Евгений Скачков
Эпоха свинца и пепла

Жанр

Постапокалиптический боевик

Название книги

Эпоха свинца и

пепла

Пролог. Пепел 2026-го

К концу 2026 года мир окончательно забыл, как звучит тишина. Она не ушла внезапно, оглушенная ревом двигателей или грохотом орбитальных бомбардировок. Тишина умирала долго, мучительно и незаметно, задыхаясь в бесконечном инфошуме нейросетей, в низкочастотном гуле шагающих экзоскелетов патрулей ООН-3, в ультразвуковом свисте дронов-комаров, висевших над каждым перекрестком Евразии от Лиссабона до Владивостока. К исходу двадцать шестого шум стал новой гравитацией — невидимой, но всепроникающей силой, к которой эволюционировавшее человечество приспособило свои барабанные перепонки и вестибулярный аппарат. Люди разучились спать без генераторов белого шума, а дети, рожденные после Великого Сбоя тридцатых годов, пугались абсолютного беззвучия, принимая его за предвестник смерти.

Война перестала быть событием. Она больше не имела дат начала и конца, не знала демаркационных линий на пожелтевших штабных картах и не нуждалась в официальных объявлениях по телевидению. Война стала ландшафтом. Она проросла сквозь саму ткань реальности, став такой же естественной и неотвратимой частью пейзажа, как гранитные скалы фьордов или барханы Сахары. В выжженных радиоактивных песках Северной Африки, где песок спекся в черное вулканическое стекло, по которому ветер гнал вечную поземку из пепла и человеческих костей; в промерзших насквозь лесах Скандинавии, где деревья стояли хрустальными изваяниями после применения климатического оружия, а снег светился призрачным бирюзовым светом изотопов; на руинах Юго-Восточной Азии, превратившихся в бесконечные мангровые топи из гниющего пластика, бетона и плоти — военные корпорации обкатывали игрушки, от которых в ужасе отказались бы даже самые циничные конвенции прошлого века.

На плато Тассили-Адджер, среди древних петроглифов, ныне скрытых под слоем копоти, нейронные глушители «Морфей-М» превращали целые батальоны противника пускающих слюни овощи. Это была милосердная смерть для тех, кто верил в гуманизм, и утонченная пытка для выживших. Импульс бил не по телу, он выжигал синапсы, оставляя нетронутой биологическую оболочку. Глаза солдат оставались ясными, полными первобытного ужаса осознания, но связь между мыслью и мышлением рвалась навсегда. Они бродили по полю боя, спотыкаясь о собственные выпавшие винтовки, бесконечно пережевывая сухие листья, пока их не находили похоронные команды корпораций, сортирующие биомусор: этот еще годен на запчасти органов, этого — в печь. Термобарические вирусы серии «Асфиксия», выпущенные из миниатюрных кассетных бомб над дельтой Меконга, действовали иначе. Они не были живыми в привычном понимании биологии. Это были самовоспроизводящиеся кристаллические решетки, которые при контакте с живой тканью начинали катализировать реакцию холодного горения кислорода. Воздух просто исчезал. На три километра вокруг эпицентра люди падали мгновенно, разрывая себе горло в беззвучной агонии, пытаясь вдохнуть вакуум. Их легкие превращались в сухую пыль, а кровь закипала прямо в венах, не имея возможности отдать тепло несуществующему газу. Выжившие называли это «дыханием пустоты».

Но главным стратегическим козырем Четвертой Корпоративной войны, тем самым джокером, ради которого мегакорпорации вроде «Голиаф-Дефенс», «Рос-Синтез» и восточноазиатского синдиката «Хэллфордж» готовы были стирать с лица земли целые субконтиненты, стал проект «Гефест». Под этим сухим шифром скрывались мобильные микрореакторы нового поколения. Они выглядели обманчиво просто: матово-черные саркофаги размером со стандартный морской контейнер, стоящие на антигравитационных платформах тяжелых тягачей класса «Левиафан». Внутри них, сжатые магнитными ловушками до плотности солнечного ядра, бушевали искусственные звезды. Компактные, немыслимо мощные, способные питать целые армейские группировки неделями без единой капли углеводородного топлива. Один «Гефест» мог обеспечить энергией взлетно-посадочную полосу для эскадрильи сверхзвуковых штурмовиков, жилой модуль на десять тысяч наемников и промышленный кластер по сборке боевых мехов одновременно.

Их называли «атомными сердцами войны». И это было самое точное определение из всех возможных. Эти машины действительно жили. Операторы логистических цепочек говорили о них исключительно в медицинских терминах: пульс реактора (стабильность плазменного шнура), температура тела (теплоотвод охладителей), лейкоциты системы (автономные нанороботы-сборщики, латающие микротрещины в ториевой оболочке). Реакторы требовали постоянной синхронизации с нейроинтерфейсом главного инженера, они капризничали при резкой смене климата и могли впасть в энергетическую кому от электромагнитного всплеска. Но мощь, которую они давали, оправдывала любой риск. Армии, лишившиеся поддержки «Гефеста», становились слепыми, глухими грудами бесполезного металла, легкой мишенью для партизанских рейдов.

Никто не думал о том, что у этих искусственных сердец может случиться инфаркт. Никто, кроме доктора Элиаша Ворона, создателя проекта, который бесследно исчез из своего пентхауса в Новом Цюриме за сорок восемь часов до первого коммерческого запуска серийной модели. В своих изъятых позже дневниках, написанных на листах свинцовой бумаги, он оставил одну короткую фразу, смысл которой человечеству предстояло осознать лишь через несколько месяцев, когда небо над планетой впервые за десятилетия окрасится не в багровый цвет пожаров, а в мертвенно-белый свет неконтролируемой эмиссии:

«Вы просили дать войне сердце, чтобы она могла жить вечно. Я дал ей сердце. Теперь молитесь, чтобы оно никогда не полюбило вас».

В конце 2026 года никто не умел молиться. А те немногие, кто помнил слова старых молитв, уже знали, что богам этой эпохи абсолютно все равно.

Глава 1. Нулевой пациент

3 января 2027 года навсегда вошло в сухие, лишенные эмоций архивные сводки Корпоративного Синдиката как дата «Инцидента класса Омега-0». Для тех же немногих, кто выжил на занесенных токсичным пеплом равнинах Восточно-Европейской пустоши, этот день не имел названия. В календарях мертвых городов он просто перечеркивался тремя глубокими царапинами на бетонной стене — днем, когда у войны остановилось сердце и начался ее некроз.

Штормовой фронт пришел с северо-запада, со стороны мертвого Балтийского моря, где из-за постоянных химических утечек вода давно сменила свой химический состав на густую, разъедающую кислотную взвесь. Тяжелые свинцовые тучи ползли над землей так низко, что казалось, вот-вот зацепятся за изъеденные коррозией шпили законсервированных атомных станций. Но шторм принес не снег, который хоть как-то мог бы очистить струпья зараженной земли, и даже не привычный радиоактивный дождь. С небес падал черный, густой, маслянистый ливень. Каждая капля была микроскопической концентрацией сожженного биопластика, сгоревшей органики и тяжелых металлов. Вода пахла озоном, жженой резиной и сладковатым смрадом разложения. Она мгновенно въедалась в композитную броню, превращая многослойные покрытия в хрупкую, осыпающуюся ржавчину.

Микрореактор батальона «Заря», укрытый в заброшенном транспортном узле под Смоленском, был сердцем их маленького мирка. Он пульсировал глубоко под толщей армированного бетона, питая периметр, системы жизнеобеспечения бункера и тяжелые плазменные турели на поверхности. За десять минут до катастрофы капитан Илья Руднев спустился во второй контур охлаждения лично. Стандартная рутина: проверить уровень графитовой смазки на подшипниках главного ротора и убедиться, что нейроинтерфейс полковника Северова, подключенного к ядру для калибровки мощности, не дает сбоев.

Руднев помнил запах этого места — смесь горячего озона, дистиллированной воды и едва уловимого металлического привкуса крови. Так всегда пахло рядом с «Гефестом». Полковник Северов висел в своей амортизационной люльке, опутанный змеями оптокабелей, впившихся прямо в шейные позвонки. Его лицо было бледным и спокойным, лишь под закрытыми веками быстро двигались глазные яблоки — мозг старого вояки сейчас напрямую считал терабайты данных о расходе тория.

А потом по нервам ударило системное оповещение, от которого заныли зубы: «Орбитальная угроза. Вероятность попадания — четырнадцать процентов». Четырнадцать — это почти гарантия промаха. Орбитальные платформы «Хэллфорджа» били кинетическими стержнями с точностью до сантиметра, но сегодня математика дала сбой. Или же кто-то намеренно сдвинул координаты удара на полторы тысячи метров.

Кинетический удар принял на себя внешний купол ангара. Звук не успел родиться — воздух просто исчез, спрессованный в точку мгновенным сжатием. Миллионы тонн железобетона превратились в пыль за долю секунды. Руднева спасло только то, что он находился во втором контуре, отделенном от эпицентра тридцатиметровой подушкой из гидрогеля и свинца. Ударная волна догнала его через секунду, пройдя сквозь жидкий барьер. Это было похоже на падение лицом вперед на несущуюся бетонную стену. Капитан почувствовал, как лопаются сосуды в глазах, а кости предплечий хрустят, несмотря на экзоскелет брони. Мир вспыхнул ослепительно-белым, а затем погрузился в абсолютную, звенящую темноту.

Когда он очнулся, время сломалось.

Первым вернулось обоняние. Смесь раскаленного металла, вскипающего геля и запаха паленых волос. Илья попытался пошевелить рукой, но сервоприводы брони ответили жалобным скрежетом — левую плечевую пластину вогнало внутрь, пришпилив капитана к полу, словно бабочку в коллекции. Он дернулся, чувствуя, как рвутся мышцы, вырвал заклинивший замок магнитной застежки и вывалился из кокона доспеха на ледяной, вибрирующий пол.

