладно, капитан, как звать-то тебя? — Петькой, — буркнул мальчик, снова возвращаясь взглядом к кораблям. — Ну что ж, Петя, посмотрим... Расти большой.

Мария поднялась и пошла дальше по набережной, но через несколько шагов оглянулась. Маленький Петя всё так же сидел на кнехте, безмолвный и упрямый, провожая глазами уходящий в дозор корвет. И Маша вдруг подумала: вот именно так в этом строгом городе всё всегда и начинается. С мальчишеской мечты, со случайного взгляда на соленую волну и с отчаянного, горячего желания однажды уйти в дым сражений и вернуться настоящим человеком, которым бы гордился весь берег.

В те же предвоенные годы Севастополь всё чаще принимал в свою гавань молодых, но уже обстрелянных офицеров лазаревской школы. Среди них всё заметнее становилась фигура Павла Нахимова. Он возвращался из кругосветных плаваний и дальних походов опытным, строгим командиром, до тонкостей знавшим морское дело.

В один из вечеров Нахимов вошел в небольшую портовую харчевню у самого причала, чтобы переждать внезапно начавшийся ливень. В помещении было душно, пахло табачным дымом, смолой и дешевым вином. За длинным дубовым столом сидели несколько матросов из новобранцев, шумно обсуждавших слухи о скором выходе эскадры.

— Говорят, турки нынче сильны как никогда, новые пушки у англичан переняли, — хмуро цедил сквозь зубы пожилой матрос. — Ох, тяжело нам придется в этот раз в море, братцы. — А когда нам легко-то было? — отозвался другой, помоложе. — Наша доля матросская известная — порох таскай да молись. — Да я слышал, у них фрегаты быстрее наших ходят, — поддакнул третий.

Павел Степанович, тихо сидевший в углу за маленьким столиком, аккуратно поставил чашку с чаем на деревянную столешницу и негромко, но так, что его услышал весь зал, произнес: — Значит, ребята, мы должны быть еще быстрее. И еще сильнее.

Матросы испуганно замолчали, оборачиваясь на голос. Увидев офицерские эполеты, они тут же повскакали со своих мест, вытягиваясь во фрунт. Один из них, самый дерзкий и хмельной новобранец, обиженно усмехнулся: — Легко вам говорить, ваше благородие... Вы в каютах штабных сидите, карты чертите. В харчевне сделалось так тихо, что было слышно, как крупные капли дождя стучат по черепичной крыше. Молодой офицер, сопровождавший Нахимова, рванулся было к наглецу: — Молчать! Да как ты смеешь, мерзавец, с командиром так разговаривать!

Нахимов мягко, но властно остановил своего адъютанта рукой и медленно поднялся со своего места. Он подошел вплотную к притихшему матросу, заглянул ему прямо в глаза — спокойно, без барской спеси, но с такой небывалой глубиной, что тот невольно опустил взгляд. — Ты говоришь — мне легко, братец? — тихо, раздельно спросил Павел Степанович. — Думаешь, офицерская форма из другого сукна сшита и турецкая пуля её не берет? — Никак нет, ваше благородие... — пробормотал новобранец. — Так вот запомни, парень, и вы все, братцы, послушайте, — Нахимов обвел взглядом притихших матросов. — Я никогда не считал и впредь не посчитаю, что матрос на корабле должен умирать вместо офицера. Мы все на флоте — одна большая семья, от первого адмирала до последнего юнги. И если придет роковой час, если суждено будет кораблю погибнуть — офицер обязан первым идти туда, куда он посылает своего матроса. Первым принимать удар и последним оставлять палубу. Только так и куется флотская честь.

Никто из матросов не проронил ни звука. Новобранец, только что дерзивший, стоял бледный, преданно глядя на командира. Нахимов спокойно кивнул им, накинул шинель и вышел во влажную севастопольскую ночь. Но те его слова матросы запомнили навсегда. Тот самый парень через много лет, уже будучи седым ветераном Крымской кампании, со слезами на глазах расскажет эту историю своему сыну. Именно так в Севастополе всегда и рождались легенды — не на страницах парадных книг, а за простыми столами портовых харчевен, из слов, которые проникали в самое сердце обычного человека.

