Артур Аствуд Алый
Его столик у окна

Блокнот

Курилка находилась в дальнем конце служебного коридора, за складом и лестницей, ведущей в подвал. Туда редко кто заходил днём – только персонал, и то мельком, между сменами. Воздух там был спёртый, пропитанный старой штукатуркой, остывшим кофе и ещё чем-то сырым, что не выветривалось даже летом. Окно, приоткрытое настежь, выходило на глухую стену соседнего дома, но сегодня в проёме угадывался дождь – невидимый с этого угла, но слышный по каплям, барабанившим по отливу.

Серёга стоял, привалившись плечом к подоконнику, и курил. Держал сигарету не как обычно – между указательным и средним, а всей ладонью, будто хотел согреть пальцы. Он не смотрел на Лёшу. Смотрел вниз, на мокрый асфальт, на разводы от капель, на тусклый свет из кухни, падавший в лужу.

Лёша сидел на перевёрнутом пластиковом ящике, вытянув ноги. У него болела спина после восьми часов за стойкой, и он массировал большим пальцем запястье – там, где от ручки оставался красный след. Он ждал. Не торопил.

– Я всё, – наконец сказал Серёга. – Отработал.

Голос у него был глухой, как будто он говорил не Лёше, а самому себе. Он затянулся, дым вышел тонкой струйкой в приоткрытое окно, и тут же сквозняк унёс его наружу.

Лёша кивнул. Не потому, что было нечего сказать, а потому что всё уже было сказано за последнюю неделю. Серёга и раньше уходил – правда, всегда на два часа, не насовсем. Но в этот раз он не снял фартук второпях, не бросил его на крючок. Он аккуратно сложил его ещё утром, положил на край стола и не притронулся больше.

– Понимаешь, – начал Серёга и снова замолчал.

Он выдохнул дым, провёл ладонью по лицу, будто смахивал что-то невидимое. Потом полез во внутренний карман куртки, висевшей на крючке у двери. Достал оттуда блокнот.

Это был не ежедневник, не тетрадь. Скорее то, что когда-то было блокнотом в твёрдой обложке, а потом обросло изнутри. Страницы торчали вкривь и вкось: сложенные пополам салфетки, обрывки чеков, клочки с напечатанным текстом, чьи-то рисунки на полях. Всё это было втиснуто между родными страницами так, что обложка уже не закрывалась до конца. Кое-где по краям шли пятна от кофе.

– Это его, – сказал Серёга.

Лёша не сразу поднял взгляд. Его рука замерла на запястье, палец остановился. В курилке повисла тишина, и только дождь продолжал шелестеть по подоконнику.

– Забыл в последний свой день. Я хотел сначала на стол положить, – Серёга качнул блокнот, и из него едва не выпал пожелтевший билет на автобус. – А потом подумал… ну, вдруг придёт. Или передаст кто. А потом уже сам знаешь.

Он не договорил. Лёша и сам знал.

В кафе «Монетка» он не был завсегдатаем в полном смысле. Никто не знал его имени. Но он был. Это невозможно было объяснить. Просто если ты работал здесь больше месяца, ты начинал его замечать. Он всегда садился за один и тот же столик – в углу у окна. Всегда в среду и субботу. Всегда с ноутбуком. И всегда смотрел в окно с таким лицом, будто не просто смотрел, а отсутствовал внутри себя.

– Ты же на писателя учился? – спросил Серёга.

– Учусь, – ответил Лёша, хотя это слово почти не имело отношения к правде. Он давно не открывал лекции. Ещё дольше не писал ничего, кроме списков продуктов и постов в старом телефоне.

– Тогда правильно будет – тебе.

Серёга шагнул ближе и протянул блокнот. Лёша взял его, и тяжёлая бумага легла в ладонь, как чужая рука. Блокнот был тёплым – от куртки, от кармана, от того, что Серёга держал его при себе.

– Мне кажется, ты найдёшь, что с этим делать, – тихо добавил Серёга.

Лёша провёл пальцем по корешку. Ткань обложки протёрлась до основы. На уголках – мелкие заломы, будто блокнот не один раз роняли или прижимали к груди во время дождя.

Серёга затушил сигарету о жестяной край пепельницы, ещё раз провёл взглядом по комнате, будто прощался не только с кафе, но и с этим углом, с этим окном, с этим воздухом.

– Только вот что… – сказал он, уже у двери.

Остановился. Обернулся не сразу. Сначала посмотрел в окно, за которым шёл дождь, хотя солнце всё ещё висело над крышами – странное, низкое, будто летнее, но уже чужое. Свет падал на мокрый асфальт, дробился в каплях.

– Когда прочтёшь, не говори, что я не предупреждал.