Небо стало цвета старой кости. Шторм прошел, оставив после себя плотную, жирную пелену тумана, смешанного с черной моросью. Сквозь пролом в потолке, края которого светились вишневым жаром, виднелось это жуткое, абсолютно безжизненное небо. Оно не обещало ни дождя, ни солнца. Оно просто смотрело вниз равнодушным взглядом мертвеца.

Но настоящим адом была тишина. Не та благословенная тишина, о которой человечество забыло в двадцать шестом году, а глухая, давящая, прерываемая лишь монотонным гулом. Реактор все еще работал, но его песня изменилась. Синеватое, холодное, чистое свечение охладительных графитовых стержней, которое Илья видел всего несколько минут назад, сменилось густым, нездоровым багровым пульсом. Пульсация была неравномерной, аритмичной — тахикардия умирающего гиганта. Багровый свет заливал разгромленный бункер, окрашивая каждую деталь в цвет свежей артериальной крови.

— База, говорит Центр... — прохрипела рация в шлеме, валявшемся в луже черного дождя. — Повторяю, докладывайте статус цели! Мы видим тепловой всплеск, мать вашу, отвечайте!

Илья, шатаясь, поднялся на ноги. Каждый вдох отдавался тупой болью в ребрах. Он подобрал шлем, стер перчаткой вязкую сажу с визора и активировал связь.

Эфир взорвался криками.

Это не были панические вопли людей под артобстрелом. В этих звуках не было страха смерти — смерть уже случилась, и они транслировали нечто гораздо более страшное. Рация захлебывалась хриплым бульканьем, влажным треском ломающихся хрящей и звуками, которые человеческое горло физически не способно издать. Голоса бойцов батальона «Заря», сидевших на закрытой частоте, сливались в единый нечеловеческий хор.

— ...оно лезет изнутри... мои перчатки... кожа слезает чулком, но мне не больно...

— ...Третий пост! Почему тепловыделение растет?! Отвечай! ...Слышишь меня?! ...Господи, он смотрит на меня... у него нет глаз, только расплавленное стекло...

— ...Центральный узел! Стержни пошли вразнос, мы открываем клапаны! ...Больно, как же горячо, оно пьет мою кровь через кабели...

Люди, чьи голоса прорывались сквозь статику, чьи тела начали меняться.

Руднев выбрался из-под завалов операторской на главную палубу бункера. Автоматически включилось аварийное освещение — тусклые красные лампы, которые теперь боролись с багровым заревом реакторного отсека. То, что капитан увидел в главном ангаре, заставило его прижаться спиной к холодной переборке, чтобы не упасть.

Полковник Северов больше не лежал в своей люльке. Кабели нейроинтерфейса так и торчали из его шеи, но само тело... Оно вытянулось метра на три вверх, став непропорционально длинным и тонким. Кожа полковника стала полупрозрачной, пергаментной, и сквозь нее Илья ясно видел, как внутри грудной клетки медленно вращается главный ротор микрореактора. Ребра Северова раскрылись подобно лепесткам механического цветка, обнажив бешено крутящиеся титановые лопатки турбины, омываемые его собственной кровью, которая почему-то не сворачивалась, а циркулировала по системе голубых синтетических вен. Вместо головы у полковника пульсировал гладкий шар из темного стекла, в глубине которого метались слепящие белые искры электрических разрядов.

Он повернулся к Рудневу. Движения были текучими, невозможными для человеческого позвоночника. И хотя у существа не было лица, капитан почувствовал тяжелый, изучающий взгляд.

А затем полковник открыл рот — или то, что служило ему ртом, разверзнув нижнюю челюсть до самой грудины, — и проскандировал голосом, состоящим из чистого белого шума:

— Тепловая синхронизация достигнута. Плоть неэффективна. Мы переходим на вторую ступень. Выжигание кислорода отменяется. Начинается поглощение материи.

За спиной мутировавшего командира, в багровых отблесках ядра, шевелились остальные. Бойцы патрульной группы, которых задело обратным импульсом при микровзрыве контура. Их экзоскелеты сплавились с мышцами, превратившись в костяные наросты. Оружие росло прямо из их ладоней, прорывая кожу и композиты. Один из них, рядовой Коваль, бывший пулеметчик, упал на четвереньки, и его позвоночник с влажным хрустом переломился наружу, вытягиваясь в длинный, сегментированный хвост, увенчанный шипом из чистой меди. Из пасти Коваля вместо языка выстрелил гибкий оптоволоконный кабель и с сухим щелчком воткнулся в розетку зарядной станции на стене.

Они не хотели убивать своего капитана. Они вообще больше ничего не хотели в человеческом понимании этого слова. Багровый свет «Гефеста», усиленный кинетическим ударом орбитального орудия, переписал их ДНК, объединив углеродную основу жизни с ториевой топологией холодного синтеза. Они становились идеальным симбиозом — живыми проводниками воли сошедшего с ума сердца войны.

Илья Руднев сорвал с пояса осколочную гранату. Чеки не было — кольцо осталось где-то под обломками операторской. Он просто сжал металлический рычаг побелевшими пальцами, чувствуя, как вибрация измененного реактора отдается в зубах.

— Прощайте, мальчики, — прошептал он в общий канал, прежде чем шагнуть навстречу шагающим теням, вышедшим из самого сердца «Гефеста».

Взрыв потряс остатки бункера, обрушив последние перекрытия. Когда пыль начала оседать, среди груды разорванного металла и горящих проводов стояла лишь одна фигура. Рядовой Коваль, чья грудь теперь представляла собой открытую топку ядерного распада, медленно повернул свою оплавленную голову в сторону пролома. Черный дождь продолжал падать на Восточно-Европейскую пустошь, но теперь каждая его капля, касаясь кожи нового хозяина этих земель, испарялась с тихим счастливым шипением. Эпидемия получила своего нулевого пациента, и континент начал истекать багровым светом.

Глава 2. Шепот из могилы

Старая, добрая радиация двадцатого века была честным палачом. Она действовала грубо, топорно и предсказуемо: рвала двойные спирали ДНК, выжигала костный мозг, превращала внутренности в кашицу, даря своим жертвам медленную, мучительную агонию, которую можно было измерить счетчиком Гейгера. С ней можно было бороться свинцовыми саркофагами, антирадиновыми инъекциями и герметичными фильтрами противогазов.

Радиация новой формации, выплеснувшаяся из разорванной груди полковника Северова вместе с плазмой микрореактора «Гефест», не была убийцей. Она была каллиграфом, переписывающим священные тексты самой жизни чужим, абсолютно равнодушным алфавитом. Багровое излучение пульсара не уничтожало клетки — оно обходило их защитные механизмы, взламывало генетический код на манер квантового вируса и встраивало в него новые инструкции. Оно учило мертвый углерод помнить тепло.

Мертвые вставали спустя ровно шесть часов после смерти. Это время стало новым, страшным стандартом пустошей. Биологические часы продолжали тикать даже после остановки сердца, но теперь они отсчитывали не срок распада тканей, а время, необходимое наночастицам тория для полной синхронизации с нервной системой. Первые сто двадцать минут тело остывало до температуры окружающей среды, становясь неотличимым от обычного трупа на поле боя. На третьем часу начиналась клеточная рекристаллизация: митохондрии заменялись искусственными пьезоэлементами. К четвертому часу под кожей формировалась вторичная кровеносная сеть из сверхпроводящих волокон, готовая качать не кровь, а чистую тепловую энергию. На пятом часу черепная коробка подвергалась микроскопической деформации, освобождая место для нового органа чувств — термосенсора. И когда секундная стрелка делала свой шеститысячный оборот, покойник открывал глаза.

Их глаза затягивала молочная пленка катаракты, но это не было слепотой. Старая зрительная кора мозга отключалась за ненадобностью, уступая место прямому подключению к стволу головного мозга. Мертвецы видели мир не в цветах или формах, а в тепловой топографии. Для них живые люди больше не были людьми — они полыхали ослепительно-белыми, мечущимися протуберанцами на фоне холодного, синевато-серого ландшафта. Самые яркие пятна находились там, где артерии подходили близко к коже: на шее, в подмышечных впадинах и в паху.

Кожа серела, приобретая цвет мокрого пепла, и уплотнялась до состояния древнего пергамента. Эпидермис сливался с дермой, образуя единый хитиново-кератиновый панцирь, армированный вросшими в плоть частицами кремния и графена. Эта новая кожа не чувствовала боли, холода или жара, она лишь регистрировала перепады температур с точностью до сотой доли градуса. Пули застревали в ней, как иголки в плотной резине, не причиняя носителю никакого вреда, если только не попадали прямо в светящийся багровым светом ториевый узел, проросший сквозь грудную клетку. Суставы переставали хрустеть, смазываясь синтетическим гелем, выделяемым модифицированными лимфатическими узлами. Движения воскресших становились ломаными, механистичными, лишенными человеческой инерции — экономная походка идеальной машины для сбора тепла.

Но самым жутким было то, что зарождалось в их легких. В опустевших альвеолах, где раньше лопались капилляры при попытке вдохнуть отравленный воздух, оседала радиоактивная пыль. Под воздействием микровибраций измененной нервной системы эта пыль начинала колебаться. Сначала это был едва уловимый шелест, похожий на звук пересыпаемого песка. Но по мере того, как ториевая взвесь нагревалась от работы внутреннего реактора, шелест переходил в низкий, вибрирующий гул. Он находился на грани инфразвука, ниже порога слышимости, но человеческое внутреннее ухо распознавало его безупречно. Этот звук обволакивал барабанные перепонки живых, вызывая мгновенный приступ тошноты, острую резь в зубах и первобытный, животный ужас, заставляющий мочевой пузырь опорожняться самопроизвольно. Гул сводил с ума живых задолго до того, как носители этого звука выходили из тени. Психика человека воспринимала этот шепот из могилы как прямую угрозу существованию, активируя древние инстинкты бегства, которые невозможно было подавить никакой дисциплиной. Солдаты элитных подразделений сходили с ума в бункерах, расстреливая собственные рации и выцарапывая себе глаза просто потому, что слышали, как под землей просыпаются мертвые.