А в белом доме на холме в эту самую ночь готовились к скорой разлуке. Алексей Воронцов получил приказ на рассвете вывести свой фрегат на рейд. Мария молча, сдерживая подступающие к горлу слезы, складывала его скромные походные вещи в парусиновый мешок.

— Возьми вот это, Алёша, — она протянула ему завернутый в чистую холстину сухарь и кусок соленого сала. — В море-то казенный харч солоноват будет, домашнее повкуснее. — Возьму, Машенька, спасибо, — Алексей ласково перехватил её руку, заставляя оторваться от работы. — И шарф шерстяной возьми, что я зимой связала. В открытом море ночи холодные, простудишься еще. — Да ладно тебе, Маша, чай не зима на дворе, не замерзну. — Возьми, говорю, не спорь с женой! — она упрямо затолкнула шарф на самое дно мешка. Алексей тихо, покорно рассмеялся: — Ну хорошо, хорошо, беру. Слушаюсь. — И... вот еще, — Мария замялась, краснея, и достала из-за пазухи маленький, аккуратно сложенный листок бумаги. — Возьми письмо мое. Алексей удивленно приподнял брови, бережно принимая записку: — Письмо? Так мы ведь только что, почитай, вместе за столом сидели. Зачем же писать-то? Мария подняла на него свои серые, полные невыплаканных слез глаза: — А затем, Алёша, что когда тебе там, среди порохового дыма и турецких ядер, станет совсем страшно... ты достань этот листок и прочитай. Вспомни, что здесь, на этих скалах, есть дом, где за тебя молятся каждую минуту. — А если мне не будет страшно, Маша? Мы ведь лазаревской выучки, нам трусить не положено, — парень попытался пошутить, но улыбка вышла бледной. — Всё равно прочитай, Алексей, — она прижалась лбом к его груди. — Чтобы знал: ты обязан вернуться. У тебя просто нет другого выбора.

Алексей бережно спрятал листок во внутренний карман кителя, прямо у самого сердца, и крепко обнял жену: — Ну... раз так, значит, точно придется вернуться. Выживу назло всем шторма.

Ранним утром они снова стояли у Ахтиарской бухты. Огромное, багровое солнце только-только поднималось из-за далеких крымских гор, окрашивая воду в цвет разбавленного вина. Грозный фрегат уже покачивался на волнах, готовый сняться с якоря. Мария крепко, до боли держала Алексея за руку, словно пыталась удержать саму судьбу.

— Не уходи, Алёша... Господи, ну почему именно сейчас... — едва слышно прошептала она. Алексей грустно, нежно улыбнулся, вытирая пальцем слезу с её щеки: — Я должен, Машенька. Приказ. Присяга флотская. — Знаю я... всё знаю... — она судорожно вздохнула. — Но от этого ведь не легче. Ты вернешься? Скажи мне точно. — Вернусь, Маша. Обязательно вернусь. Слово севастопольского моряка. — Ну вот... опять обещаешь... — А как же иначе-то? Мария подняла на него глаза, и на её губах появилась бледная, но удивительно сильная улыбка: — А так, Алёша, что я и сама это знаю. Без всяких обещаний знаю. И буду стоять на этом самом обрыве до тех пор, пока твой парус на горизонте не покажется.

Он в последний раз крепко поцеловал её, повернулся и решительным шагом пошел к шлюпке. Мария осталась стоять на каменистом берегу. Рядом с ней тихо стояла старая Анна, обнимая дочь за плечи. — Мама... — прошептала Мария, не отводя взгляда от удаляющейся лодки. — Ну почему каждый раз, когда он уходит, мне кажется, что это самый последний раз в нашей жизни? Старая Анна крепче прижала её к себе, глядя на синюю черноморскую гладь: — А потому, Машенька, что настоящая, большая человеческая любовь — она ведь всегда боится этого самого «последнего раза». Страх — это изнанка нашей любви. Но ты не бойся. Верь морю, верь мужу и упрямо жди. Севастополь — он ведь только этим ожиданием до сих пор и держится.