– А что там? – спросил Лёша.

Серёга снял куртку с крючка, перекинул через руку. Лицо у него было усталое, но не злое. Скорее – пустое, как у человека, который долго носил в себе слишком много и наконец высыпал.

– Сказать, что мой мир перевернулся, – это сильно преуменьшить. Если готов это пережить – читай.

Он уже взялся за ручку двери, но вдруг замер. Постоял пару секунд, глядя куда-то в тёмный угол, где на стене висел старый график смен, исписанный карандашом.

– И ещё, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты бы нашёл тех, кому он помог.

– Кого?

– Посетителей. Тех, кто с ним хоть раз говорил. Кого он вытащил. Понимаешь, там ведь не одна история. Их много. Они все ещё живут, ходят мимо, даже не знают, что без него всё могло быть иначе.

Серёга повернулся. Взгляд у него был спокойный, но очень прямой.

– Кто-то должен сохранить эти воспоминания. А если не ты, то кто?

Он развернулся и вышел. Дверь мягко закрылась, и шаги стихли в коридоре.

Лёша остался один.

В курилке стало тихо. Только дождь. И солнце.

Он ещё раз посмотрел на блокнот. Провёл ладонью по обложке, будто проверяя, не померещилась ли тяжесть. Потом поднялся с ящика, шагнул к окну и выглянул наружу.

Дождь шёл не сплошной, а рваный – то припускал, то затихал, и в просветах между каплями пробивался солнечный свет. Так бывает в конце смены, когда уже не разберёшь, какое сейчас время суток.

Лёша подумал, что Серёга прав. Что-то в этом было.

И он сказал шёпотом, не разжимая губ:

– Ты тоже был как эта погода. Грустный… но светлый.

Сказал – и сам не понял, почему именно сейчас.

Свет над дальним столиком

Конец смены наступал не по часам, а по ощущению. Когда за последним гостем мягко закрывалась входная дверь, когда в зале оставался только ровный шум холодильника и приглушённый стук тарелок с кухни, тогда и начиналось то странное время, которое никто не называл вслух. Время между. Между шумным днём и пустой ночью, между ролью официанта и обычной усталостью.

Лёша выключил подсветку над витриной. Потом ещё раз прошёлся по залу – не потому, что надо было, а чтобы оттянуть момент, когда он останется наедине с блокнотом. Он поправил салфетки на пустых столах, перевернул меню, сложил стулья. Всё это он делал уже на автомате, как делал сто раз до этого, но сегодня каждое движение казалось чуть более важным. Будто кафе следило за ним.

Под конец он снял фартук, повесил его на крючок за стойкой и вытер руки о джинсы. Свет в зале оставил только над дальним столиком – тем самым, у окна. Он сам не понял, почему выбрал именно его. Может, потому что ноги сами привели.

Сел. Блокнот лежал перед ним. Обложка всё так же топорщилась от вложенных салфеток и обрывков. Лёша не открывал его, не трогал. Просто смотрел.

За окном шёл дождь. Теперь уже обычный, вечерний, без солнца. Стекла запотели с той стороны, и уличные фонари расплывались в каплях жёлтыми пятнами.

Лёша начал медленно постукивать пальцами по столу – безымянный, указательный, снова безымянный. Этот ритм он слышал где-то в детстве, может, от отца. Тот тоже всегда стучал, когда думал.

Кто бы мог подумать, подумал Лёша. Один посетитель. Без имени. Без особых разговоров. А стал для всех чуть ли не частью семьи. Смешно. Даже не знаем, как его зовут. Но знаем, какой кофе налить, какое печенье положить. Знали, что в среду он будет к трём, а в субботу к двенадцати. Знали, что в дождь он сидит дольше. Знали, что после шести он не ест, только пьёт воду.

А больше – ничего.

Лёша провёл ладонью по лицу, будто снимал усталость. Потом взял блокнот. Взвесил в руке. Открыл первую страницу.

Она была исписана мелким, но не рваным почерком. Буквы стояли плотно, кое-где чернила расплылись от капли кофе. Верх записи был смазан – дата осталась только «август», число исчезло под коричневым пятном.

---

Август

Сегодня узнал новость. Не буду писать какую. Просто… она была неожиданной. Даже не знаю, как описать. Всё внутри как-то сжалось, а потом стало тихо. Слишком тихо.

Зачем я вообще завёл дневник? Наверное, потому что мне тяжело. И странно: у меня много друзей. Правда, много. Но ни с кем не могу поделиться. Не то чтобы не доверяю. Просто не знаю, как начать. А тут хотя бы бумага. Она не перебивает.