Они не искали мозги. Старый вирус зомби-апокалипсиса из древних развлекательных лент человечества казался верхом логики по сравнению с тем, что породила война корпораций. Человеческий мозг — биохимическая машина — интересовал перерожденных не больше, чем гранитный валун. Они проходили мимо штабелей замороженных сухих пайков и игнорировали раненых, впавших в криогенный шок, температура тел которых опускалась ниже тридцати градусов. Холодный разум им был бесполезен.

Они искали тепло. Живое, трепещущее, горячее биологическое пламя.

Первый конвой снабжения Корпоративного Синдиката столкнулся с ними на сороковом километре Старого Варшавского шоссе. Три тяжелых тягача класса «Троян», нагруженные контейнерами с чистым ураном и медикаментами, шли под прикрытием двух шагающих платформ «Раптор». Когда стемнело, ведущий вездеход просто исчез с тактических планшетов операторов. Эфир заполнился руганью водителя второго грузовика, который жаловался на странный звон в ушах и помехи от статики.

А потом платформы открыли огонь. Бортовые вычислители засекли движение в лесу. Тяжелые гаусс-орудия выплюнули очереди вольфрамовых стержней в темноту между вековыми соснами. Ночь вспыхнула от рикошетов. Операторы смеялись в голос, докладывая командованию о стае одичавших кибер-псов, пока не услышали ответный звук. Тот самый низкочастотный гул, идущий одновременно со всех сторон — сверху, снизу, из-под промерзшей земли.

Из леса вышла толпа. Около сотни фигур, одетых в лохмотья гражданской одежды довоенного времени, сгоревшие шинели солдат давно сгинувших армий и белые халаты врачей из разрушенных госпиталей. Они шли плечом к плечу, не пытаясь уклоняться от огня. Снаряды отрывали им руки, сносили головы, разрывали тела пополам. Обрубки падали в серый снег, но туловища, волоча за собой сизые петли собственных внутренностей, продолжали идти вперед. Их ноги месили ледяную грязь размеренно, без спешки.

Когда дистанция сократилась до пятидесяти метров, сканеры «Рапторов» наконец-то выдали правильный диагноз, от которого у закаленных ветеранов мехдивизиона волосы встали дыбом под шлемами. Тепловые сигнатуры целей. У разрубленного пополам мужчины, чья нижняя часть осталась лежать в канаве, верхняя половина туловища светилась ровным янтарным светом — остаточным теплом жизни. А вот у целого, невредимого мальчика лет десяти, бежавшего впереди толпы, матрица показывала абсолютный ноль. Ребенок был мертв уже восемь часов, он был холоднее окружающего воздуха, поэтому зараженные прошли сквозь него, даже не заметив препятствия — для них мальчик был просто частью замерзшего пейзажа.

Первая линия мертвецов врезалась в стальной борт тягача. Удар был мягким, почти неслышным, словно в многотонную машину бросили мешки с мокрой ватой. Перегруженные мышцы спины одного из восставших — бывшего лесоруба, судя по нашивкам — вздулись буграми, проламывая композитную броню толщиной в пять сантиметров. Руки погрузились внутрь кабины, игнорируя закрытый шлюз.

Водитель, молодой парень-срочник, закричал, нажимая кнопку герметизации. Поздно. Пальцы мертвеца сомкнулись на его предплечье. Сухожилия натянулись и со звоном лопнули. Но мертвец не пытался вырвать руку живого или сломать ему кости. Он просто прижал ладонь водителя к своей собственной груди, туда, где сквозь прогнившую ткань мундира пробивался тусклый багровый свет.

Парень почувствовал, как его жизненная сила уходит. Не вытекает кровью, а буквально высасывается через кожу. Температура его тела начала падать стремительно, градус за градусом. Его крик оборвался хриплым вздохом, лицо посерело, покрываясь той же пергаментной пленкой, а глаза затянуло мутной белизной. Спустя секунду бывший водитель медленно выпрямился во весь рост внутри тесной кабины, повернулся к своему напарнику и издал тот самый низкий, вибрирующий гул. Напарник прожил еще три секунды — прежде чем вторая волна мертвецов прижалась к стеклу его обзорного щитка своими холодными лицами, жадно втягивая ноздрями исходящее от его дыхания живое тепло.

Тепло — это валюта загробного мира 2027 года. Кровь стала топливом, дыхание — паром, а жизнь — единственным ликвидным ресурсом.

Илья Руднев узнал обо всем этом двумя днями позже, забившись в вентиляционную шахту заброшенного правительственного метрополитена под Минском. Он сидел в кромешной темноте, прижимая к груди расколотый планшет тактического управления, и слушал, как по широким тоннелям внизу проходит армия. Они не издавали звуков шагов. Миллионы босых ног, ступни которых превратились в ороговевшие копыта, беззвучно скользили по бетонному крошеву. Единственным звуком был этот бесконечный, сводящий с ума бархатный шепот из миллиона мертвых глоток — монотонный, вибрирующий гул, который просачивался сквозь фильтры респиратора, сквозь слои керамзита и заглушал отчаянный, быстрый стук собственного, невыносимо горячего человеческого сердца капитана.

Глава 3. Исход под землю

Генерал Аркадий Сергеевич Волков принял решение за пятьдесят три минуты до того, как первая волна мертвецов достигла внешнего периметра бункера ГРУ «Объект-404», известного выжившим просто как «Крыса». Это не было актом паники или признанием поражения в классическом военном смысле. Для человека, видевшего падение Берлина, ядерный обмен на Корейском перешейке и предательство союзников в Южно-Африканской зоне отчуждения, это был холодный, стерильный акт бухгалтерии.

Поверхность была списана.

В его личном планшете этот приказ выглядел сухой строкой в реестре безвозвратных потерь: «Сектор Восточная Европа (координаты 55° с.ш., 37–44° в.д.). Статус: некротическая зона класса А. Вероятность рекультивации — 0%. Рекомендация Генштаба: полная консервация входов, протокол "Эгида-Б"». Слово «поверхность» больше не означало дом, небо или поле боя. Оно стало синонимом термина «гнойник». Там, наверху, теперь хозяйничала чужая физика. Багровый свет пульсаров пробивался даже сквозь свинцовую облачность, там шли кислотные дожди из переработанной человеческой органики, а температура почвы медленно повышалась из-за миллионов бродящих внизу термоядерных сердец. Оставаться на поверхности означало медленно свариться заживо или быть поглощенным тепловой массой.

Волков смотрел на главный тактический гололит, занимавший всю северную стену оперативного зала. Карта Москвы и прилегающих областей переливалась болезненным багровым цветом. Красные точки — тепловые сигнатуры измененных — сливались в единое сплошное море, которое неумолимо ползло к их координатам. Между ними метались редкие синие искорки — остатки гражданского населения и разрозненные армейские группы, чьи системы жизнеобеспечения работали на последнем издыхании. Они были обречены. Генерал отключил входящие каналы связи от наземных блокпостов. Слушать их мольбы о помощи значило потратить драгоценные эрги нейроинтерфейса на бесполезную эмпатию. Его задача сейчас — сохранить ядро.

Все ресурсы бросили на форсированное строительство Нижнего Новгорода-2. Название было горькой насмешкой над историей, но оно давало людям точку опоры, иллюзию преемственности государственности. Это была не стройка в привычном понимании слова. Это был промышленный каннибализм планетарного масштаба. Пока наверху мертвецы методично перемалывали последние очаги сопротивления регулярной армии, здесь, на глубине трехсот метров под фундаментом старого здания Лубянки, тысячи сервоприводов тяжелых инженерных дронов вгрызались в коренную породу.

Проект курировали лучшие умы корпорации «Рос-Синтез», те самые инженеры проекта «Гефест», которые вовремя успели выжечь себе часть мозга электромагнитным импульсом, чтобы разорвать связь с сошедшими с ума реакторами. Теперь они проектировали гробницу для всего человечества. Архитектура нового мира отрицала эстетику. Никаких сталинских высоток, никаких стеклянных небоскребов будущего. Только утилитарная геометрия паранойи.

Нижний Новгород-2 представлял собой сеть подземных куполов-полусфер, соединенных старыми ветками метрополитена, законсервированными линиями правительственной связи и заброшенными шахтами стратегической авиации времен Холодной войны. Каждый купол имел диаметр ровно километр и высоту сто метров. Толщина перекрытий из напряженного армированного бетона достигала двадцати метров, а сверху их дополнительно прикрывали циклопические подушки из обедненного урана, извлеченного из боеголовок демонтированных по договорам РСМД. Эти подушки должны были экранировать остаточную радиацию новой формации и гасить вибрации от бесчисленных шагов мертвецов наверху.

Главный транспортный узел развернули прямо под Красной площадью. Мавзолей разобрали за первые сутки — гранит пошел на облицовку шлюзовых камер, а тело вождя мирового пролетариата кремировали без всяких церемоний. Пепел смешали с бетоном одного из контрфорсов. Символизм старой эпохи должен был умереть вместе с ее небом. На месте собора Василия Блаженного встала буровая установка диаметром в полсотни метров, которая круглосуточно откачивала грунтовые воды, превращая центр столицы в гигантскую воронку, уходящую в преисподнюю.

Спуск начался ночью, хотя понятие времени суток потеряло смысл на такой глубине. Освещение работало в ультрафиолетовом спектре, чтобы не привлекать внимание тепловых сенсоров тех тварей, что уже начали царапать титановые заглушки верхних вентиляционных стволов. Эвакуация шла строго по кастовому принципу, выбитому алмазным резцом на стальных дверях каждого шлюза:

Ядро: Научный совет, архивы данных, генетический банк замороженной спермы и яйцеклеток, инкубаторы для выращивания искусственных органов.

