Лана Купер
Муж ушел к молодой. А я – к себе. Развод в 45.

Оглавление

Глава 1. Сорок пять свечей

Глава 2. Ключ, который мне не нужен

Глава 3. Голос спасателя

Глава 4. Квартира с эхом

Глава 5. Женщина в ярком пальто

Глава 6. Письмо трехлетней давности

Глава 7. Не спасай меня

Глава 8. Моя фамилия

Глава 9. Дочь моей подруги

Глава 10. Мужчина, который хочет назад

Глава 11. Белая ночь

Глава 12. Прямой эфир

Глава 13. Любовь не дает допуска

Глава 14. Дом, который горел

Глава 15. Мой голос

Эпилог

Глава 1. Сорок пять свечей

К шести часам наша квартира на Крестовском острове пахла горячим хлебом, еловыми ветками и чужой предусмотрительностью. Коля заказал ресторанные закуски, карточки с именами у тарелок, сорок пять тонких свечей и даже плед для того гостя, которому вздумалось бы смотреть с балкона на ноябрьскую Малую Невку.

Праздника я не просила. Хотела позвать Веру с Алиной, приготовить утку и провести тихий вечер, но Коля объявил, что я заслужила настоящий день рождения. Список он прислал мне уже после того, как всех пригласил, а двух моих коллег с радио добавлять не стал: квартира не резиновая, нужна почти семейная атмосфера. В нее, однако, вошли его коллеги с женами, заказчик бюро и соседи, с которыми я обменялась двадцатью приветствиями и одним рецептом сырников. За двадцать два года брака я научилась придавать решениям Коли такую форму, в которой они меньше давили на ребра.

Он появился, когда я передвигала карточку Алины ближе к Вере. Темно-синий пиджак сидел без единой складки, а волосы выглядели так, будто ноябрьский ветер получил письменное предписание их не касаться.

– Зачем ты меняешь места? – спросил он.

– Алина с Верой всегда садятся рядом. Вера плохо слышит, когда все говорят одновременно.

– Здесь всем будет удобно. Я продумал рассадку.

Он вернул карточку на прежнее место – через два стула от матери и почти напротив себя, словно исправил допущенную мной неточность.

– Коля, это день рождения, а не защита проекта.

– Именно поэтому я хочу, чтобы тебе не пришлось ни о чем заботиться. Иди переоденься, гости скоро будут.

Спорить из-за карточки показалось мелочностью. Тогда мне многое казалось мелочностью: поздние совещания, привычка брать телефон в ванную, новые узкие рубашки. У серьезного человека была ответственная работа, у сорокавосьмилетнего мужчины – право следить за собой, у хорошей жены – обязанность не превращать каждое изменение в допрос.

Я надела темно-синее платье с закрытой горловиной. В нем я надежно совпадала с фоном квартиры: спокойным, дорогим, не требующим внимания. Волосы собрала в низкий узел. Коля задержал на мне взгляд ровно настолько, чтобы я успела его заметить.

– Очень достойно, – сказал он.

Когда-то он забывал от моей красоты, зачем вошел. Видимо, с возрастом память архитектора улучшилась.

Первой пришла Вера с кремовыми розами и лишним тортом. Она крепко обняла меня, пахнула морозом и знакомыми духами, спросила, где ваза, и отправилась на кухню так уверенно, будто по-прежнему могла найти любую чашку с закрытыми глазами.

Алина стояла за ее плечом. Я знала ее девочкой с двумя косами, студенткой, которая плакала на нашей кухне из-за первой любви, выпускницей, для которой вычитывала резюме до двух часов ночи. Пятнадцать месяцев назад я же попросила Колю пригласить ее на собеседование в бюро. Теперь передо мной была молодая женщина в молочном костюме, с гладкими темными волосами и чуть бледным лицом.

– С днем рождения, Дарья Сергеевна, – произнесла она и протянула мне букет.

Лет с девятнадцати она называла меня Дашей. Отчество прозвучало так, будто между нами поставили кафедру.

– Спасибо. Ты чего такая официальная?

– На работе за день наговорилась. Голова гудит.

Алина позволила себя обнять, но ее руки едва коснулись моей спины. Сразу отступила и посмотрела туда, где Коля принимал у Веры пальто. Он только спросил, не замерзла ли она, однако вопрос прозвучал слишком ровно. Я работала с голосами и знала: старательная ровность редко означала спокойствие.

Гости заполняли квартиру теплом, шелестом одежды и гулом первых разговоров. Коля встречал каждого, направлял в гостиную, следил за бокалами и часами. В семь сорок спросил, готов ли торт, через три минуты проверил телефон, еще через две повернул бутылку шампанского этикеткой в комнату.

– Ты ждешь еще кого-то? – тихо спросила я.

– Все уже здесь.

– Тогда почему ты считаешь минуты?