Корабль медленно, величественно выходил из Ахтиарской бухты, ловя утренний попутный ветер. Мария стояла на обрыве неподвижно, словно каменное изваяние, до тех пор, пока огромные белые паруса фрегата не превратились на самом краю горизонта в крошечную, едва заметную точку. А потом еще долго, не мигая, смотрела туда, где в соленой воде медленно растворялся его пенистый след.

А Севастополь вокруг неё продолжал жить своей обычной, шумной флотской жизнью. На портовом рынке вовсю торговались бабы, портовые мальчишки со смехом носились по набережной, могучий кузнец Фома упрямо бил тяжелым молотом по наковальне, Варвара звала Ивана обедать, а старый седой Михаил на крыльце белого дома неторопливо чинил порванную рыбацкую сеть. И никто из них еще никак не мог знать, что впереди у этого города — не долгие годы мирной славы.

Настанет страшное время, когда слово «война» перестанет быть далеким рапортом. Придет грозный час, когда Севастополь впервые увидит вражеские полки у самых своих стен, когда любовь станет великим испытанием на прочность, а предательство окажется совсем рядом с невероятным, нечеловеческим героизмом. Настанет день, когда обычные, безвестные севастопольские жители поднимутся в своем мужестве гораздо выше самих себя, а имя Нахимова станет для этого города не просто именем славного адмирала — а частью его собственной, бессмертной души.

Ну а пока... пока над бухтой было светло и мирно. И пока корабль уходил за горизонт, Мария всё еще верила в самое простое, великое чудо на земле — в то, что человек, которого ты любишь всей душой, обязательно вернется домой.

Часть III. Крымская война и пепел Южной стороны

Глава 1. Когда море принесло войну

Севастополь встретил осень 1853 года в глухой, лихорадочной тревоге. Сначала никто в городе не мог толком объяснить, откуда взялось это гнетущее чувство. Белокаменные кварталы жили, казалось, привычной флотской жизнью: на пристанях зычно кричали матросы, разгружая провиант, на рынках шумно спорили торговцы, а в кузнице Фомы до позднего вечера летели во все стороны снопы огненных искр. По вечерам севастопольские девушки, как и во все времена, собирались у кромки воды, шепотом разговаривая о грядущих свадьбах, новых нарядных платьях и письмах, которые должны были прийти с очередной почтовой лодкой.

Но старые, просоленные штормами моряки стали всё чаще и дольше всматриваться в туманный горизонт. А в Севастополе исстари знали: если старик-моряк подолгу молча смотрит на море, значит, море уже нашептало ему какую-то грозную весть.

— Папа, ну что ты там опять высматриваешь? — Мария застала старого Михаила у раскрытого окна их белого дома. Он стоял неподвижно, опершись сухими руками о подоконник, и не мигая глядел на воду. — Там ведь нет ничего. Михаил медленно повернулся к дочери, и его седые брови сурово сдвинулись к переносице: — Вот именно это мне и не нравится, Машенька. Слишком тихо нынче в гавани. Мария попыталась улыбнуться, накидывая шаль на плечи: — Ты всю свою жизнь, папа, боялся тихой воды? — Нет, дочка, — старый матрос покачал седой головой. — Я просто слишком хорошо знаю, что после такого нехорошего, затаившегося спокойствия на море всегда налетает самая лютая буря.

Вскоре по пыльным городским улицам поползли зловещие слухи. В штабе шепотом говорили о небывалом напряжении между Российской и Османской империями, о спорах за черноморские проливы, о движении вражеских эскадр. Большая война, дремавшая несколько десятилетий, вновь поднимала свою тяжелую, кровавую руку над Чёрным морем. Обыватели слушали эти разговоры вполуха — пока пушки молчат на дальних рубежах, война всегда кажется человеку чужой и нереальной. Но история редко спрашивает разрешения. Приходит суровый приказ — и чужая, далекая война в один миг становится твоей личной судьбой.