Сегодня случайно набрёл на кафешку. Шёл, не глядя, и вдруг – дождь. Не сильный, но колючий. Зашёл в первое попавшееся место. Называется вроде «Монетка». Там всё стилизовано под старую таверну. Деревянные балки, тёплый свет, пахнет выпечкой и чем-то пряным. На стенах – старые фотографии, часы с римскими цифрами, полки с бутылками. Всё как будто из другого времени.

Приметил столик у окна. Думаю, он будет моим любимым. Оттуда видно улицу и не видно дверь. Почему-то это важно.

Я промок, но не жалею. Если бы не дождь, вряд ли бы зашёл. А тут хорошо.

Кофе оказался крепким, но не горьким. А печенье – как в детстве. С молочным привкусом. Не знал, что такое ещё пекут. Откусил – и на секунду стало так, будто мне снова восемь, и бабушка ставит тарелку на стол. Смешно, как одна вещь может вернуть тебя на двадцать лет назад.

Скучаю по тем временам. Там было проще. Но я не жалуюсь.

Решил: доделаю проект. Честно, не знаю, сколько у меня времени. Но я должен успеть. Всегда мечтал сделать что-то прекрасное для страны. Не для абстрактной – для той, которая дала мне шанс. Учёба, социальные лифты, возможности. Можно говорить, что угодно, но меня это вытащило. Из нищеты, из одной комнаты на пятерых, из вечной мысли, что я так и останусь никем.

Если этим пользоваться, можно выбиться. Я выбился. Теперь хочется отдать.

Обещаю себе: успею.

---

Запись обрывалась. Дальше шла чистая страница, лишь внизу – след от донышка чашки.

Лёша сидел не шевелясь. Он читал, не переворачивая лист. Слова ещё стояли перед глазами. Особенно последнее: «успею».

Почему-то от этого слова было тревожно.

Он поднял взгляд к окну. Дождь не затихал. Лёша закрыл блокнот, но ладонь оставил на обложке, будто не давал чему-то уйти.

– Лёш?

Он не сразу понял, что его зовут. Голос прозвучал из глубины зала, приглушённый, но всё ещё знакомый. Лёша повернул голову.

В дверях подсобки стояла Вера. Она уже сняла фартук, но ещё не распустила волосы – они были собраны в небрежный пучок, из которого сбоку выбилась прядь. Вера щурилась от тусклого света и слегка улыбалась.

– Ты чего здесь сидишь? Домой не идёшь?

Лёша не ответил. Он просто сидел, прижимая ладонь к блокноту, и смотрел на неё, как будто его застали за чем-то стыдным.

Вера подошла ближе. Пол в зале поскрипывал под её шагами, а дождь всё так же стучал по подоконнику. Она остановилась у столика и только теперь заметила, что Лёша сидит не где-нибудь, а в том самом углу, у окна.

– Ты чего… – начала она и осеклась.

Взгляд упал на блокнот.

Она не сразу поняла. Просто смотрела на обложку с торчащими салфетками, на заломы, на пятно у корешка. А потом лицо её сделалось мягче. Уголки губ дрогнули, но не в улыбке, а в чём-то ещё.

– Серёга всё-таки отдал его тебе, да? – спросила она.

Голос был негромким, как будто она боялась спугнуть тишину.

Лёша кивнул.

Вера медленно опустилась на соседний стул – не напротив, а наискосок, как садятся, когда не хотят вытаскивать человека из его мыслей. Она положила руки на стол, переплела пальцы и посмотрела в окно.

– Помню, как он сюда впервые зашёл, – сказала она. – Промокший насквозь. Дождь был сумасшедший. Он встал у входа и так оглядывался, будто не верил, что попал в кафе, а не в чей-то дом. С него капало на пол. А он извинялся. Всё извинялся.

Она замолчала, но ненадолго.

– А потом стал приходить. Каждую среду. Каждую субботу. Сначала его никто не запоминал – мало ли людей заходят. А потом… знаешь, как это бывает? Вроде ты работаешь, устал, на смене бардак, а он сидит у окна, и всё как-то спокойнее. Не потому, что он что-то говорил. Просто был.

Вера сжала пальцы. Взгляд у неё был где-то между окном и отражением.

– Он стал у нас кем-то вроде талисмана. Если он пришёл – день сложится. Глупо, да? Но многие так думали.

Она снова замолчала. Лёша не перебивал.

– Я слышала, хозяин хочет над этим столиком табличку повесить. Маленькую такую. «Его столик у окна». Вроде мелочь, а вот…

Вера перевела взгляд на блокнот, потом на Лёшу.

– Вроде мелочь, а из таких мелочей и складывается жизнь, – повторила она. – Я вот до сих пор не понимаю, почему у него не было соцсетей. Такой милый внешне. Его многие знали, любили. Был бы популярным.