– Даша, не начинай искать проблему там, где ее нет. Сегодня твой вечер.

Он коснулся губами моего виска и отошел. Осталось прохладное место, будто меня задел край бокала.

За столом Вера рассказывала, как новый директор музея велел убрать из коридора старый сундук, а потом узнал, что экспонат стоит дороже его машины. Все смеялись, Алина тоже, но чуть позже остальных. К шампанскому она не притронулась и прикрыла ладонью бокал, когда я предложила вина.

– Не хочется, спасибо.

– Тебе правда нехорошо?

– Просто устала.

Коля поднял глаза. Их взгляды встретились и разошлись. Неверная нота стала отчетливее, но мелодия еще казалась знакомой, и я упрямо удерживала ее в прежней тональности.

Торт внесли ровно в восемь. Когда зажгли сорок пять свечей, в комнате стало жарко, а сахарные ягоды заблестели. Гости запели, Вера громче всех. Я смотрела на огоньки и вместо здоровья или отпуска пожелала проснуться утром без ощущения, что опять чего-то не заметила.

– Подожди задувать, – сказал Коля.

Он встал со своего места и поднял бокал. Пение оборвалось, несколько человек еще улыбались, ожидая красивого тоста. Коля любил говорить перед людьми. Он умел сделать паузу, дождаться тишины и начать так, словно каждое слово давно выверено по несущей нагрузке.

– Даша, мы прожили вместе двадцать два года. У нас было много хорошего, и я всегда буду благодарен тебе за это. Но сегодня важная дата, и мне кажется нечестным входить в следующий этап нашей жизни с ложью.

Я подумала, что он болен. Поэтому устроил вечер, собрал свидетелей и теперь не мог посмотреть на меня. Страх поднялся холодной волной, но Коля продолжил прежде, чем я произнесла его имя.

– Наши отношения давно исчерпали себя. Мы оба это понимали, хотя не решались сказать вслух. Я принял взрослое решение и ухожу. У меня отношения с Алиной. Она беременна. Срок пока небольшой, около восьми недель, но мы решили сохранить ребенка и быть вместе.

Тишина не была отсутствием звука. Я услышала, как осела льдинка, за окном прошел катер, одна свеча затрещала в воске. Чье-то кольцо стукнуло о ножку бокала. Исчезли только голоса.

Я посмотрела на Алину. Она сидела прямо, положив обе ладони на колени, и больше не отводила глаз. Вера повернулась к дочери медленно, всем корпусом, будто шея перестала слушаться.

– С какой Алиной? – спросила я.

Вопрос был нелепым, но мне потребовалось услышать ответ целиком.

– С Алиной Зориной, – сказал Коля. – Давай без унизительных сцен. Она не виновата в том, что наш брак закончился.

– Мам, я хотела тебе сказать, – быстро произнесла Алина, обращаясь к Вере. – Правда хотела, просто сначала нужно было во всем разобраться.

– Ты беременна от Коли? – Вера не повысила голос, и от этого вопрос прозвучал страшнее.

– Да.

– И ты знала, что он собирается сказать это сегодня? На дне рождения Даши?

Алина перевела взгляд на Колю. Он слегка качнул головой, словно предостерегал ее от лишних подробностей.

– Мы не могли дальше жить в неопределенности, – сказала она. – Я понимаю, как это выглядит, но они давно жили как соседи. У Коли теперь наконец будет семья.

Наконец. Двадцать два года уместились в одно слово и оказались черновиком, который можно было не учитывать.

Коля заговорил о честности, ответственности и уважении ко мне. Спокойно объяснял гостям мое будущее так, будто меня уже не было в комнате, а я вдруг увидела у лица Алины темно-вишневый отблеск.

Серьги были небольшими: овальные гранаты в старом золоте, без модной легкости, с чуть более темным камнем справа. На застежке левой серьги оставалась светлая полоска припоя. Мама однажды зацепилась ею за воротник, и мастер в районной мастерской починил замок грубовато; она сердилась, а я потом всегда узнавала серьгу по этому шраму.

Я встала. Платье внезапно стало тесным в горле, но ноги держали меня твердо.

– Откуда у тебя эти серьги?

Алина коснулась левой мочки. Впервые за весь вечер на ее лице появилось не подготовленное выражение, а обычное недоумение.

– Коля подарил. Сказал, что нашел их у антиквара.

– Когда?

– Недели две назад. А что случилось?

– Даша, сейчас не время, – вмешался он.

– Напротив. Ты выбрал время сам. Осталось выяснить, сколько именно ты успел в него вместить.

Я вышла в спальню, открыла верхний ящик комода и достала деревянную шкатулку. В отделении с потертым синим бархатом остались два чистых от пыли углубления. Серьги лежали там годами.