В доме Марии в тот ноябрьский вечер было непривычно тихо. Старая Анна молча расставляла на столе нехитрый ужин. — Письма от Алексея так и не было, Маша? — тихо спросила она, поглядывая на дочь. Мария покачала головой, и в её серых глазах отразился тусклый огонек лучины: — Нет, мама. Уже три недели ни единой строчки с корвета не передавали. Анна присела рядом на лавку, ласково накрыв её ладонь своей теплой, сморщенной рукой: — Ну полно тебе, не переживай так сильно. Он ведь опытный моряк, лазаревской выучки. — Именно поэтому я и боюсь, мама... — прошептала Мария, и слезы подступили к горлу.

В этот миг в деревянную дверь дома коротко, отрывисто постучали. Мария вздрогнула, поспешно поднялась и отперла засов. На пороге стоял молодой портовый посыльный, тяжело дышащий от быстрого бега. В руке он держал плотный казенный конверт, запечатанный сургучом. — Мария Михайловна Воронцова? — спросил парень, утирая пот со лба. — Да, это я. — Вам пакет с дозорного корабля. Срочный. Мария приняла письмо, чувствуя, как у неё мелко задрожали пальцы. Посыльный козырнул и тут же растворился во влажной ночной темноте. Девушка долго стояла в дверях, не решаясь сломать сургучную печать. — Открывай, дочка, не томи душу, — тихо, со страхом произнесла Анна из глубины комнаты.

Мария решительно разорвала бумагу. Быстро пробежала глазами неровные, размашистые строчки мужа — и на её бледном лице наконец появилась слабая, счастливая улыбка. — Жив! Жив мой Алёшенька! — выдохнула она, оседая на лавку. Анна облегченно перекрестилась на купола далекой церкви: — Ну слава Богу... Ну слава тебе, Царь Небесный. Что пишет-то? Мария перечитала самую последнюю, сокровенную строку, написанную карандашом: — «Не бойся за меня, Машенька. И не бойся моря. Оно меня обязательно выведет обратно, домой, к тебе». Анна тепло улыбнулась, поправляя платок: — Хорошие слова, дочка. Настоящие, матросские.

Но через секунду улыбка Марии угасла. Она перевернула лист, где приписка была сделана уже другими, спешными чернилами. — Что там еще, Маша? Что ты изменилась в лице? Мария протянула письмо матери, и голос её дрогнул: — Посмотри сама, мама. Алексей пишет, что обстановка на море с каждым часом становится всё напряженнее. Корабли эскадры спешно красят в боевой серый цвет, матросы сутками не сходят с палуб, заряжая орудия. Все ждут приказа к генеральному сражению. Война началась, мама...

Анна медленно сложила листок, и взгляд её стал суровым: — Значит, теперь, дочка, нам надо бояться вовсе не моря. Надо бояться тех людей в далеких столицах, которые одним росчерком пера решают, кому из наших сыновей и мужей суждено остаться в живых, а кому — сгинуть в пучине.

Осенью 1853 года Крымская война вступила в свою законную, кровавую силу. Для Севастополя это был тот самый роковой момент, к которому город-крепость упрямо готовился со дня своего основания Екатериной II. Но в первые месяцы никто из обычных обывателей еще никак не мог помыслить, насколько страшным, нечеловеческим станет это испытание.

30 ноября 1853 года над Чёрным морем прогремел великий Синопский триумф. Русская эскадра под гениальным командованием вице-адмирала Нахимова наголову разгромила турецкий флот в Синопской бухте. Севастополь, встретив победоносные корабли, буквально ликовал: на улицах гремела музыка, люди обнимались и плакали от гордости. Но опытные, дальновидные военные мужи прекрасно понимали: эта блистательная победа неизбежно приведет к тому, что в войну вмешаются великие европейские державы — Англия и Франция.