Она усмехнулась – тихо, не зло.

– А он сидел тут, пил свой кофе и смотрел в окно.

Пауза повисла между ними, как дождь за стеклом – не тяжёлая, но ощутимая.

– А что ты с этим будешь делать? – спросила Вера.

Лёша перевёл взгляд на блокнот. На обложке остался след от его ладони.

– Может, для начала дочитаю, – сказал он. – А потом решу.

Вера кивнула. Поднялась со стула, поправила выбившуюся прядь, чуть сжала плечо Лёши – едва, по-дружески.

– Пойдём. Уже поздно.

Лёша ещё секунду смотрел на блокнот. Потом встал, взял его под мышку и выключил свет над столиком.

За окном всё шёл дождь, но теперь он был не колючим, а мягким, почти засыпающим.

Дождь. Любовь. Метро

Они вышли из кафе в сырой московский вечер. Дождь уже почти закончился, но воздух был насквозь мокрым, и от асфальта поднимался лёгкий пар. Где-то над крышами ещё ворчал гром, далёкий, как уходящий поезд. Вера натянула капюшон, поправила лямку рюкзака и сказала:

– Я на электробус. Ты в метро?

– Ага.

Они пошли по переулку, стараясь не наступать на разбитые плитки. Из-под ног летели мелкие брызги. Лёша нёс блокнот под мышкой, прижимая его к боку, будто боялся, что дождь вернётся и заберёт у него эти страницы.

На остановке Вера попрощалась коротко, не оглядываясь. Она вообще была такая – не любила долгих прощаний, говорила, что от них только грустнее. Электробус подъехал почти сразу, мягко зашипел, открыл двери. Вера махнула рукой, не глядя.

Лёша свернул к метро.

Станция была старая, с коваными арками и запахом нагретого камня. Спускаясь по эскалатору, он смотрел на лампы, что тянулись вдоль наклона, как маленькие луны. Людей почти не было. Только вдалеке женщина с сумкой на колёсиках и мужчина в наушниках, прикрывший глаза.

Лёша любил метро именно в такое время. После одиннадцати оно становилось похоже на музей, который забыли закрыть. Поезд приходил тихо, и гул его казался не шумом, а дыханием подземелья.

Он сел у окна. Вагон был пустой, только в конце кто-то читал с телефона. Лёша откинулся на спинку и закрыл глаза.

Ехать час. По прямой.

Поезд качнулся, тронулся, и свет за окном поплыл сначала медленно, потом быстрее. За стеклом мелькали тёмные перегоны, редкие огни, отражение его собственного лица – усталое, но спокойное.

Он открыл блокнот.

Вторая запись была чуть длиннее. Почерк ровнее, как будто в тот день его рука не дрожала.

---

Уже как-то свыкся с прошлыми новостями. Жизнь продолжается. Главное – есть цель. Пока она есть, всё остальное можно пережить.

Сегодня суббота. Всю неделю шли дожди, но сегодня он другой. Приятный. Тёплый. Согревающий. Я сидел у окна и смотрел, как капли стекают по стеклу, и впервые за долгое время не хотелось никуда бежать.

Напротив, у тротуара, стояли двое. Мальчик лет шести или семи. И девочка, его ровесница. Они были без зонтов, но не потому, что забыли. Они прыгали по лужам. Не боялись. Смеялись. Мальчик что-то показывал ей руками – не то самолёт, не то птицу. А она смотрела на него так, как умеют смотреть только в детстве: честно, без оглядки.

Я подумал: вот оно. Самое настоящее.

Они не знают, что такое любовь. Но они уже в ней. В этом прыжке через лужу. В ладони, которой он машет ей, хотя не нужно. В том, как она ждёт, пока он первым пойдёт дальше, и идёт следом.

Мы разучились так. Мы вообще многое разучились. Мы забили каждую секунду шумом, чтобы не оставаться наедине с собой. И вместе с этим разучились любить. Не в смысле романтики из фильмов. А в простом: отдавать себя другому. Вкладываться. Ждать. Терпеть неудобство.

Любовь стала сервисом. Она должна быть удобной. Если что-то не совпало – смахнул в сторону, взял новое. Но это не любовь. Это потребление.

Настоящая любовь – это когда вам уютно молчать. Когда ты не ищешь замену, потому что здесь и сейчас – уже всё есть. Это навык. Мы его почти утратили. Но его можно вернуть. Нужно только научиться снова выдерживать паузу. Не убегать в телефон. Не заполнять тишину словами. Просто быть.

Скука и любовь связаны. И то и другое – про паузу. Про «я выбрал тебя и не свайпаю дальше».

Когда-то давно я умел это. Кажется. Наверное, поэтому та сцена за окном так меня зацепила.