Мама надевала их редко – на мой выпускной и на свадьбу. В то утро у нее дрожали пальцы, и я сама застегнула левый замок. После ее смерти забрала серьги вместе с письмами и ни разу не надела: не могла видеть в зеркале ее украшение у своего лица и не ждать, что мама войдет, поправит мне ворот и скажет, что мы опять опоздаем.

Коля стоял рядом, когда я разбирала мамины вещи. Позже предлагал переделать оправу, и я объяснила, почему не хочу, чтобы к серьгам прикасался кто-то чужой.

Я вернулась в гостиную со шкатулкой и поставила ее на стол рядом с тортом. Свечи горели уже ниже, воск стекал по глазури тонкими белыми дорожками.

– Это серьги моей матери, – сказала я Алине. – На левой застежке след ремонта, правый камень темнее. Они лежали здесь, в моей спальне.

Алина посмотрела на пустое отделение, потом на Колю.

– Ты сказал, что нашел их у антиквара.

– Какая сейчас разница, где я их взял? – Коля поставил бокал с такой осторожностью, что я поняла: он злится. – Даша никогда их не носила. Они годами лежали без дела.

– Без дела лежит запасная пуговица. Это память о моей матери.

– Не надо превращать важный разговор в спор об украшении. Да, я взял серьги. Хотел подарить Алине что-то значимое.

– Для кого значимое?

Он поправил манжету, хотя она и без того была идеально застегнута.

– Для нашей семьи. Для будущей матери моего ребенка.

Вера резко отодвинула стул.

– Коля, ты залез в Дашину шкатулку и подарил ее дочери мои серьги? – Она запнулась, закрыла глаза и исправилась: – Моей дочери серьги ее покойной матери?

– Вера, не нагнетай. Серьги можно вернуть, если Даше так принципиально.

– Мне принципиально не то, что их можно вернуть. Мне принципиально, что ты взял их без спроса.

Алина уже расстегивала замок. Пальцы у нее дрожали, серьга не поддавалась, и Вера шагнула было помочь, но дочь отстранилась. Сначала на скатерть легла одна серьга, затем вторая. Алина подобрала обе и сжала в ладони.

– Я не знала, чьи они, – сказала она мне. – Он правда не говорил.

– О серьгах ты не знала, – ответила я. – О жене знала.

Она побледнела сильнее, но не отвернулась.

– Я не обязана отвечать за то, что происходило между вами. Вы сами годами делали вид, что у вас все нормально.

– Алина, хватит, – сказала Вера.

– Нет, пусть говорит, – вмешался Коля. Его спокойствие дало трещину. – Даша потрясена и цепляется за мелочи, это понятно. Но портить важный вечер из-за старых серег нелепо.

Он выбрал гостей, посадил Алину напротив, зажег сорок пять свечей и объявил, что моя жизнь закончилась по его плану. Коля рассчитывал на мое воспитание: я должна была побледнеть, тихо выйти и не дать никому осудить его слишком строго.

Двадцать два года я помогала ему сохранять лицо. В тот вечер впервые не захотела.

– Праздник окончен, – сказала я. – Пожалуйста, уходите все.

Кто-то сказал, что мне нельзя оставаться одной, но я повторила просьбу так, чтобы не осталось места для переговоров. Гости искали телефоны и пальто. Сорок пять свечей горели, пока одна из женщин не накрыла их металлической крышкой. По комнате поплыл горьковатый дым.

У двери Вера взяла меня за локоть.

– Даша, я ничего не знала. Клянусь тебе, ничего.

Я видела, что она говорит правду. Это не делало меня способной утешить ее.

– Сейчас я не могу с тобой разговаривать.

– Я понимаю. Я завтра приду.

Алина стояла рядом в распахнутом пальто. Между пальцами ее правой руки блеснуло золото. Она сжала ладонь, будто серьги могли обжечь ее, и сказала, что вернет их. Я не ответила. За закрытой дверью шагов уже не слышала.

* * *

Полные бокалы стояли рядом с надкусанным хлебом, на тарелке Веры остывала утка. Цветы были свежими, еда теплой, а вечер – мертвым.

Коля вернулся из прихожей и запер дверь. Несколько секунд он смотрел на меня так, словно именно я нарушила договоренность, о которой мне забыли сообщить.

– Не нужно было выгонять людей. Они теперь напридумывают лишнего.

– Что именно окажется лишним? Беременность Алины, твой уход или серьги?

– Вот опять. Ты свела все к серьгам.

– Нет. Это ты свел мою мать к подарку, который удобно было взять из ящика.

Он сказал, что мы слишком взвинчены, предложил не обсуждать детали и тут же достал белый конверт. Мое имя было написано печатными буквами, как на папке с документами.

– Я все предусмотрел, – сказал Коля. – Здесь ключ. Квартира небольшая, но хорошая, с мебелью, в спокойном районе. Оплачена на три месяца. Можешь переехать хоть завтра, а с вещами я помогу.