В один из декабрьских дней у парадной портовой пристани остановились двое адмиралов — Павел Степанович Нахимов и Владимир Алексеевич Корнилов. Они молча всматривались в серую, холодную гладь Ахтиарской бухты, где покачивались фрегаты. — Павел Степанович, — Корнилов хмуро поправил воротник шинели, нарушая молчание. — Все донесения из Петербурга подтверждаются. Англичане и французы вывели свои эскадры в море. Они вмешаются. — Знаю, Владимир Алексеевич, — тихо, спокойно ответил Нахимов, не переводя взгляда с кораблей. — А если их соединенный флот придет прямо сюда, к нашим берегам? Нахимов медленно повернулся к соратнику, и в его глазах вспыхнула та самая стальная, несокрушимая твердость: — Значит, будем защищать город, Владимир Алексеевич. До последнего патрона. Корнилов долго молчал, разглядывая белые фасады прибрежных кварталов. — До самого последнего, Павел Степанович? Даже если их паровой флот окажется сильнее наших деревянных парусников? — Наш флот — это вовсе не только пушки и деревянные борта, Владимир Алексеевич, — Нахимов ласково посмотрел на берег.

Там, на набережной, обычные севастопольские женщины несли корзины с бельем, портовые мальчишки со смехом носились по лужам, матросы упрямо разгружали тяжелые ящики с порохом, а рабочие на верфях споро ремонтировали обшивку корвета. — Вот это и есть наш флот, Владимир Алексеевич, — Нахимов указал рукой на людей. — Наши люди. Их характер. А его никаким английским паром не перешибить. Корнилов проследил за его взглядом и тихо, с глубоким уважением произнес: — Да... Люди у нас золотые, Павел Степанович. С ними не страшно и в самый последний бой идти.

Вскоре стало окончательно ясно: Севастополю предстоит стать неприступной крепостью. И тогда произошло то, чего никак не могли предусмотреть опытные иностранные стратеги. Обычные мирные жители города, без всякого приказа, по зову сердца начали массово работать на оборону. Женщины Крымской войны сутками носили тяжелые ведра с водой на батареи, маленькие дети помогали санитарам переносить бинты и корпию, кузнецы не выходили из раскаленных мастерских, а матросы с затопленных в бухте кораблей упрямо перетаскивали тяжелые корабельные орудия на береговые бастионы. Севастополь менялся буквально на глазах, вгрызаясь руками своих жителей в каменистую землю.

В кузнице Фомы в те дни было жарко как в аду. Огромный кузнец, весь покрытый черной копотью, без устали бил тяжелым молотом по раскаленному железу, выковывая штыки и оковы для крепостных орудий. Повзрослевшая Варвара, его дочь, споро подавала отцу инструменты, утирая пот со лба. Молодой матрос Иван, её возлюбленный, стоял у наковальни, помогая держать тяжелую деталь. — Еще бери, Варя! Каленый давай! — кричал Фома сквозь гул пламени. — Уже несу, папа! Держи! Иван на секунду перевел дыхание, опершись на лопату, и тихо спросил Варвару: — Варя... А если я скажу тебе, что мне страшно? Что боюсь я этой грядущей осады? Девушка остановилась, бережно взяла его за руку, и её черные глаза посмотрели на него с небывалой силой: — Скажу, Ванечка, что я и сама боюсь. Больше жизни за тебя боюсь. — А если... если я скажу тебе, что очень не хочу умирать здесь, на этих скалах? Варвара подошла вплотную, заглядывая ему в самую душу: — А вот этого, Иван, ты мне говорить не смеешь. Не имеешь ты такого права! — Почему же не имею, Варя? Жизнь-то у меня одна. Она счастливо, со слезами на глазах улыбнулась: — А потому, Ванечка, что я еще не успела как следует состариться рядом с тобой. Так что выживи наперекор всем врагам. Это мой тебе приказ. Иван искренне, звонко рассмеялся, сильнее сжимая рукоять молота: — Ну... раз сама Варвара Фоминична приказывает, значит, придется подчиниться. Вот это я понимаю — аргумент. Самый убедительный на свете!

В это же самое время в другом конце города, в просторном здании портового госпиталя, Мария Воронцова впервые в жизни лицом к лицу столкнулась с настоящей войной. Она вызвалась помогать врачам и теперь носила бинты, обмывала раны и ухаживала за первыми ранеными матросами, доставленными с передовых дозоров. Здесь она впервые поняла, что настоящая война вовсе не пахнет красивыми парадами или пороховой славой. Война пахнет кровью, резким йодом, гарью, мокрой грязной одеждой и глухим, нечеловеческим страхом.