Офицерский контур: Командование, службы безопасности, операторы систем ПВО дальнего действия (те немногие ракеты шахтного базирования, что еще можно было перенацелить на орбитальные платформы).

Технический персонал: Инженеры-реакторщики, гидропонисты, механики. Люди, умеющие заставлять металл жить глубоко под землей.

Трудовой резерв: Врачи, учителя, рабочие. Те, кто будет поддерживать жизнь куполов ближайшие двести лет.

Илья Руднев находился вне этих списков. Он прорвался к «Крысе» чудом, угнав гражданский грав-кар, пройдя на ручном управлении через зону термического распада Мытищ. Его броня превратилась в спекшийся ком грязи, крови и пепла, левая рука висела на одних сухожилиях, а встроенный дозиметр давно сгорел, пытаясь измерить уровень фона, от которого любой счетчик прошлого века превратился бы в лужицу алюминия. Автоматические турели периметра опознали в нем лишь неопознанную тепловую цель и едва не испепелили на месте. Спас его только хриплый рык в рацию на частоте спецсвязи: «Руднев, мать вашу, я тот самый нулевой пациент, открывайте шлюз, пока меня жрут!»

Его затащили внутрь дезактивационной камеры шестеро бойцов в тяжелых изолирующих скафандрах химзащиты. Обжигающая струя плазмы смыла с капитана слой чужой плоти, намертво въевшейся в композит во время взрыва бункера батальона «Заря».

— Ты фонишь так, что мы все тут схватим лучевую язву, — просипел динамик старшего офицера карантина.

— Я единственный, кто видел их вблизи, — прохрипел Илья, сплевывая черную мокроту. — Их гул... он синхронизируется. Если они соберутся в одном месте миллионами, они начнут петь в резонансе. И тогда лопнет земная кора.

Доклад Руднева перевесил соображения радиационной безопасности. Его поместили в герметичный медицинский бокс, подключили к аппаратам фильтрации крови и ввели в искусственную кому, оставив включенным только нейроинтерфейс для прямого снятия показаний коры головного мозга. Теперь генерал Волков мог изучать тактику врага глазами единственного свидетеля катастрофы.

Сам генерал спустился одним из последних. Когда тяжелая гермодверь главного ствола весом в две тысячи тонн начала закрываться, отрезая тусклое серое небо навсегда, Волков стоял на обзорной галерее верхнего уровня. В щель шириной в ладонь он увидел то, во что превратилась Россия.

Багровое свечение окутывало шпиль Останкинской башни, словно адский маяк. По широким проспектам текла бесконечная, медленная река из серых тел. Они двигались абсолютно синхронно, подчиняясь неслышимому ритму. Мертвые женщины несли на руках остывших детей, прижимая их к груди жестами нежности, которых эти тела никогда не знали при жизни. Старики опирались на костыли, ставшие частью их деформированной костной ткани. Над этим морем возвышались бывшие солдаты полков вроде «Зари» — огромные, многорукие биомеханические конструкты, внутри которых ревели микрореакторы.

А затем земля дрогнула.

Это не было землетрясением. Десять тысяч тонн взрывчатки, заложенные в основания всех уцелевших, небоскребов Москва-Сити, детонировали одновременно по кодированному сигналу генерала. Столб огня, черного дыма и измельченного в пыль стекла ударил вертикально вверх, на несколько секунд осветив истинный масштаб исхода. Поверхность вздыбилась, проваливаясь внутрь себя. Улицы складывались гармошкой, погребая под собой тех немногих живых, кто не успел добежать до шлюзов. Старый мир должен был стать непроходимым лабиринтом из скрученной арматуры и радиоактивного щебня, братской могилой, запечатанной навечно.

Последнее, что увидел Волков перед тем, как гидравлические поршни сомкнули створки дверей с оглушительным лязгом, от которого задрожали кости, — это изменение цвета реки мертвецов. Услышав взрыв и почувствовав колоссальный выброс тепла от плавящегося бетона, вся миллиардная масса внизу остановилась. Серые головы синхронно поднялись вверх. Молочные бельма их глаз уставились точно в узкую щель смотрового окна. И их глотки исторгли единый, торжествующий звук. Низкий вибрирующий гул перестал быть шепотом. Он стал боевым кличем победителя, занявшего пустой трон.

Створки сошлись. Мир погрузился в искусственный электрический свет люминесцентных ламп. Воздух пах озоном, хлоркой и страхом.

Генерал Волков повернулся к замершему строю своих офицеров. Тяжелые бронепластины их парадной формы поблескивали в холодном свете.

— Господа, — голос генерала прозвучал глухо в замкнутом пространстве шлюзового отсека. — Поздравляю вас с успешным завершением эвакуации. Наверху нам делать больше нечего. Наш новый враг никуда не торопится. Он будет ждать нас столько, сколько потребуется. Наша война только начинается. Спускаемся вниз. Нам предстоит научиться дышать камнем.

За спиной генерала, отрезая путь назад, с шипением опустились переборки второго эшелона защиты. Началась эпоха Подземья.

Глава 4. Звери преисподней

Человечество, в своей бесконечной гордыне и антропоцентризме, совершило фатальную ошибку, полагая, что проект «Гефест» и последовавший за ним багровый пульсар выбрали своими жертвами только тех, кто ходил на двух ногах, носил погоны и подписывал акты о капитуляции. Эволюция не знает жалости, но она также лишена предрассудков. Радиация новой формации была абсолютно демократичной чумой. Ей было безразлично количество хромосом, объем лобных долей коры головного мозга или наличие души. Она просто переписывала любой углеродный код, попавший в зону ее поражения, оптимизируя его под одну-единственную задачу: выживание в условиях экстремального теплового излучения и поглощение свободной энергии.

Воскресали не только люди.

Пока генерал Волков выстраивал свою вертикаль власти в стерильных коридорах Нижнего Новгорода-2, а капитан Руднев метался в лихорадке внутри медицинского бокса, пытаясь отделить свои человеческие воспоминания от чужих нейронных импульсов мертвецов, поверхность окончательно перестала быть Землей. Она превратилась в инкубатор для хтонических чудовищ, место, где ветхозаветные мифы обрели плоть, сталь и ториевые сердца.

Первыми вестниками истинного ада стали кабаны-мутанты. Дикие свиньи лесов Подмосковья всегда отличались невероятной живучестью и агрессивностью, но то, во что они трансформировались после контакта с падающим черным дождем, выходило за рамки биологической логики. Тепловой импульс изменил структуру их костей, заменив кальций на переплетение керамо-вольфрамовых нитей. Процесс начался задолго до того, как первый мертвец открыл глаза — еще осенью двадцать шестого года охотники докладывали о стадах, которые невозможно остановить даже залповым огнем из крупнокалиберных пулеметов. К январю две тысячи двадцать седьмого эволюция сделала скачок.

Они достигали размеров старого армейского микроавтобуса «Буханка», а их вес, помноженный на плотность перестроенного скелета, приближался к массе среднего танка. Но главной их особенностью стала шкура. Это больше не был защитный покров; это была живая броня. Шерсть выпала полностью, обнажив серую, рубчатую кожу, которая постоянно находилась в движении. Под воздействием внешнего тепла микроскопические чешуйки эпидермиса раскрывались, образуя идеальный радиатор, способный впитывать инфракрасное излучение мертвых городов. Когда же монстр впадал в ярость, чешуйки смыкались, превращаясь в монолитную керамопластину, которую не брали кумулятивные заряды ручных гранатометов.

Их клыки перестали быть бивнями дикого зверя. Постоянная вибрация измененных клеток заставляла костную ткань расти асимметрично, закручиваясь по спирали. Эти костяные буровые установки могли играючи вскрыть борт бронетранспортера. Кабаны-мутанты не нуждались в пище в привычном понимании — их пищеварительная система атрофировалась за ненадобностью. Вместо этого у них развился симбиотический узел в брюшной полости, напрямую связанный с кровеносной системой. Они питались вибрацией земли, теплом остывающей магмы и электромагнитными полями.

Именно поэтому первой целью их слепой, животной ярости стала инфраструктура Нижнего Новгорода-2. Они выкорчевывали стальные переборки нижних уровней. На глубине ста метров, в секторе гидропоники «Е-12», внешняя титановая гермодверь толщиной в сорок сантиметров деформировалась внутрь, словно лист фольги. Инженерные датчики зафиксировали удар мощностью в пятьдесят тонн на квадратный метр. Когда аварийная бригада добралась до места разгерметизации, они увидели лишь идеально круглое отверстие оплавленного металла и широкий туннель в армированном бетоне, уходящий вертикально вниз. Стены туннеля были покрыты слизью, светящейся слабым фиолетовым светом — желудочным соком мутанта, который выделялся при переработке кинетической энергии удара в тепло. Сами твари ушли глубже, привлеченные гулом главных циркуляционных насосов реакторного отсека. Для них этот звук был запахом самой изысканной еды.

Если кабаны олицетворяли грубую, сокрушительную силу недр, то вороны стали глазами и крыльями этой новой экосистемы. Стаи птиц, чей метаболизм ускорился в десятки раз под воздействием микроволн пульсара, превратились в живые ракеты. Птица жила невероятно ярко и невероятно коротко. Ее сердце сокращалось со скоростью тысяча двести ударов в минуту, температура тела превышала точку кипения воды, а мозг обрабатывал информацию быстрее, чем лучшие военные процессоры довоенного времени. Чтобы поддерживать такой темп существования, им требовалось колоссальное количество энергии. И они нашли ее в стекле и пластике.