Ключ упал мне на ладонь. На кольце висела бирка с номером квартиры. Он не только приготовил речь и серьги, но выбрал для меня комнаты и посчитал срок, за который я должна исчезнуть.

– Ты снял квартиру мне?

– Нам нужно разъехаться. Алине сейчас нельзя нервничать, а здесь ей будет удобно. Врачи, свежий воздух, нормальная спальня. Ты все равно большую часть дня на радио.

– Это наша квартира, Коля.

– Даша, давай без формальностей. Мы оба понимаем, что я оплачивал основную часть расходов.

– Мы купили ее в браке. И я из нее не уйду.

Он помолчал, словно ждал продолжения, в котором я образумлюсь и соглашусь с ним. Я положила ключ на край стола, но Коля подвинул его обратно ко мне.

– Сейчас ты говоришь из упрямства. Через пару дней поймешь, что так лучше для всех.

– Для всех – это для тебя и Алины. Я в это удобное множество больше не вхожу.

– Тебе сорок пять, а ты ведешь себя как девочка. Я не выбрасываю тебя на улицу: снял нормальное жилье, заплатил вперед. Можно признать, что в неприятной ситуации я поступаю порядочно.

– Порядочно было бы сначала сказать жене, что у тебя другая. Потом обсуждать развод. Потом с собственником квартиры обсуждать, кто из нее уходит. Ни одного из этих действий ты не сделал.

– Юридически мы разберемся. Сейчас речь о простой человеческой логике. Алина беременна.

– Тогда сними квартиру себе и Алине. Эта уже наполовину моя.

Он впервые повысил голос:

– Ты намеренно хочешь усложнить жизнь беременной женщине?

– Ее жизнь не входит в число моих обязанностей. А моя жизнь больше не входит в число твоих проектов.

Я забрала ключ со стола и сунула в карман платья. Не потому, что принимала квартиру. Мне просто не хотелось, чтобы он снова подвинул ко мне свое решение и назвал это заботой.

Коля направился на кухню, и я пошла следом. Не из привычки, а потому, что оставался вопрос, который был старше Алины, этой квартиры и почти нашего брака.

На кухне не было цветов и свечей, только чистая столешница, кофейная машина и магнит из Италии. За этим столом я много лет начинала разговоры о ребенке, ставила перед Колей кофе и заранее обещала, что не давлю и ничего не требую. Мне казалось, если завернуть желание в мягкие слова, оно перестанет его пугать.

Я налила себе воды. Стакан оказался тяжелым, пальцы плохо чувствовали стекло, поэтому я поставила его на стол и оперлась ладонями о край.

– Почему ты сказал, что решил сохранить ребенка?

– Потому что мы решили его сохранить. Не ищи здесь скрытого смысла.

– Я не ищу скрытого. Я пытаюсь понять прямой. Двадцать лет ты говорил, что не готов к детям.

– Мы оба не были готовы.

– Нет. Я была готова.

Он сел, вытянул ноги и ослабил ворот рубашки. Со стороны могло показаться, что мы обсуждаем затянувшийся ремонт.

– В двадцать семь ты сказал, что сначала нужно купить свое жилье, – продолжила я. – Мы купили. Потом тебе предложили повышение, и ты попросил подождать два года, потому что ребенок помешает тебе работать. Потом были кризис, ипотека, переезд. В тридцать семь я сказала, что больше не могу ждать бесконечно. Ты ответил, что боишься стать плохим отцом и не хочешь разрушить хороший брак моим давлением.

– Даша, какой смысл поднимать всю эту бухгалтерию? Решения принимались в конкретных обстоятельствах. Мы жили хорошо.

– Я жила в ожидании. Это не одно и то же.

– Ты могла уйти, если для тебя ребенок был важнее меня.

Он никогда не формулировал выбор так ясно. Каждый раз речь шла о следующем годе и нашей любви, которая должна была быть выше ультиматумов. Я оставалась не потому, что отказалась от ребенка, а потому, что верила человеку, просившему еще подождать.

– Три года назад мы пошли в школу приемных родителей, – напомнила я. – Я думала, ты наконец понял.

– И нам отказали.

– Но до отказа ты согласился. Или тогда тоже говорил то, что позволяло мне остаться спокойной?

Коля отвернулся к темному окну.

– Усыновление было твоей идеей. Я пытался тебя поддержать, хотя с самого начала сомневался. Это не преступление.

– А беременность Алины разве была твоей идеей?

Он не ответил сразу. На кухне гудел холодильник, за стеной работал лифт, увозя последних гостей вниз. Потом Коля сказал:

– Иногда жизнь ставит перед фактом. Можно бесконечно бояться или принять ответственность. Я принял.

– Со мной ты двадцать лет принимал только отсрочки.