Один совсем молодой матрос лежал на окровавленной койке у стены, судорожно хватая ртом воздух. — Сестра... Сестричка, милая, подойти... — слабо позвал он. Мария поспешно подбежала, опускаясь на колени рядом: — Я здесь, солнышко, здесь. Я не настоящая сестра, я просто помогаю... Но ты говори, что тебе нужно? — Всё равно сестричка... — парень попытался улыбнуться побелевшими губами. — Водички бы мне... Горло совсем пересохло. Мария бережно приподняла его голову, поднося к губам глиняную кружку с холодной водой. Матрос сделал несколько жадных глотков, облегченно вздохнул и тихо спросил: — Скажи, сестричка... Как там наш город? Стоит еще Севастополь? Мария удивилась его вопросу, вытирая платочком каплю воды с его подбородка. Вокруг гремели телеги, раздавались приказы, город лихорадочно строился, а раненый парень думал не о своей ране. — Стоит, милый, стоит. Крепко стоит Севастополь, бастионы строит, пушки заряжает. Матрос счастливо, спокойно закрыл глаза: — Ну слава Богу... Раз город стоит, значит, и я еще постараюсь пожить. Сдюжим!

В тот же самый вечер Мария, выходя из госпитального барака с пустым ведром, неожиданно столкнулась во дворе с вице-адмиралом Нахимовым. Он шел пешком, без свиты, навещая раненых, останавливаясь у каждых носилок и никуда не торопясь. Лицо его было серым от усталости, но взгляд оставался на удивление теплым. — Адмирал... Павел Степанович... — тихо позвала Мария, робея перед его величием. Нахимов остановился, повернулся к ней и уважительно приподнял фуражку: — Да, голубушка? Слушаю вас. — Вы... вы знаете, о чем они там, в палатах, у нас спрашивают больше всего? — О чем же, милая? О лекарях? О провианте? — Нет, Павел Степанович, — Мария покачала head, и слезы блеснули в её глазах. — Они все, даже самые тяжелые, только об одном спрашивают — как там наш город? Держится ли Севастополь? Нахимов замер, и лицо его дрогнуло от нахлынувшего чувства. Он подошел ближе, мягко посмотрел ей прямо в глаза: — И что же вы им отвечаете, голубушка? — Отвечаю, что стоит Севастополь. И умереть врагу его не даст. Адмирал слабо, но так тепло улыбнулся, положа руку ей на плечо: — Правильно отвечаете, милая. Самый верный ответ. — А если... Павел Степанович, скажите мне по-честному, как пред Богом... А если он всё-таки не устоит? Если навалится вся Европа и разобьет наши стены?

Нахимов посмотрел на далекую синюю бухту, где заходило солнце, а затем перевел взгляд на Марию. В его глазах не было штабного пафоса, но была такая священная, несокрушимая вера, которая вмиг передалась и ей. — А если навалится вся Европа, голубушка... мы все — и адмиралы, и матросы, и вы, женщины, — сделаем абсолютно всё, чтобы он устоял. Ляжем в эти камни, но Севастополь не отдадим. Помни это.

Он повернулся и решительным шагом пошел дальше по госпитальному двору. Мария смотрела ему вслед, чувствуя, как страх, терзавший её сердце все эти недели, постепенно уступает место удивительному, спокойному мужеству. В этот миг она впервые увидела в Нахимове не просто грозного казенного адмирала — она увидела великого человека, который понимал истинную цену каждому человеческому слову и каждой живой душе.

Осень 1854 года принесла Севастополю новое, страшное испытание. Англо-французские войска высадились в Крыму. 20 сентября состоялось кровопролитное сражение на реке Альме, где русская сухопутная армия потерпела тяжелое поражение и была вынуждена отступить к Бахчисараю. И после Альмы весь мир с замиранием сердца понял: Севастополь остался один на один с врагом. Осада началась.

В городе закипела нечеловеческая, спешная работа. Матросы, солдаты, женщины рыли траншеи, возводили земляные валы, Корнилов сутками объезжал передовые позиции, Нахимов не отходил от Малахова кургана. Крепость эту строили теперь не военные инженеры в кабинетах — её строили живые руки всех без исключения севастопольских жителей.