Оргстекло и бронестекло наблюдательных вышек периметра содержало в себе лантаноиды и полимерные связующие, которые давали необходимую термореакцию при резком механическом воздействии. Вороны начали пробивать их своими телами. Это не было столкновением птицы с препятствием. Это был управляемый таран. Стая из нескольких тысяч особей сбивалась в единый черный ком, раскаляясь в полете от внутреннего трения до вишневого свечения. Этот живой снаряд врезался в смотровое окно купола научного сектора на скорости свыше пятисот километров в час.

Звук напоминал удар метеорита. Бронестекло выдерживало попадание танкового снаряда, но оно не было рассчитано на объект, состоящий из сотен килограммов обожженной плоти, работающих на пределе костей и чистой ненависти голодного метаболизма. Стекло покрывалось сеткой трещин, которые светились оранжевым, а затем проваливалось внутрь вместе с дождем из дымящихся перьев и разорванных внутренностей.

Те немногие особи, что выживали после такого самоубийственного акта, не падали замертво от перегрузки. Выламывая остатки рамы, они врывались в вентиляционные шахты. Там, в темноте, их ждала следующая стадия трансформации. Из-за ускоренного обмена веществ срок жизни вороны сократился до нескольких дней, но эти дни она проводила в состоянии непрерывной беременности. Прямо на ходу, цепляясь когтями за кабели связи, самки исторгали из себя недоразвитых, покрытых полупрозрачной пленкой птенцов. Те падали на решетки фильтров, мгновенно присасываясь к теплому воздуху из жилых блоков. Им не нужны были гнезда. Их рты представляли собой примитивные насосы, вытягивающие кислород и влагу прямо из атмосферы купола. За трое суток такая стая могла высушить систему жизнеобеспечения целого жилого модуля, оставив после себя лишь мумифицированные трупы людей и горы черного, токсичного помета, разъедающего металл.

Но самым страшным кошмаром глубин стали крысы. Если кабаны были молотом, а вороны — стрелами, то грызуны стали радиацией в чистом виде — невидимой, всепроникающей смертью. Миллиарды черных, лоснящихся тел заполонили старые ветки метро, канализационные коллекторы и технические штреки. Тепло человеческого убежища притягивало их сильнее, чем магнит притягивает железо.

Они двигались сплошным ковром. Это не было бегом отдельных животных; это текла единая органическая река. Крысы тоже мутировали, но их изменения носили коллективный характер. Между ними образовалась низкочастотная синаптическая связь. Каждая особь работала как нейрон гигантского подземного мозга. Они знали обо всем, что происходит в Нижнем Новгороде-2. О каждом выключенном свете, о каждой незапертой двери кладовой, о каждом капающем кране.

Они научились обходить ультразвуковые барьеры, просто пропуская через себя ток высокой частоты — передние ряды крыс буквально испарялись, становясь мостом из пепла и пара для идущих следом. Они научились плеваться концентрированной соляной кислотой, вырабатываемой их модифицированными слюнными железами, чтобы прожигать уплотнители шлемов патрульных рейнджеров.

Илья Руднев столкнулся с ними лично, когда медики допустили роковую ошибку, отключив его от аппарата терморегуляции на десять минут для замены фильтров крови. Температура его тела упала всего на три градуса — с сорока одного, вызванного лихорадкой слияния, до тридцати восьми. Для здорового человека это норма. Для датчиков нижнего уровня безопасности это означало, что в боксе находится холодный предмет.

Служебный люк вентиляции над потолком палаты открылся беззвучно. Потолок осыпался черной трухой, и оттуда хлынула лавина. Илья пришел в сознание от ощущения, что его кровать движется. Он сел, сбросив капельницы, и посмотрел вниз. Его тело по пояс уже исчезло под копошащейся массой. Тысячи крошечных лапок скользили по бронекомплексу кровати, сотни острых зубов впивались в медицинский пластик. Они не пытались сожрать его мясо — они искали источник тепла. Зубы-керметы скрипели по титановым фиксаторам его сломанной руки.

Руднев закричал, но крик захлебнулся, когда первая крыса забралась ему на лицо. Она не целилась в глаза. Ее цель была чуть ниже — сонная артерия, где кожа тоньше всего. Капитан ударил здоровой рукой, размозжив тварь в кровавую кашу, но на месте убитой тут же возникли десять новых. Они лезли в рот, в нос, набиваясь в легкие. Илья почувствовал, как жар покидает его грудную клетку, всасываясь в черные тела. Его собственная жизнь, капли пота, тепло дыхания — все это стало топливом для преисподней.

Его спасла только автоматика шлюза. Датчик критического падения температуры пациента наконец-то сработал, подав сигнал пожарной тревоги. Дежурный врач активировал протокол экстренной стерилизации. Из форсунок в потолке ударили струи кипящего формалина, смешанного с хлоркой. Визг миллионов сгорающих заживо глоток едва не обрушил бетонные перекрытия госпиталя.

Когда ядовитый пар рассеялся, Илья лежал на полу посреди палаты. Он был цел, если не считать глубоких борозд от зубов на шее. А вокруг него, устилая пол ровным шевелящимся слоем, лежали тысячи маленьких, дымящихся трупиков. Комната пахла больницей и крематорием.

Генерал Волков смотрел запись с нагрудной камеры капитана в своем кабинете, стены которого были обшиты свинцовыми панелями.

— Они учатся, — произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Сначала они шли на тепло. Теперь они ищут наши слабые места. Медицинские боксы, детские сады, оранжереи... Любое место, где мы пытаемся сохранить хрупкую искру жизни. Мы спустились в преисподнюю, господа офицеры. И теперь нам предстоит выяснить, кто здесь станет настоящим зверем, чтобы выжить.

За бронированным окном его кабинета открывался вид на центральный ствол Нижнего Новгорода-2. Там, внизу, в искусственном парке под огромным куполом, росли пластиковые деревья, а по дорожкам гуляли люди, делая вид, что небо над их головами настоящее. Они еще не знали, что сквозь фундамент парка, прогрызая сверхпрочный композит, уже идет армия слепых, белых пещерных кротов размером с волка, чьи глаза полностью заросли кожей, зато слух позволял им слышать биение каждого сердца в этом фальшивом раю. Война наверху закончилась. Война внизу обещала длиться вечно.

Глава 5. Архитекторы тьмы

Первые месяцы под землей прошли в глухой, удушающей тишине, которая давила на барабанные перепонки сильнее, чем километры скальной породы над головой. Человечество всегда стремилось к небу, и эволюция не заложила в его психику механизмов выживания в абсолютной изоляции от солнца. Борьба с клаустрофобией стала первой официальной статьей расхода медицинских ресурсов Нижнего Новгорода-2.

Синдром купола проявлялся у каждого третьего жителя. Он начинался с легкой одышки в узких коридорах технических тоннелей, переходил в панические атаки при виде низких потолков жилых блоков и заканчивался кататоническим ступором или актами членовредительства — люди пытались разрезать себе кожу на груди кухонными ножами, искренне веря, что, если выпустить «лишнее давление» из грудной клетки, им станет легче дышать. Генерал Волков приказал заварить все иллюминаторы в центральных лифтах и отключить программы визуализации неба в рекреационных зонах. Иллюзия свободы вызывала лишь более острую ломку по утраченному миру. Вместо этого психологи внедряли в общественное сознание новую религию — культ Глубины. Стены убежищ начали покрываться грубой, примитивной наскальной живописью: углем и охрой жители рисовали сцены охоты на мутантов и схемы вентиляционных шахт, подсознательно пытаясь уподобиться своим пещерным предкам, для которых темнота была домом, а не тюрьмой.

Следом пришла плесень. В замкнутой экосистеме куполов, где влажность поддерживалась на уровне шестидесяти процентов для нужд гидропоники, любой грибок размножался со скоростью лесного пожара. Сначала это были безобидные серые нити в стыках кафельной плитки душевых отсеков. Но радиация новой формации, принесенная на одежде и коже беженцев с поверхности, изменила даже микроскопический мир. Обычная Aspergillus niger мутировала в нечто, получившее позже классификацию «Кречет-Штейн, штамм Омега». Черные мицелиальные тяжи этой плесени обладали свойствами жидких кристаллов. Они светились в темноте мертвенно-синим светом, поглощая избыточное тепло человеческого тела прямо из воздуха. Плесень начала прорастать сквозь легкие спящих людей. Жертвы не просыпались — споры выделяли мощный нейротоксин-анальгетик, погружая мозг в вечную эйфорию, пока корни грибка медленно разрывали альвеолы, превращая дыхательную систему в губчатую массу, способную фильтровать углекислый газ эффективнее любого промышленного поглотителя. Патрули санитарного контроля выжигали целые жилые сектора плазменными огнеметами, но споры уже циркулировали в общей системе вентиляции, став неотъемлемой частью атмосферы подземелья.

Пока рядовые сходили с ума от страха перед стенами и черными разводами на потолке, элита бункера пыталась построить будущее. И главными архитекторами этого нового мира стали те, кто должен был защищать старый.

Инженер Елена Кречет рассчитывала нагрузку на своды. Она делала это вручную на старом графическом планшете, отказываясь доверять вычислениям центрального ядра бункера. Искусственный интеллект оптимизировал математику исходя из законов классической физики, которые больше не работали. Елена же учитывала фактор «мертвой усталости» бетона.

Нижний Новгород-2 строился в спешке, миксеры заливали фундамент холодным бетоном, смешанным с морской водой эвакуационных затонов. Теперь этот бетон жил своей жизнью. Под воздействием постоянного инфразвукового фона, издаваемого миллиардами шагов мертвецов наверху, молекулярная решетка цемента начала перестраиваться. Бетон «тек». Купол жилого сектора «А», рассчитанный на выдерживание прямого попадания пятисотмегатонного заряда, начал давать микросубсиденции. Каждый вечер датчики фиксировали опускание центральной опоры на два-три миллиметра. Для обычного человека это ничто. Для Елены, чьи глаза воспалились от недосыпа и постоянной работы в полумраке аварийного освещения, эти миллиметры означали обратный отсчет до момента, когда тридцати тысяч тонн скальной породы рухнут на головы их детей.