– С тобой все было иначе.

– Чем?

– Мы были парой. Нам было хорошо вдвоем. Ты всегда вкладывалась в отношения целиком, а ребенок все бы изменил. Начались бы врачи, бессонные ночи, твоя тревога, вечная усталость. Ты перестала бы видеть что-либо, кроме него.

Я смотрела на человека, которого знала с двадцати двух лет, и впервые слышала не сомнение, а законченную мысль. Он боялся не оказаться плохим отцом. Он боялся перестать быть моим единственным ребенком.

– Значит, ты берег не наш брак, – сказала я. – Ты берег порядок, в котором все мое внимание принадлежало тебе.

– Не надо переворачивать. Я любил тебя и хотел сохранить то, что у нас было.

– Поэтому завел ребенка с дочерью моей подруги?

– Это не было планом. Но теперь ребенок есть, и я не собираюсь от него отказываться только потому, что тебе больно.

– Я не просила тебя отказываться. Я спрашиваю, почему для Алины случайность стала будущим, а для меня желание всегда было угрозой.

Он встал. На миг мне показалось, что сейчас Коля снова заговорит о возрасте, обстоятельствах и взрослых решениях, расставит слова между нами, как ширмы, и уйдет спать в гостевую комнату. Но его лицо изменилось: не смягчилось, а устало освободилось от необходимости быть порядочным.

– Ты действительно хочешь услышать ответ?

– Да.

– Я не хотел ребенка именно от тебя.

Глава 2. Ключ, который мне не нужен

В половине шестого я поняла, что так и не уснула. В гостевой комнате ровно дышал Коля, а у меня от сжатых зубов болела челюсть. Плечи ныли, в висках бился частый пульс, запах вчерашней утки вызывал тошноту, но мысли оставались ясными и неприятно быстрыми.

Я переоделась и вынула из кармана синего платья ключ. Бирка с номером выглядела издевательски буднично. Коля полагал, что достаточно оплатить три месяца, передать мне кусок металла, и прежнюю жизнь можно перенести по другому адресу.

Ключ я положила в карман и пошла в кабинет. Сейф стоял в нижнем отделении шкафа, но прежде мы почти им не пользовались. Код выбирал Коля, знала его и я. До вчерашнего вечера мне не приходило в голову, что общее понадобится защищать от мужа.

По инструкции я нашла нужную кнопку, ввела новый код и повторила его. Не дату рождения и не день свадьбы – просто шесть цифр, не связанных ни с одной общей памятью.

Из спальни я принесла шкатулку. Остальные вещи были на месте: мамино кольцо, цепочка, серьги с жемчугом, старые часы. Я переложила их в сейф вместе со своим паспортом и ключом от снятой квартиры. Колины документы не тронула.

Бумаги на жилье я фотографировала страницу за страницей: договор, выписку, справку о погашенной ипотеке, платежные документы. Копии отправила на свою почту и в облачное хранилище с новым паролем. С каждым четким кадром комната понемногу переставала качаться перед глазами.

– Что ты делаешь?

Коля стоял в дверях в серой футболке, со складкой от подушки на щеке и растрепанными волосами. Так выглядел знакомый домашний человек, которому я годами ставила кофе прежде, чем он просил.

– Фотографирую документы на квартиру, чтобы у меня остались копии.

– В шесть утра?

– У меня появилось свободное время.

Он вошел, увидел открытую дверцу и перевел взгляд на цифровую панель.

– Ты сменила код сейфа?

– Да. Твои личные документы остались там, где лежали. Мои вещи и бумаги на квартиру я убрала.

– Назови новый код. Сейф общий.

– Квартира тоже общая, но это не помешало тебе вчера назначить мне переезд. Код я не скажу.

Коля постоял у шкафа, затем спросил, есть ли кофе. С бытового вопроса начинались почти все наши ссоры: ему требовалось убедиться, что мир продолжает обслуживать его по расписанию.

– Кофе в шкафу, вода в кране, – ответила я. – Машину ты умеешь включать.

– Я спрашивал не об инструкции. После вчерашнего можно хотя бы обойтись без демонстраций?

– Можно. Сделай себе кофе без демонстраций.

Я положила папку в сейф и закрыла дверцу. В гостиной еще стояли бокалы, а металлическая крышка скрывала торт с обгоревшими фитилями. На кухне загудела кофемашина.

– Я вызову клининг. В одиннадцать приедут, приведут все в порядок. Тебе нужно только собрать вещи на первое время.

На кухне Коля поморщился, попробовав кофе без молока. Даже теперь он находил повод быть недовольным обслуживанием.

– Отмени клининг. Я не хочу сегодня чужих в доме.

– Хорошо, перенесу на завтра. Чемодан можешь не набивать, остальное заберешь потом.

– Я ничего не буду собирать.