Они прыгали по луже и не думали, как это выглядит. Им было просто хорошо.

Может, любовь – это и есть умение прыгать по лужам, не думая, кто смотрит.

---

Поезд качнуло на стрелке. Лёша отвёл взгляд от страницы.

За окном снова мелькал перегон, и в чёрном стекле отражался всё тот же человек – молодой, уставший, с чужим блокнотом на коленях.

Он задумался.

Запись была странной. Нет, не по слогу – по глубине. Так пишут не люди, которые хотят казаться умными. Так пишут те, кто долго молчал и наконец прорвало. Лёша знал это чувство, но не умел удержать его на бумаге. А этот парень умел.

Ему было интересно, сколько же лет этому человеку. Серёга говорил, на вид около двадцати пяти. Может, чуть больше. Лёше самому было двадцать два, и он не представлял, что его ровесник может так спокойно, без пафоса, рассуждать о любви, о паузах, о том, что мы разучились ждать. Без цитат из книг. Без позы. Как будто просто записал то, что долго крутил в голове.

А ведь Лёша знал его всего полгода. С апреля, кажется. Пришёл в «Монетку» подработать, потому что нечем было платить за съём, и попал в этот маленький мир, где все друг друга знали по именам, но не лезли в душу. И в этом мире был он. Парень у окна.

Лёша не сразу его запомнил. Тот был из тех людей, которых не замечаешь с первого раза. Ни громкого голоса, ни яркой одежды, ни привычки разговаривать по телефону на весь зал. Он просто садился в угол, открывал ноутбук и смотрел в окно. Иногда писал что-то. Иногда замирал с кружкой в руке и не шевелился так долго, что Вера шутила: «Он у нас медитирует».

Но Лёша полюбил его. Не за поступки. А за то, как он был.

За то, как он поднимал глаза, когда кто-то здоровался. За то, как аккуратно складывал салфетку, если капал кофе. За то, как оставлял чаевые, не пересчитывая сдачу. За то, что в дождь он приходил насквозь мокрый, но никогда не жаловался. Просто садился у окна, будто дождь – это часть его маршрута.

Лёша помнил один вечер. Ему тогда было особенно тошно. Утром он поругался с отцом по телефону. Днём на смене уронил поднос с посудой. А вечером, когда кафе почти опустело, он увидел, что парень уснул прямо за столиком. Лоб прижат к стеклу, ладони спрятаны между колен. Ноутбук давно погас.

Лёша подошёл не сразу. Сначала просто стоял у стойки и смотрел. А потом тронул его за плечо. Легонько.

– Эй. Вы задремали.

Парень вздрогнул, открыл глаза, но не испугался. Медленно выпрямился, потёр переносицу.

– Спасибо, – сказал он хрипло. – Видимо, выключило.

Лёша хотел уйти, но почему-то не ушёл. Он стоял и переминался с ноги на ногу, пока парень не посмотрел на него внимательнее.

– Тяжёлый день? – спросил он.

И это было сказано не для галочки. Он не отвёл взгляд.

– Немного, – ответил Лёша.

Парень кивнул, как будто этого достаточно. Потом перевёл взгляд на окно, за которым уже стемнело, и сказал:

– Вам не шибко нравится эта работа.

Лёша тогда растерялся. Он не ждал такого прямого попадания. Хотел отшутиться, но вдруг сказал правду:

– Нет. Я вообще-то на писателя учился. А сюда пришлось. Семейные обстоятельства.

Последнее слово он произнёс так, будто извинялся.

Парень не стал его жалеть. Не стал говорить «ну, бывает» или «держись». Он задумался. Постучал пальцем по ободку чашки.

– Знаете, – сказал он наконец, – писателю нужны сюжеты. И чувства. А официант – одна из тех профессий, где можно быть сторонним наблюдателем. Вы видите людей такими, какие они есть. Уставшими, растерянными, влюблёнными, злыми. Это же готовая проза.

Лёша тогда усмехнулся:

– По-вашему, я должен радоваться, что раздаю пирожные?

– Нет, – парень покачал головой. – Не радоваться. Использовать. Может быть, судьба дала вам тот самый шанс, о котором вы просили. Только он выглядит не так, как в книжках. Не как письмо из издательства. А как поднос с грязной посудой.

Он сказал это без улыбки, но и без назидания. Просто как человек, который сам когда-то прошёл похожий путь.

Лёша запомнил этот разговор. Не сразу, но запомнил. А сейчас, сидя в пустом вагоне с чужим блокнотом на коленях, он вдруг почувствовал, как тот разговор всплывает изнутри. Без усилий. Как будто всё это время ждал подходящей паузы.

Может, парень был прав.