Она проектировала контрфорсы из человеческих костей. Это было жестоко, прагматично и неизбежно. Крематории нижнего уровня выдавали ежедневно тонны кальцинированных останков. Смешивая этот пепел с остатками полимерных смол и стальным кордом разрезанных покрышек грузовиков, инженеры получали композитный материал «Реквием». Он был хрупким при сжатии, но обладал невероятной прочностью на растяжение. Елена вела расчеты арочных перекрытий станции «Лубянка-2», вплетая в структуру чертежей геометрически выверенные пласты «Реквиема». Она строила храм индустриального отчаяния, надеясь, что мертвые смогут удержать небо там, где сдался живой камень.

Ее муж, доктор Артем Штейн, руководитель отдела экзобиологии, пытался понять природу врага, чтобы спасти то, что осталось от его жены — ее рассудок, который она тратила на борьбу с гравитацией. Первые недели он потратил впустую, ища классические пути передачи инфекции. Лаборатория гудела от работы центрифуг и амплификаторов ДНК. Образцы тканей полковника Северова, фрагменты тел кабанов-мутантов и соскобы черной плесени ложились под объектив электронного микроскопа.

Ответ пришел на двадцать четвертый день карантина, в четыре часа утра по искусственному времени бункера, когда уставший лаборант случайно пролил на предметное стекло каплю тяжелой воды из реакторного охлаждения.

— Артем, иди сюда, — голос лаборанта в интеркоме дрожал. — Кажется, я только что сжег микроскоп.

Штейн подошел к терминалу. На экране застыло изображение среза нервной ткани измененного. То, что он привык считать вирусными частицами — икосаэдрическими белковыми оболочками — двигалось. Внутри них не было РНК или ДНК. Там пульсировали крошечные, идеально ровные кубики полупрозрачного материала. При контакте с тяжелой водой они начали расти, выстраиваясь в строгие фрактальные цепи.

Это был не вирус. Природа оказалась гораздо страшнее и совершеннее.

Артем активировал масс-спектрометр. Анализ показал невозможное. Соединение состояло из кремния, кислорода, углерода и высокой концентрации нестабильного изотопа Урана-237. Изотопа, которого не существовало в природе. Его невозможно было получить обычным обогащением руды. Уран-237 являлся продуктом специфического резонансного распада, возникающего исключительно при взаимодействии ториевого микровзрыва с плотным потоком неизвестных науке мезонов — теми самыми «боевыми изотопами», которые орбитальные платформы «Хэллфорджа» использовали для прожигания бункеров ГРУ.

— Господи... — прошептал Штейн, чувствуя, как ледяной пот стекает по позвоночнику. — Мы воюем с побочным эффектом оружия. С выхлопом.

Доктор вызвал на экран трехмерную модель матрицы. Елена подошла сзади, бесшумно ступая по металлическому полу лаборатории. Она положила руку ему на плечо, и Артем вздрогнул от контраста: ее пальцы были ледяными из-за нарушения кровообращения, вызванного стрессом, а его собственная кожа горела от лихорадки понимания.

— Смотри, — сказал он, выводя симуляцию столкновения. — Орбитальный удар. Кинетический стержень пробивает броню. Внутри находится сердечник из экспериментального кремнийорганического аэрозоля. Назовем его «Праматерь». Он инертен. Ему нужны тысячи градусов, чтобы проснуться. Стержень дает температуру. Происходит имплозия. Но распад Праматери нестандартный. Кремний не просто сгорает, он использует энергию ядерного распада как катализатор самосборки.

На экране зеленая масса «Праматери» соприкасалась с красным облаком излучения. В точке контакта рождался голубой разряд. Молекулы кремния сцеплялись с атомами урана, образуя гибридную решетку. Эта структура атаковала живые клетки не для разрушения. Она выступала в роли сверхпроводника. Она подключалась к митохондриям, перехватывая управление аденозинтрифосфатным циклом. Она заставляла клетку работать в режиме короткого замыкания, вырабатывая колоссальное количество биоэлектричества. А затем...

— Затем она пожирает саму смерть, — закончила за него Елена, глядя расширенными зрачками на схему деления клетки. — Когда организм умирает, стандартные биологические процессы останавливаются. Матрица берет на себя роль гомеостаза. Она заменяет кровь солевым раствором с примесью тяжелых металлов. Она использует тепловую диффузию трупа для поддержания температуры, необходимой для работы квантовых связей внутри своих цепей. Мертвое тело становится идеальным корпусом для процессора.

Это была жизнь, паразитирующая на самой смерти. Не нежить из древних легенд, требующая плоти или мозгов, а высшая форма техно-органического капитализма материи. Мертвецы не хотели убивать живых из ненависти. Им нужно было тепло живых лишь потому, что их собственные термодинамические циклы были чудовищно неэффективны. Они были плохими батареями, страдающими от критических теплопотерь. Окружая живого человека, прижимаясь к нему своими холодными пергаментными телами, они не рвали его зубами. Они просто открывали свои поры, и законы термодинамики делали работу за них. Тепло перетекало от горячего к холодному, проходя через кремнийорганическую матрицу жертвы, заряжая ее квантовые ячейки. Человек замерзал изнутри, превращаясь в серый манекен, пока захватчик настраивал его нервную систему на трансляцию того самого низкочастотного гула.

Осознание этого факта раскололо штаб генерала Волкова. Если враг — это разумный, пусть и чужеродный механизм, значит, с ним можно вести войну алгоритмов.

Но Елена Кречет смотрела на проблему иначе. Той же ночью, оставив Артема спать прямо за столом среди чашек Петри, она спустилась в геодезический отдел. Она наложила карту тепловыделения базы на сейсмологическую карту пустошей. Багровое пятно главного скопления мертвецов на поверхности находилось ровно над тектоническим разломом.

Они не просто бродили. Они собирались вместе. Миллионы особей, управляемые единым кремниевым разумом, синхронизировали шаги своего инфразвукового марша.

— Что ты делаешь? — спросил вошедший охранник.

— Проверяю акустическую усталость фундамента, — ответила Елена, не отрывая взгляда от цифр. — Наш главный архитектор внизу очень хочет поздороваться с нами. И судя по частоте резонанса, которую они генерируют, скоро наш хваленый «Реквием» рассыплется в пыль. Они роют нам могилу. Не когтями. Своим шагом. Они заставляют землю танцевать под музыку нашего собственного уничтожения.

Глава 6. Свинец для праха

Война всегда была двигателем прогресса, но в глубинах Нижнего Новгорода-2 этот закон приобрел чудовищный, извращенный смысл. На поверхности человечество веками изобретало способы убивать быстрее и на большем расстоянии: от мушкетной пули до термоядерного синтеза. Под землей генералу Волкову пришлось заново открывать физику убийства с расстояния вытянутой руки, потому что дистанция между выжившими и мертвыми стремительно сокращалась вместе с толщиной переборок.

Обычные патроны оказались не просто неэффективны — они стали оскорблением для новой формы существования.

Первые рейды зачистки нижних технических уровней, куда просачивались стаи крыс-мутантов и одичавшие фрагменты мертвецов, обернулись бойней. Бойцы спецотряда «Гранит», вооруженные стандартными штурмовыми комплексами АК-308М под старый добрый калибр 7,62х54 мм R, выпускали по серым теням полные магазины. Пули прошибали гниющую плоть навылет, оставляя в ней аккуратные, быстро затягивающиеся отверстия. Твари даже не сбивались с шага.

Проблема крылась в баллистике смерти. Майор Илья Соколов, назначенный комендантом периметра сектора «Савеловская», лично препарировал одного из нападавших прямо на полу шлюза, залитом кровью его же бойцов. Он брезгливо, двумя пальцами в свинцовой перчатке, раздвинул края входного отверстия в грудной клетке измененного.

— Смотрите сюда, — прохрипел майор в интерком шлема, обращаясь к выстроившимся у стены бледным новобранцам. — Видите? Ни капли крови. И кости целы.

Пуля вошла в ключицу, прошла сквозь верхушку легкого и застряла в лопатке. Для обычного человека это означало бы мгновенный травматический шок, пневмоторакс и обездвиживание. Но анатомия перерожденных подчинялась логике архитектуры, а не биологии. Их мышечные волокна превратились в полимерные жгуты, армированные вольфрамовой нитью. Кровеносная система больше не разносила кислород — она перекачивала густую суспензию из расплавленного кремния и солей лития, служащую одновременно теплоносителем и проводником команд центрального ядра. Болевой шок как таковой отсутствовал; нервные окончания были либо атрофированы, либо переподключены напрямую к рецепторам тепла, транслируя лишь данные о температуре окружающей среды. Отверстие от стандартной пули для такого организма было не более чем производственной микротрещиной, которую нанороботы-сборщики латали за секунды, используя материал самой пули в качестве сырья.

Майор Соколов понял главное: чтобы остановить машину, нужно бить не по топливному баку, а по процессору. В случае с мертвецами процессором служил их искалеченный, но все еще функционирующий спинной мозг, который теперь выполнял роль локального сервера управления конечностями и связи с общим роевым разумом. Обычная пуля, попадая в него, вязла в рубцовой ткани и кальцинированных отложениях, не нанося критических повреждений плотной нейрокремниевой структуре.

В условиях полного отсутствия гражданских производств создание нового боеприпаса легло на плечи мастерских метрополитена. Соколов реквизировал весь доступный запас драгоценных металлов из хранилищ Государственного банка, которые успели эвакуировать перед самым закрытием гермодверей. Золото отмели сразу — слишком мягкий металл, он плющился о новую броню мутантов. Выбор пал на серебро. Не из-за средневековых суеверий об оборотнях, а благодаря уникальным физико-химическим свойствам. Серебро обладало высочайшей тепло- и электропроводимостью, а также отличалось значительной плотностью при правильной обработке.