Старая Анна сидела на завалинке их белого дома на холме. Мария подошла к ней, неся в руках узелок с вещами: — Мама... Надо уходить. Приказ по городу вышел — всех женщин и детей велено отправить подальше, на Северную сторону, за бухту. Анна медленно подняла на дочь свои серые, мудрые глаза: — А ты сама-то, Маша? Уезжаешь? — Нет, мама, — Мария твердо покачала head. — Я остаюсь. В госпитале раненых с каждым часом всё больше, лекари с ног палятся, руки нужны. — Ну... раз ты остаешься, дочка, то и мне, старой, с этого холма ходу нет. Буду варить похлебку для наших защитников. — Но ведь город начнут обстреливать, мама! Враг уже у ворот стоит, ядра прямо на крыши полетят! Анна поднялась, обняла дочь за плечи и ласково улыбнулась: — Ну и пусть летят, Машенька. Зато мы вместе будем. Знаешь, дочка... ты нынче стала до того похожа на своего покойного отца Михаила, что у меня сердце радуется. — Это хорошо, мама? — Это очень хорошо, Маша. Настоящая севастопольская порода.

Глубокой ночью в комнату вошел старый седой Семён (сюжетный тезка или выживший герой строительства). Глаза его горели прежним упрямым огнем. Он подошел к стене, бережно снял со ржавого гвоздя свою старую матросскую саблю, с которой когда-то ходил в походы еще при Потёмкине. — Семён... Ты чего это задумал, старый? — Анна испуганно всплеснула руками. — Тебе ведь ходить-то тяжело, ноги вон как пухнут! — Мне нынче, Анна, много чего нельзя и тяжело, — старик упрямо выпрямился, проверяя пальцем остроту лезвия. — Но саблю эту я из рук не выпущу. Ежели завтра враг ворвется в город — я снова пойду к нашему морю, на бастионы. — Да куда тебе на бастионы-то, опомнись! Ты ведь стар уже, поди восьмой десяток разменял! Семён посмотрел в темное окно, за которым угадывались контуры строящихся батарей, и тихо, веско произнес: — Севастополь наш, Анна, тоже старше многих тех мальчишек-матросов, что нынче на кургане лопатками землю роют. Но они ведь стоят. И я встану рядом. Ты пойми, старая: я никому и ничего не собираюсь доказывать. — Тогда зачем же ты жизнь свою губишь? Старик положил руку ей на плечо и ласково улыбнулся: — А затем, Анна, что это мой дом. Я его сам, вот этими самыми руками, по кирпичику из каменоломни строил. И умереть за него мне не страшно.

На самом рассвете город впервые вздрогнул от страшного, нечеловеческого грохота. Раздался первый далекий выстрел вражеского орудия. Один. Потом второй. Третий... Мария выбежала на крыльцо. Над синей Ахтиарской бухтой медленно поднимался густой, черный пороховой дым. По улицам бежали люди, кричали команды, ржали испуганные лошади, рвущиеся с привязи, а над всем Севастополем тревожно, набатно зазвонили все колокола. Город впервые в своей истории услышал войну у самого порога.

На передовой батарее Малахова кургана вице-адмирал Нахимов стоял у самого бруствера, спокойно наблюдая в подзорную трубу за позициями англичан. Рядом с ним молодой, совсем юный матрос судорожно вжимался спиной в земляную стену, побелев от страха перед свистящими осколками. — Адмирал... Павел Степанович... — зубы парня мелко стучали. — Страшно-то как... Господи, страшно... Нахимов опустил трубу, повернулся к нему, подошел вплотную и ласково положил руку на его дрожащее плечо: — Мне тоже страшно, братец. Очень страшно. Матрос удивленно округлил глаза, забыв про взрывы: — Вам? Настоящему адмиралу? А я думал... думал, вы из гранита высечены, ничего не боитесь. — Нет, парень, — Нахимов слабо улыбнулся. — Я из такого же мяса и костей сшит, как и ты. И умирать мне тоже очень не хочется. — Тогда почему же вы стоите тут, под ядрами, и не прячетесь? Адмирал снова посмотрел на черный дым, заволакивающий родное море, и голос его зазвучал с небывалой силой: — А потому, братец, что истинная смелость — она вовсе не в том состоит, чтобы ничего не бояться. Это глупость, а не смелость. — А в чем же тогда, Павел Степанович? — Смелость — это когда тебе безумно, до судорог страшно... а ты всё равно остаешься стоять на своем священном месте и делаешь то, что обязан делать ради своей родины. Держись, парень. Мы вместе стоим!