Может, его записи и его история – и есть тот самый сюжет, о котором он говорил. Не вселенский, не из «Марвела», не из «Властелина колец». Тут нет кольца, которое надо уничтожить. Нет героя, спасающего мир. Но есть живой человек. Обычный парень, у которого были цели. И мечты. И странная привычка приходить в кафе по средам и субботам.

И он умер. Или ушёл. Или просто исчез. Но остались люди, которые его помнят. Остался этот блокнот. Остался столик у окна.

Лёша сжал блокнот в руках.

Может, ему стоит написать эту книгу?

Не для славы. Не «великий роман». А просто чтобы не исчез человек. Чтобы хоть кто-то, кто никогда не был в «Монетке», узнал, что был такой парень. Сидел у окна. Пил кофе. Смотрел на дождь.

Что бы вы сделали, если бы не боялись

Прошло несколько дней.

Суббота пришла в город без солнца, но и без дождя. Небо висело низкое, ровное, как натянутая простыня, и в воздухе стоял тот особый осенний запах – мокрого камня, остывших листьев и где-то далеко – нагретого хлеба из чужой пекарни.

В «Монетке» было пусто. Старые деревянные балки под потолком, потемневшие от времени, упирались в стены с неровной штукатуркой. На полках вдоль барной зоны стояли бутылки с сиропами, жестяные банки с чаем, потёртая гипсовая голова оленя с отбитым ухом – не то как шутка, не то как остаток прежнего интерьера. Под потолком тихо крутилась тёмная лопасть вентилятора. В зале пахло кофейной гущей, лимонной цедрой и сырым деревом от подоконников.

Утро принадлежало персоналу. С кухни доносился стук ножа по доске – это Вера резала зелень. Артём возился у плиты, позвякивал сотейниками, что-то ворчал под нос. Из подвала тянуло холодом.

Лёша готовил зал. Он снял стулья со столов, расставил их по местам. Протёр стойку влажной тряпкой, убрал засохшее пятно от сиропа возле кассы. Открыл на проветривание окно у входа, и в зал потянуло утренней сыростью. Потом вытер подоконники – на них всегда оседала мелкая пыль, липкая, как сахарная пудра.

У столика у окна он задержался. Провёл по столешнице сухой ладонью. Дерево было тёплым, с вытертым до блеска краем – в том месте, куда парень обычно клал локоть. Лёша смотрел на эту потёртость и вдруг поймал себя на том, что не хочет её затирать. Словно это было единственное, что осталось от него в зале, кроме пустого стула.

Он вернулся за барную стойку, снял фартук и бросил его на соседний стул. Сел. Телефон сам лёг в руку. Рилсы пошли чередой – быстрые, чужие, громкие. Лёша листал их без интереса, просто чтобы занять глаза. В зале было так тихо, что он слышал, как на кухне капает кран.

Дверь открылась. Не хлопнула, не скрипнула. Просто потянуло сквозняком.

Лёша поднял голову.

Девушка вошла и на мгновение замерла у входа. Высокая, статная, с прямой шеей и узкими плечами. Пальто тёмно-синее, с поясом, завязанным небрежно, как будто она сделала это уже на ходу. Шарф приглушённо-серый, с длинной бахромой. Волосы убраны в тугой пучок, из которого у виска выбилась одна тонкая прядь. В ней чувствовалась порода – не та, что от денег, а та, что от внутреннего стержня. Такие женщины не суетятся, не поправляют одежду, не оглядываются по сторонам.

Но шла она тяжело. Медленно переставляя ноги, будто каждое движение давалось через силу. Она не рассматривала зал. Она смотрела только в угол.

К тому самому столику.

Лёша выключил телефон и сунул его в карман. Он хотел подняться, но не стал – было в её движении что-то, что не позволяло вмешиваться.

Девушка подошла к столу. Остановилась. Постояла немного, глядя на пустой стул. Потом сняла перчатку – только с правой руки – и провела кончиками пальцев по краю столешницы, от угла до середины. Едва касаясь. Как трогают вещь, которая принадлежала ушедшему человеку: осторожно, чтобы не спугнуть остатки тепла.

Затем села. Не на его место. Сбоку, почти у стены. Сумку поставила на пол, привалила к ножке стула.

Лёша подошёл. Положил меню. Она не взглянула. Тогда он сделал шаг назад, но не ушёл.

Он стоял рядом, перекатываясь с пятки на носок, и не знал, куда деть руки. Внутри билось одно: спросить – или не лезть. Наконец девушка подняла на него глаза.

В них было столько всего, что Лёша на секунду забыл, зачем подошёл. Не грусть – а тихое, высушенное изнутри смирение. Так смотрят люди, которые пришли туда, где когда-то были счастливы, и уже не надеются, что это вернётся.