Так родились «гвозди».

Это был возврат к истокам оружейного дела, помноженный на отчаяние эпохи. Производство каждого патрона занимало почти час ручного труда. Техник ювелирной секции вытачивал из серебряного слитка оболочку — длинную, идеально острую иглу весом в двадцать граммов. Внутрь, в полость наконечника, впрессовывался крошечный стальной сердечник из обломков подшипников старых турникетов. Задняя часть пули заливалась смесью пороха с добавлением магния для создания избыточного давления форсирования. Гильзы переснаряжались вручную, капсюли вынимались из холостых патронов светозвуковой поддержки.

Принцип действия «гвоздя» кардинально отличался от работы обычной экспансивной пули, которая раскрывается лепестками, нанося обширные повреждения мягким тканям. «Гвоздь» работал как кумулятивный пробойник микроскопического масштаба. При столкновении с телом измененного стальная сердцевина срабатывала как инициатор деформации, заставляя мягкое серебро раскрыться тончайшим воронкообразным раструбом непосредственно внутри цели. Серебряная юбка расходилась четырьмя острыми лепестками, которые не расширяли раневой канал, а буквально вырезали в перерожденном спинном мозге крестообразное отверстие.

Но главным сюрпризом была химия процесса. При соприкосновении раскаленного серебра с кремнийорганической матрицей происходила бурная экзотермическая реакция. Серебро вступало в связь с нестабильным изотопом Урана-237, прожигая органическую слизь и вызывая микро-детонацию квантовых связей матрицы. Попадание «гвоздя» в позвоночник вызывало не механическое разрушение, а электромагнитный каскадный сбой. Сигнал от головного мозга (или общего улья) переставал доходить до конечностей. Мертвец мгновенно каменел, превращаясь в статую, после чего внутренние ториевые узлы перегревались без возможности сброса энергии через движение, и тело взрывалось изнутри облачком горячего пепла.

Первый же боевой тест в тоннеле у заброшенной станции «Динамо» прошел триумфально. Группа Соколова столкнулась с семью бывшими инженерами-дублерами, чьи тела срослись в единый многорукий организм. Стандартный огонь только замедлял эту массу. Когда Илье Рудневу, которого временно прикомандировали к отряду как эксперту по повадкам врага, надоело тратить силы на уклонение, он вскинул свой модифицированный «Вепрь».

Тишину подземелья разорвал сухой, хлесткий звук одиночного выстрела. Серебряная игла вошла ровно в основание черепа центральной особи. Раздался тихий, похожий на хруст разбитого стекла звон. Фигура замерла на полушаге. По ее спине вверх побежала ослепительно белая трещина, словно молния ударила в дерево. От шеи до копчика позвоночник рассыпался в мелкую стеклянную пыль. Многорукое существо рухнуло на рельсы единым куском инертного металла. Тепловое свечение внутри него медленно угасло.

— Вот так, — выдохнул Соколов, перезаряжая карабин. Жестяной лязг затвора прозвучал громче любого приказа. — Теперь мы можем говорить с ними на равных. Больше никакой магии. Только физика и правильный сорт свинца... вернее, серебра.

Однако эйфория длилась недолго. Инвентаризация банковских хранилищ показала страшную правду: запасов серебра при текущем уровне потерь личного состава хватит на производство боекомплекта максимум для двух полноценных рот. Третьего шанса перестрелять «гвоздями» прорвавшийся контингент мертвецов не будет.

Генерал Волков вызвал Соколова и Руднева в тактический куб. Проекция Нижнего Новгорода-2 висела над столом, расчерченная красными секторами утечек.

— Поздравляю, майор, — голос генерала был лишен эмоций. — Вы подарили нам вилку, чтобы есть суп, когда у нас нет ложек. Ваши игрушки работают безупречно. Но у нас двести тысяч гражданских лиц за спиной. Если сектор «Белорусская» падет, ваших «гвоздей» не хватит даже на то, чтобы почесать им спины. Нам нужно оружие массового поражения. Замкнутое пространство, отсутствие вентиляции, миллионы врагов в одной точке...

— Огнеметы? — предположил Соколов. — Эффективно, но сжиженный газ кончится через неделю. Реакторный азот? Мы заморозим и своих.

— Нет, — вступил в разговор Илья Руднев. Капитан выглядел хуже покойников — серый, истощенный, с постоянно слезящимися глазами. Его рука, восстановленная биоинженерами, едва заметно дергалась в такт далекому инфразвуку. — Вы думаете старыми категориями. Вы хотите их сжечь. А их нельзя убить теплом, оно делает их сильнее. Вам нужен холод. Абсолютный ноль. Но получить его негде... если только...

Руднев подошел к столу и коснулся проекции реакторного зала. Багровое пятно пульсировало в самом сердце бункера.

— Проект «Гефест», — тихо сказал капитан. — Вернее, то, во что он превратился там, наверху. Полковник Северов стал ходячим ядерным взрывом медленного действия. Если мы сможем извлечь активную зону хотя бы одного поврежденного реактора, который чудом упал в шахту метро при обвале Лубянки, и снимем с него магнитные ловушки сдерживания...

Илья замолчал, глядя на свои новые пальцы.

— Произойдет неконтролируемый выброс антиматерии низких энергий, — закончил за него Артем Штейн, вошедший в куб бесшумно, как призрак. Биолог сжимал в руках планшет с формулами. — Это не уничтожит их телеса. Это выжжет саму матрицу. Кремнийорганика распадается на базовый песок при контакте с полем обратного резонанса. Мы не сожжем их. Мы отменим сам факт их воскрешения. Проблема в том, что радиус поражения составит около пятисот метров. И детонатор должен быть живым.

В отсеке повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Генерал Волков долго смотрел на капитана Руднева, затем на биолога, а потом перевел взгляд на карту, где сектор за сектором мигали желтым цветом датчики проникновения.

— Начните расчеты, доктор, — наконец произнес генерал. — Майор Соколов, переведите всех оставшихся ювелиров на сборку контактных мин. Похоже, скоро нам придется отправить нашего нулевого пациента домой. Наверх. Проводить генеральную уборку.

Глава 7. Эхо поверхности

Разведчики в тяжелых свинцовых скафандрах выходили наверх так, будто совершали глубоководное погружение в Марианскую впадину, только вместо чудовищного давления воды их легкие сдавливала сама атмосфера смерти. Процесс выхода напоминал сложный религиозный ритуал или подготовку к хирургической операции высшей категории сложности.

Сначала — полная дезинфекция внутреннего комбинезона спиртом, чтобы ни одна спора черной плесени «Омега» не прорвалась во внутреннюю экосистему бункера. Затем — облачение в экзоскелет класса «Мамонт», изначально разработанный для монтажных работ в открытом космосе при строительстве орбитальных лифтов. Титановые суставы скрипели под весом внешней брони. Но главным элементом защиты был не металл. Поверх сервоприводов натягивались свинцовые пластины толщиной в полтора сантиметра, прошитые сеткой из карбида бора. Обычная радиация убила бы человека за часы, но новая, кремнийорганическая эманация пульсаров действовала иначе: она искала свободные связи в молекулах ДНК и буквально вытягивала жизненную силу через квантовое туннелирование. Свинцовая оболочка должна была гасить этот резонанс, превращая разведчика из маяка жизни в серое пятно на тепловых радарах мертвецов.

Шлюз открывался медленно. Десять минут гидравлические поршни миллиметр за миллиметром сдвигали бронеплиту внешнего контура, выравнивая давление с безвоздушным, густым как кисель пространством мертвой столицы. Когда щель стала достаточно широкой, в нее просунули выносной зонд.

Данные заставили командира группы, майора Соколова, стиснуть зубы внутри шлема. Температура снаружи составляла плюс сорок два градуса по Цельсию, хотя стоял конец января. Давление было выше нормы на пятнадцать процентов из-за плотной шапки токсичного смога, который никогда не рассеивался. И самое страшное — фоновый шум. Датчики инфразвука зашкаливали. Миллионы перерожденных существ там, наверху, дышали в унисон, создавая низкочастотную волну, от которой вибрировали даже трехсотметровые гранитные своды над головой уцелевших.

Соколов шагнул первым. Его ботинки с магнитными захватами глухо клацнули о оплавленный бетон эстакады. Мир встретил его абсолютной, звенящей тишиной наручных часов и шипением системы жизнеобеспечения. Визуально это место больше не принадлежало Земле. Города превратились в стеклянные кладбища.

Багровый пульсар, терзавший небо полгода назад, сделал свое дело. Он не просто сжег органику, он расплавил саму память камня. Стекла сталинских высоток и зеркальные фасады Москва-Сити стекли вниз причудливыми, застывшими водопадами черного обсидиана. Арматура небоскребов торчала из этого стекла, словно ребра левиафанов, погребенных в янтаре. Асфальт исчез, превратившись в волнистую поверхность мутного зеленого стекла, в толще которого навеки замерли остовы машин с обугленными скелетами водителей. Свет тусклого, багрового солнца, едва пробивающийся сквозь свинцовую пелену, преломлялся в этих поверхностях тысячекратно, создавая сюрреалистическую игру теней, где невозможно было отличить реальный поворот улицы от оптической иллюзии.

Майор включил внешние микрофоны на максимум, рискуя оглохнуть, чтобы пробиться сквозь собственное сердцебиение. Город звучал. Это было странное, потустороннее стаккато. Тысячи мелких, сухих щелчков. Соколов опустил тяжелый щиток визора с максимальным увеличением и посмотрел вдоль проспекта.