Он несколько секунд разглядывал меня. Вчера мой отказ казался ему чем-то вроде высокой температуры: пройдет ночь, и жена снова станет удобной.

– Даша, не стоит затягивать. Я понимаю, тебе больно, но жить здесь втроем невозможно.

– Втроем здесь никто жить не будет. Я остаюсь.

– Мы это уже обсуждали.

– Ты сообщил мне, что снял квартиру. Я ответила, что не уйду. Это не обсуждение, но ответ был вполне ясным.

Коля терпеливо объяснил, что большая квартира мне не нужна, содержание обходится дорого, а новая находится в хорошем районе и дает время решить, что делать дальше. От меня требовалось лишь принять уже готовый порядок.

– Ты снял ее на три месяца, – сказала я. – Что должно произойти со мной на четвертый?

– За три месяца нормальный взрослый человек способен найти жилье.

– На какие деньги?

– У тебя есть зарплата. Кроме того, мы договоримся о сумме.

– Мы пока ни о чем не договорились. Поэтому до законного раздела я останусь здесь.

Коля подался вперед, опираясь ладонями о стол. Я заметила, как напряглась его челюсть, но голос он удержал ровным.

– Большую часть квартиры оплатил я. Ты это прекрасно знаешь.

– Я также знаю, что она куплена в браке. Если ты считаешь иначе, будем выяснять не за завтраком.

– То есть ты уже собираешься привести сюда юристов?

– Я собираюсь узнать свои права. Ты вчера показал, что полагаться на твою порядочность небезопасно.

– Потому что взял серьги, которые ты не носила? Ты теперь будешь называть меня вором при каждом удобном случае?

– Ты взял чужую вещь без разрешения и подарил ее любовнице. Название для этого действия придумала не я.

Он резко оттолкнулся от стола и прошел к окну. Я ждала вспышки, но Коля предпочел другую дорогу.

– Мы с тобой прожили большую часть взрослой жизни. Я не хочу войны и не собираюсь оставлять тебя без средств. Но ты должна понимать: дальше у каждого будет своя жизнь. Я отвечаю за Алину и ребенка, ты отвечаешь за себя.

– Именно этим я сейчас занимаюсь: защищаю документы, жилье и свои деньги.

– Нет, ты наказываешь нас, удерживая квартиру.

– Я удерживаю только то, что принадлежит мне наравне с тобой.

– Алине нужен покой. Ранний срок, любые потрясения опасны, а после вчерашнего она и так не спала.

Откуда он знал, спала ли Алина, я не спросила. Телефон лежал на столешнице экраном вниз, и ответ был достаточно очевиден.

– Тогда обеспечь ей покой там, где она живет. Или переезжай в квартиру, которую снял для меня.

– Я не могу сейчас привести Алину в однокомнатную конуру.

– Значит, ключ был хорош только для меня.

Коля выпрямился. В его лице появилось почти искреннее недоумение, словно предмет впервые отказался занять указанное место.

– Ты всегда была разумной. Даже когда мы спорили, ты умела потом посмотреть на ситуацию шире. Сейчас тобой говорит обида.

– Раньше после наших споров я часто соглашалась, потому что ты продолжал объяснять, пока у меня не оставалось сил. Ты называл это разумностью. Я теперь называю это иначе.

– И как же?

– Привычкой уступать человеку, который не слышит отказа.

Он отвел глаза первым. Моя фраза не была красивой, зато оказалась точной, и мне не захотелось ни смягчать ее, ни добавлять привычное «может быть».

– До официального соглашения или решения суда я никуда не уйду, – продолжила я. – Документы у меня. Сегодня я выясню порядок раздела. Если тебе нужно жить отдельно, уходишь ты.

– Ты не можешь выставить меня из моего дома.

– Не могу. И не выставляю. Но ты вчера объявил, что уходишь к Алине. Я всего лишь предлагаю тебе выполнить собственные слова.

Коля взял чашку, допил остывший кофе и поставил ее в мойку. За двадцать два года это было редкое движение, и я почти улыбнулась бы его символичности, если бы меня не мутило от одного вида темной полосы на фарфоре.

– Я уеду на несколько дней, пока ты не придешь в себя, – сказал он. – Потом мы вернемся к разговору.

– Возвращайся только после того, как заранее договоримся о времени.

– Ты серьезно думаешь, что будешь назначать мне прием в собственной квартире?

– Я серьезно думаю, что больше не обязана быть доступной тебе в любую минуту.

Он ушел в спальню. Я слышала, как открывались дверцы шкафа, как по полу прокатилось колесо чемодана, как звякнули в ванной флаконы. Не стала проверять, что он берет. Через двадцать минут Коля появился в прихожей в пальто, с небольшим чемоданом и портпледом. Он выглядел собраннее, чем утром, но на воротнике рубашки осталась складка.