В этот миг крепостное орудие за спиной адмирала с оглушительным грохотом извергло пламя. Земля под ногами дрогнула, и над Севастополем поднялась первая, густая завеса бастионного дыма. И в этот роковой день город окончательно перестал быть просто красивым южным портом — он превратился в Великую Оборону, а все его безвестные жители — в бессмертную часть мировой истории. Но никто из них еще никак не мог знать, что впереди у них — долгие, нечеловеческие месяцы огня, подземных госпиталей, ночных вылазок и великих, тихих подвигов, за которые Севастополь однажды заплатит свою самую страшную, соленую цену.

Глава 2. Город под огнём

Первую ночь после начала генеральной бомбардировки Севастополь не спал. Город дышал тяжело, надрывно, словно израненный в бою великан. То тут, то там в темноте с глухим грохотом рушилась подмытая ядрами каменная стена, в полумраке подвалов испуганно плакали дети, а женщины исступленно шептали молитвы перед тусклыми иконами. На передовых бастионах матросы, черные от пороховой копоти, безмолвно проверяли орудия, готовясь к новому рассвету. Над синей Ахтиарской бухтой висел густой, удушливый дым, и в этой серой мгле окончательно исчезли привычные, мирные очертания белых севастопольских домов.

Мария стояла у порога портового госпиталя, неотрывно глядя на черное, всполохами горящее небо. — Господи, спаси и сохрани... — едва слышно прошептала она. Рядом с ней остановилась Софья, её верная подруга, чье лицо теперь тоже было бледным и строгим. — Что ты там высматриваешь, Маша? — Софья тихо взяла её за ледяную руку. — Я никогда в жизни, Соня, не думала, что наше мирное севастопольское небо может стать таким... страшным. Совершенно черным, словно выгоревшим. — Не смотри туда, Машенька, не надо, — Софья попыталась увести её внутрь барака. — Ежели каждую минуту на сполохи глядеть, с ума сойти можно. — А если я отвернусь, Соня, разве что-то изменится? Разве пушки палить перестанут? — Знаю, что не перестанут... — Ну так я и буду смотреть, — Мария упрямо вздернула подбородок. — Город наш этот огонь терпит, и я с ним вытерплю.

Вдруг страшный, оглушительный грохот разорвал ночную тишину совсем рядом. Земля под ногами Марии сильно дрогнула, и уцелевшие стекла в госпитальных окнах со звоном разлетелись на мелкие осколки. — Ложись! Ложись, бабы, бомба! — отчаянно крикнул кто-то из темноты двора. Мария упала на холодный дощатый пол, закрывая голову руками. Прошло несколько долгих, томительных секунд, наполненных свистом осколков и шуршанием осыпающейся штукатурки. Наконец она медленно подняла голову, кашляя от поднявшейся пыли. — Соня! Софья, жива? — Жива я, жива... — отозвалась подруга из угла, отряхивая платье. — Все целы-то? — Целы! Раненые как там, внутри? — Внутри все на местах, лекари их телами закрывали! — Ну так чего мы стоим тогда?! — Мария решительно вскочила на ноги. — Раненых же новых сейчас понесут, подмога нужна!

В дверях госпитального барака в этот миг появилась пожилая заплаканная женщина в разорванной шали. Она судорожно цеплялась руками за косяк: — Милые... Сестрички, помогите! Сынка моего... сынка привезли с четвертого бастиона! — Где он, матушка? Сюда несите, — Мария бросилась к ней навстречу. — Там он, на телеге во дворе лежит... Кровью весь изошел, сердешный!