– Вы знали его? – спросил он.

Голос вышел сдавленный, почти чужой.

Она улыбнулась. Не «мягко», не «одними уголками губ». Просто улыбнулась – чуть-чуть, словно вопрос Лёши оказался неожиданно точным.

– Знала. И не знала одновременно.

Она снова провела по столу, теперь уже ладонью, как по шерсти заснувшего зверя.

– Мы часто разговаривали. Он был мне как наставник. Хотя сам, наверное, так не думал. Понимаете… он не давал советов в лоб. Просто задавал вопросы. А потом молчал. И в этой тишине вдруг становилось ясно, что делать. Имени его я до недавнего времени не знала. И не знала, нужна ли была помощь ему. Он всегда был бодрый. Приветливый. Мог пошутить. Мог спросить про какую-нибудь ерунду, и от этого день менялся. Я приходила сюда по субботам в том числе ради этих разговоров.

Она провела пальцем по вытертому краю стола.

– Самое глупое, – добавила она тише, – что я даже не знала, можно ли ему чем-то помочь. Он никогда не жаловался.

Лёша сглотнул.

– Я хочу написать о нём книгу.

Девушка подняла взгляд. Не удивилась. Скорее задумалась, будто прикидывала что-то про себя.

– Книгу, – повторила она шёпотом, и это слово повисло между ними, как дым.

Потом медленно кивнула.

– Хорошо. А что нужно от меня?

– Расскажите, как вы познакомились. И чем он вам помог.

Она посмотрела на Лёшу долгим, изучающим взглядом.

– Принесите его любимый кофе.

В меню эта позиция шла без пояснений. Просто строка: «его любимый». Те, кто работал давно, не переспрашивали. Это был напиток, который парень пил в любую погоду: томлёное молоко, два эспрессо, ложка солёной карамели, кардамон на кончике ножа. Кофе подавали в высокой глиняной кружке без ручки, тёплой, будто только из печи. Пахло от него одновременно сладко и пряно, как от бабушкиной выпечки, но с горчинкой после глотка.

Лёша отошёл к бару, сделал заказ. Кофемашина зашипела. Запах кардамона поплыл по залу, смешиваясь с утренним холодом.

Девушка сидела у окна. Она положила руки на стол и смотрела на улицу, где не было ни дождя, ни солнца – только серый воздух и редкие прохожие. Лёша глянул на неё из-за стойки. В её позе было что-то одновременно усталое и решительное.

Когда кофе был готов, он принёс кружку. Девушка обхватила её ладонями, не глядя. Кончики пальцев у неё были ледяные, несмотря на тёплое кафе.

– Присядьте, – сказала она.

Лёша взял стул и сел не напротив, а чуть сбоку. Так, чтобы видеть и её, и окно, и пустое место за столом.

Она сделала глоток. Поморщилась – не от вкуса, а от воспоминания, которое оказалось сильнее, чем она ждала.

– Это было в ноябре, – начала она.

И замолчала.

Только кружка тихо стукнула о стол, когда она поставила её перед собой.

– Я тогда работала в архитектурном бюро. Ну, как работала… – она усмехнулась. – Скорее выживала. Молодая, злая, уставшая. Начальник орал так, что у меня к вечеру начинало звенеть в ушах. Всё, что я делала, было не то. Не так. Не быстро. Не так, как он хотел. Я приходила сюда по субботам, садилась вон за тот стол, ближе к бару, раскрывала ноутбук и делала вид, что у меня полно работы. А сама сидела и ненавидела.

Она говорила спокойно, но в голосе проступала старая, уже пережитая усталость.

– Он заметил. Не то чтобы я как-то привлекала внимание. Просто он, по-моему, всё замечал. Однажды, когда я в очередной раз с силой закрыла ноутбук, он обернулся. Спросил, всё ли в порядке. А я вдруг возьми и выпали: «Всё, увольняюсь».

Она сделала паузу. Пальцы скользнули по ободку кружки.

– Я ждала, что он начнёт отговаривать. Или, наоборот, поддержит: «Да, бросай». Но он не сделал ни того, ни другого. Посмотрел на меня внимательно и спросил: «А что бы вы сделали, если бы не боялись?»

Лёша вспомнил свой разговор с ним. Как тот спросил: «Вам не шибко нравится эта работа». Не осуждая. Просто видя насквозь.

– Я сначала рассмеялась, – продолжала девушка. – Говорю: «В каком смысле?» А он пожимает плечами: «Ну вот просто. Если бы не страх, не начальник, не обстоятельства. Что бы вы сделали?» Я что-то пошутила. Не помню. А вопрос застрял.

Она отпила ещё глоток.