– Я оплачу клининг, – произнес он, будто этим хотел вернуть разговор в безопасную область. – И позвоню вечером.

– Не звони. Напиши, если речь будет о квартире или документах.

– Ты еще пожалеешь, что превращаешь развод в вражду.

– Развод начался не с моего нового кода.

Коля задержался у двери, ожидая, вероятно, что я испугаюсь окончательности его ухода. Я не испугалась – страх уже был внутри и не нуждался в открытой двери. Он вышел, дверь закрылась, и в квартире впервые за все утро ничего не требовало от меня ответа.

Я села на банкетку в прихожей, прижала ступни к прохладному полу и позволила телу дрожать столько, сколько ему было нужно. Минуту, может быть две. Потом поднялась, написала на работу, что беру день по состоянию здоровья, отменила клининг и собрала со стола посуду. Плакать не получалось. Зато получалось складывать тарелки одну в другую и помнить, где теперь лежат документы.

* * *

Вера позвонила в дверь около полудня. На пороге она стояла с термосом, контейнером и рулоном мусорных пакетов. Так она приходила во все мои беды: после смерти мамы, после гриппа, после того, как нам отказали в усыновлении. Сначала кормила, потом мыла чашки и только в чистой кухне позволяла несчастью получить название.

– Я принесла куриный бульон, – сказала она. – Ты ничего не ела, я уверена. Где Коля?

– Ушел с чемоданом. Куда именно, я не знаю и узнавать не собираюсь.

Вера прошла на кухню, сняла пальто, вымыла руки и поставила бульон разогреваться, хотя я не просила. Ее движения были быстрыми, знакомыми до боли. Раньше я видела в этой хозяйственности любовь. Теперь ждала, что последует за ней.

– Тебе нужно поесть хотя бы несколько ложек, – сказала она. – Потом можешь снова меня ненавидеть.

– Я тебя не ненавижу. Сядь, пожалуйста. Убирать ничего не надо.

Она выключила плиту, но осталась стоять у стола.

– Я всю ночь не могла поверить. Алина моя дочь, я должна была что-то увидеть. Она в последнее время стала скрытной, но я думала, работа, личная жизнь. Не Коля же. Не твой муж.

– Однако именно он.

– Я не собираюсь ее оправдывать, Даша. То, что она сделала, ужасно, и я сказала ей это прямо.

Вера поставила передо мной тарелку и наконец села. Ее руки лежали на столе, сцепленные так крепко, что побелели ногти.

– Я пришла попросить тебя об одном. Пожалуйста, не рассказывай пока никому больше. Не звони в бюро, не пиши в сети, не обсуждай это на работе. Вчера и так было много людей, но, может быть, они проявят порядочность.

– Почему ты решила, что я собираюсь писать в сети?

– Я не решила. Я боюсь. На твоем месте любой человек захотел бы сделать больно в ответ. Но Алина беременна, срок совсем маленький. Ей нельзя сейчас жить внутри скандала, читать, что о ней говорят, ждать увольнения. И ребенку нужен отец, как бы отвратительно все ни началось.

– А мне что нужно, Вера?

Она открыла рот и не сразу нашла ответ.

– Тебе нужно время. Нормальный раздел, работа, поддержка. Я готова быть рядом, если позволишь. Но ребенок ни в чем не виноват, и я не могу думать сейчас только о тебе.

– Я не просила думать только обо мне. Я ожидала, что хотя бы сегодня ты не попросишь меня защищать Алину от последствий ее выбора.

– Я ее мать. Кем я буду, если не попытаюсь ее защитить?

– Матерью. Я это понимаю.

Вера с облегчением потянулась ко мне через стол, но я убрала руку прежде, чем она коснулась моей.

– Ты не поняла, – сказала я. – Я принимаю, что ты выбрала дочь. Только не называй этот выбор поддержкой меня.

– Я не выбираю между вами. Ты моя ближайшая подруга, Алина мой ребенок. Я хочу сохранить обеих.

– Тогда почему сохранять снова нужно за мой счет?

– Потому что ты взрослая, разумная и сейчас не зависишь от Коли так, как Алина. У нее ребенок, работа в его бюро, вся жизнь перевернулась.

Я почти рассмеялась, но звук не вышел. Вера сидела в нашей общей кухне наутро после того, как ее дочь заняла место рядом с моим мужем, и объясняла, что у Алины перевернулась жизнь. Моя, видимо, просто сменила положение мебели.

– Послушай себя, – попросила я. – Ты говоришь, что я должна молчать, потому что лучше справлюсь. Должна думать о ее работе, ее беременности, ее будущем ребенке. Вчера Коля объяснил, где мне жить, потому что так удобнее им. Сегодня ты объясняешь, что мне чувствовать и кому ничего не рассказывать. Меня снова просят исчезнуть, чтобы чужой семье хватило места.