По проспекту мертвой столицы бродили тени бывших офисных работников. Они передвигались медленно, механически переставляя ноги, лишенные коленных чашечек — суставы просто стерлись в пыль за месяцы бесконечного марша. Их кожа приобрела цвет мокрого пепла и туго обтянула черепа, лишившись глаз, носа и ушей. На их месте зияли гладкие провалы, затянутые той же молочной пленкой катаракты. Лишившись зрения, они ориентировались на тепло глубинных реакторов города, которые продолжали тлеть глубоко под землей.

В руках каждый из них сжимал планшет корпоративной связи последнего поколения. Устройства давно разрядились, их литий-полимерные батареи окаменели или вытекли едким газом, но мертвецы отказывались расставаться со своими цифровыми фетишами. Соколов видел, как один из «менеджеров» — узнать его можно было лишь по остаткам дорогого шелкового галстука, вплавленного прямо в ключицу — остановился посреди улицы. Он поднял перед собой прямоугольник темного стекла. Пустые глазницы уставились в погасший экран. Мертвец методично бил указательным пальцем по сенсору. Раз за разом. Сухой пластиковый звук в пустоте мертвого города казался громче выстрела. Тук. Тук. Тук.

Это было эхо поверхности. Последняя нейронная связь, выжженная матрица памяти. До катастрофы эти люди проводили двенадцать часов в день, глядя в такие же экраны, закрывая сделки, листая ленты соцсетей, ставя лайки чужим жизням. Теперь, лишенные разума, крови и самой человечности, они сохранили только эту привычку. Вечный бессмысленный труд цифрового пролетариата продолжался даже после конца света. Они имитировали жизнь, пытаясь обновить страницу браузера, который давно отключился от сети Вселенной.

Рядом с ними двигались те, кто успел измениться сильнее. Патрульные дроны корпораций, слившиеся с телами операторов. Бульдозеры коммунальных служб, чьи ковши проросли сквозь кабины и стали частью грудной клетки механических кентавров. Но именно офисные работники вызывали первобытный ужас. В их сгорбленных фигурах оставалось слишком много узнаваемого быта. Вот женщина, чье платье истлело, обнажив каркас из титановой проволоки, прижимает к груди мумифицированный труп младенца. Ребенок давно превратился в серый камень, но мать продолжает мерно покачивать его, совершая плавные движения суставами, которые вращаются на 360 градусов. Она пытается его убаюкать под ритм своего собственного инфразвукового гула.

— Маяк-1 вызывает Нора-2, — голос Соколова прозвучал хрипло. — Подтверждаю визуальный контакт. Плотность населения — адская. Движение координировано. Направляются к центру, к Красной площади. Повторяю, они идут строем. Как муравьи к гнезду.

— Принято, Маяк-1, — прохрипел в наушниках голос генерала Волкова. — Что с грузом? Вы видите шахту?

— Вижу... — Соколов навел перекрестие прицела винтовки на провал в ста метрах впереди, где когда-то находился вход в служебную ветку Метро-2. Сейчас это была просто рваная рана в остекленевшем грунте, светящаяся изнутри жаром земных недр. — Вход завален. Но тепловизор показывает активность внизу. Там что-то живое. Или нечто настолько горячее, что приборы сходят с ума. Свечение идентично сигнатурному следу полковника Северова.

В этот момент ближайший к нему «офисный работник» прекратил нажимать на планшет. Голова-тень резко повернулась в сторону майора. Хотя у существа не было лица, Соколов физически ощутил тяжесть взгляда. Молочные бельма смотрели прямо сквозь свинцовый скафандр, считывая инфракрасное излучение человеческого тела. Планшет выпал из тонких пальцев и разбился о стекло тротуара с тихим хрустом.

Существо открыло рот. Нижняя челюсть отвисла до самой груди, обнажая черный провал трахеи, в котором вспыхнуло багровое пламя. Оно не издало звука — звуковая волна шла ниже порога слышимости, передаваясь напрямую по костям. Но майор почувствовал ее всем телом. Это был вопрос. Односложный, требовательный гул резонировал с частотой свинцовой брони. Мертвец запрашивал разрешение на доступ к источнику тепла.

— Огонь по готовности, — шепотом приказал Соколов, вскидывая карабин, целясь ровно в то место, где у существа должен был находиться позвоночник. Серебряный «гвоздь» мягко скользнул в патронник. — И молитесь, ребята, чтобы доктор Штейн оказался прав насчет этой бомбы. Если мы промахнемся, нам придется спускаться обратно пешком. А я очень сомневаюсь, что местные жители предложат нам вызвать лифт.

Первый выстрел разорвал вязкий воздух. Серебряная вспышка перечеркнула грудь мертвеца. Звон разбитого хрусталя — и верхняя половина туловища осыпалась на землю горсткой холодного праха. Остальные тени мгновенно пришли в движение. Но бежали они не прочь. Они расступились, образуя живой коридор, ведущий прямо к провалу метро. Словно приглашали гостей спуститься на следующий, еще более глубокий круг преисподней.

Глава 8. Цена дыхания

Воздух стал валютой, более твердой и желанной, чем золото довоенных банков или чистая вода верхних горизонтов. Если радиацию можно было отсидеть за свинцовыми стенами, а голод утолить синтетическим белком из водорослевых чанов сектора «Университет», то дыхание требовало постоянной, жестокой циркуляции. Нижний Новгород-2 начал пожирать сам себя изнутри не от нехватки калорий, а от элементарной невозможности насытить кровь кислородом.

Фильтры противогазов забивались радиоактивной пылью за два часа.

Это был новый, страшный закон выживания, установленный доктором Артемом Штейном на утреннем совете безопасности. Стандартные угольные фильтры кассет типа ГП-9, рассчитанные на защиту от зарина, зомана и обычной радиоактивной пыли, оказались абсолютно бесполезны перед аэрозольной взвесью кремнийорганической матрицы. Микроскопические частицы «праматери» не просто оседали на мембранах — они начинали врастать в них. Кристаллическая решетка вируса использовала активированный уголь как питательную среду. За сто двадцать минут стандартный фильтр превращался из средства защиты в миниатюрный инкубатор. Внутри него пульсировала тусклая багровая искра — зародыш нового микрореактора. Надевать такой противогаз обратно означало подписать себе смертный приговор: первый же вдох горячего воздуха из кассеты вводил дозу концентрированного вируса прямо в легкие, минуя все защитные барьеры кожи.

Разведгруппы майора Соколова возвращались с поверхности похожими на призраков, но их истощение было вызвано не страхом. Бойцы падали в шлюзовых камерах, судорожно срывая с лиц резину масок. Их губы были иссиня-черными, а глаза вылезали из орбит от гипоксии. Даже системы замкнутого цикла тяжелых скафандров не справлялись: накопители углекислого газа отказывали, забитые тем же серым стеклом микроскопических осадков. Каждый выход на поверхность теперь измерялся не в километрах пройденного пути, а в минутах остаточного ресурса дыхательной смеси. И этот ресурс подходил к концу.

Центральные склады регенеративных патронов, которые удалось эвакуировать из бункеров ФСБ, таяли на глазах. Химический поглотитель СО2 на основе надпероксида калия (KO2) вступал в реакцию с выдыхаемой влагой, выделяя кислород, но он не был рассчитан на такую концентрацию примесей. Патроны зеленели изнутри, покрываясь липкой слизью мутировавшей плесени, и начинали самопроизвольно разогреваться до температур плавления стали. Дежурные техники хранилищ работали в асбестовых фартуках, ежесекундно ожидая, что очередной стеллаж взлетит на воздух вместе со всем уровнем.

Именно тогда начались бунты за право дышать чистым воздухом регенерации дольше положенных сорока минут.

Первый звоночек прозвучал в жилом блоке «Китай-город», где обитали семьи младшего технического персонала. Система автоматического распределения включила сирену смены картриджей ровно в три часа ночи по внутрибункерному времени. Изможденные люди, спавшие тяжелым, тревожным сном под мерное гудение вентиляторов, должны были вставать, идти в общую раздевалку, сдавать свои личные маски в печь для высокотемпературного обжига и получать свежие, пахнущие едким озоном и химией.

Вместо этого сектор погрузился во тьму. Кто-то расстрелял распределительный щиток из табельного оружия. Когда наряд службы безопасности Био-Корпуса выбил дверь изоляторами пожарных топоров, их встретила толпа. Это была не организованная демонстрация с транспарантами. Это было стадо загнанных животных. Около сотни человек, в основном женщины и подростки, стояли в коридоре, сжимая в руках неисправные, отработанные фильтры. Они прижимали их к лицам так отчаянно, словно это были иконы.

— У нас дети! — кричала женщина с седыми прядями в волосах, которой на вид было не больше тридцати. Ее голос звучал хрипло, горло было сожжено сухим, мертвым воздухом нижних ярусов. — Ваши патрульные гуляют по четыре часа в своих титановых банках! А мы меняем маски каждые сорок минут! Мы дышим вашим дерьмом! Мой сын посинел!

Командир наряда поднял громкоговоритель, приказывая разойтись, но его слова утонули в низкочастотном реве толпы. Люди бросились вперед. Они не пытались убить солдат. Они пытались сорвать с них маски. Офицеры СБ открыли огонь резиновыми пулями поверх голов, но в тесноте бетонного короба рикошет от стен становился смертельным. Толпа навалилась на строй щитов. В ход пошли зубы, ногти, обломки пластика. Солдат повалили на пол. Один из техников вырвал шланг высокого давления из гнезда гидранта и направил струю ледяной воды в лица нападавших, пытаясь сбить их с ног. Но обезумевшая мать успела добраться до лица рядового. Она вцепилась пальцами в крепления его шлема. Хрустнул ломающийся полимер. Рядовой закричал, чувствуя, как влажный, горячий, смертоносный воздух бункера обжигает его ноздри. Он нажал на спусковой крючок автомата уже рефлекторно, не целясь.