– Мы стали разговаривать. Не то чтобы каждую неделю. Когда я приходила, он кивал. Иногда что-то спрашивал. Про работу, про проекты, про то, что мне нравится. Он умел слушать. Не поддакивать, а именно слушать. И задавать вопросы, после которых внутри что-то сдвигалось.

– Например? – не удержался Лёша.

– Например, однажды он спросил: «Вам больше нравится, когда вас хвалят, или когда вы сами понимаете, что сделали хорошо?» Я задумалась. И поняла, что последнее случается так редко, что я уже не помню, как это – самой быть довольной. Всё мерилось чужой оценкой.

Девушка подняла взгляд на окно. За стеклом всё так же висело ровное серое небо.

– Через несколько таких разговоров я вдруг осознала: я бегу не от работы. Я бегу от страха, что не справлюсь. Что меня разоблачат. Что я на самом деле бездарна. А он ни разу не сказал «увольняйтесь» или «останьтесь». Ни разу. Только вопросы. Но после них мне почему-то становилось спокойнее.

Она сделала паузу. Лёша заметил, что она снова погладила край стола.

– Через полгода я получила повышение. А ещё через некоторое время ушла в другую компанию. Теперь я ведущий дизайнер. Меня зовут в проекты по всему городу. Смешно, да? А всё началось с того, что какой-то парень в кафе спросил, что бы я сделала, если бы не боялась.

Она перевела взгляд на Лёшу.

– Но это ещё не всё.

Он насторожился.

– Примерно полгода назад он попросил меня сделать небольшой проект. Бесплатно, для души. Это кафе. Здесь он любил бывать часто. Он сказал, что место уже хорошее, но ему не хватает чего-то. Чего именно – он объяснить не мог. Просил, чтобы я просто прошлась по залу, посидела у окна, вдохнула. И предложила, что можно улучшить, не трогая главного.

Лёша быстро оглядел зал. Тёплые бра с латунными абажурами, вытертое дерево, полки с книгами у дальней стены. Он всегда думал, что так было всегда.

– Вы сделали этот интерьер? – спросил он.

– Не весь. Только часть. Освещение, расстановку столов, кое-какие детали. Хозяин согласился. Сказал: «Раз этот парень просит, делай». Я переделала свет – раньше он был холодный, неприятный. Добавила латунь. Убрала два стола, чтобы между столиком у окна и залом осталось больше воздуха. Повесила крючки для сумок, поставила лампу на подоконник. Мелочи. Но именно они сделали кафе теплее. Самое странное, он сам оплатил эти изменения, и не принял компенсацию от владельца. Он тогда сказал, что это место ему дороже денег.

Она впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему – открыто и немного грустно.

– Он сказал, что хочет, чтобы здесь было уютно не только ему. Чтобы людям, которые заходят случайно, становилось чуть легче. Как было ему.

Она замолчала. Лёша тоже не знал, что сказать.

За окном начал накрапывать дождь. Тонкий, несерьёзный, но стекло сразу покрылось мелкими каплями.

– Я так и не узнала, что с ним, – тихо добавила девушка. – Но когда увидела в новостях… точнее, когда услышала от знакомых… я пришла сюда. Глупо, да? Пришла, как будто он снова будет здесь. В субботу. У окна.

Она вытерла пальцем каплю, стекшую по стенке кружки.

– Его нет. Но я всё равно ему должна. Понимаете? Это не вернуть. Но можно сохранить.

Лёша молчал. Он смотрел на неё и думал, сколько же таких людей, возможно, сидит сейчас по всему городу с ощущением, что один и тот же человек оставил в них свет.

– Я хочу, чтобы вы написали эту книгу, – сказала она. – Я пришла сюда не случайно. Если нужна моя история – возьмите её. Но только пишите правду. Без прикрас. Он был обычный. И в этом всё.

Она допила кофе, поставила кружку ровно по центру стола. Потом встала, поправила шарф и достала из сумки небольшую визитку. Протянула Лёше.

– Если будут вопросы – позвоните. Или напишите. Только, пожалуйста, не делайте из него святого. Он бы не хотел.

Она ушла так же тихо, как пришла. Только дверь мягко закрылась, и в зале снова стало пусто.

Лёша остался сидеть за столиком. Дождь за окном разошёлся сильнее. Капли теперь били по подоконнику, и в этом звуке было что-то успокаивающее.

Он посмотрел на визитку. Прочитал имя. Длинное, красивое, с незнакомой фамилией. Потом перевёл взгляд на пустую кружку. На столешницу с вытертым краем. На тёплый свет латунных бра.

И подумал, что кафе, в котором он работает, – тоже чей-то дневник. Просто пишут его не на бумаге, а светом, деревом и воздухом.