– Не говори так. Ты никуда не исчезаешь.

– Именно это со мной происходило много лет. Я соглашалась, ждала, входила в положение. И ты сейчас предлагаешь мне еще раз войти в положение Алины, пока мое собственное положение никого не интересует.

Вера заплакала открыто, не пряча лица. Мне было больно смотреть на нее, потому что передо мной оставалась женщина, которая держала меня за руку на маминых похоронах и ночевала у меня после того отказа. Общая жизнь не исчезла за один разговор, но перестала быть достаточной причиной терпеть следующий.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – спросила она.

– Сейчас – ушла. Не звони мне и не приходи, пока я сама не буду готова. Я не стану мстить Алине и не буду обсуждать ее беременность с посторонними. Но обещать молчание, чтобы вам было спокойнее, тоже не стану.

– Ты разрываешь нашу дружбу из-за одной ошибки моей дочери?

– Я прерываю ее из-за твоей просьбы ко мне. Алина отвечает за свой выбор, ты – за свой.

Вера долго смотрела на меня, затем закрыла контейнер с нетронутым бульоном и надела пальто. У двери она сказала, что будет ждать моего звонка. Я не ответила. После ее ухода закрыла дверь на внутреннюю защелку, хотя днем прежде ею не пользовалась.

* * *

Сообщение Алины пришло в час сорок семь. Я увидела его только после трех, когда включила звук на телефоне. Текст занимал несколько экранов и начинался с обращения «Дарья Сергеевна», как будто официальная дистанция могла сделать дальнейшее менее жестоким.

«Я понимаю, что вы не хотите меня слышать, но мне важно, чтобы вы знали: это не случайная история из-за беременности. Мы с Колей вместе одиннадцать месяцев. Я не горжусь тем, что все было тайно, но ваши отношения закончились задолго до меня, просто никто не решался это признать. Мы не хотели причинить вам боль, поэтому Коля откладывал разговор».

Одиннадцать месяцев. Я перечитала число, затем открыла календарь. Прошлый декабрь. Четыре месяца после того, как я переслала Коле ее резюме, позвонила и попросила не отмахиваться от девочки без опыта. Он тогда сказал, что ради меня посмотрит внимательнее.

Я сама привела Алину в его бюро. Эта мысль была липкой, от нее хотелось отмыть ладони, хотя ответственность не передавалась вместе с письмом-рекомендацией. Я познакомила их как коллег. Тайные встречи, ложь и вчерашний тост они выбрали уже без моей помощи.

Теперь по датам выстраивались поздние совещания, проекты, для которых Коле непременно требовался молодой специалист по связям с общественностью, и внезапные тренировки по выходным. Я не стала считать все дни. Одиннадцати месяцев было достаточно.

Дальше Алина писала быстрее, словно боялась, что я закрою сообщение раньше, чем она успеет оправдаться.

«Я долго не требовала от него немедленного решения, потому что понимала: после такого брака нельзя просто хлопнуть дверью. Но две недели назад мы были на УЗИ. Врач показал сердцебиение и сказал, что беременность развивается нормально. Тогда я поняла, что больше не соглашусь быть тайной. Я сказала Коле: или он открыто выбирает меня и нашего ребенка, или я ухожу и дальше справляюсь одна. Мне нужна семья, а не обещания».

Значит, публичная честность Коли появилась не потому, что совесть внезапно потребовала воздуха. Ему поставили условие, и он выбрал мой день рождения как площадку для ответа. Алина добилась определенности, Коля сохранил вид человека, который сам принимает трудные решения, а платой назначили меня.

Последним пришло голосовое сообщение длиной чуть больше минуты. Я нажала на воспроизведение. Алина говорила быстро, но твердо, без слез. Она сказала, что не просит меня понять их сейчас, что ребенок уже существует и не должен отвечать за ошибки взрослых. Потом ее голос стал тише. В этой тишине не было сомнения, кому отведена роль человека, способного разрушить их будущее.

– Как бы вы ко мне ни относились, пожалуйста, не лишайте нашего ребенка отца.

Глава 3. Голос спасателя

Двадцать третьего ноября я вернулась на «Невский голос». За девять дней Коля не появился в квартире, прислал четыре сообщения о вещах и одно – о том, что мне пора «перестать усложнять». Я отвечала только на вопросы, связанные с жильем, и записалась на юридическую консультацию, но папка с копиями документов пока лежала в моей сумке нетронутой. Никакого раздела еще не существовало, был лишь список вопросов, от которых слово «развод» приобретало деловую плотность.

На работу я пришла на сорок минут раньше, рассчитывая пройти через редакцию до того, как соберутся остальные. План был прост: закрыться в аппаратной, надеть наушники и весь день следить за чужими голосами через стекло. Эта часть профессии всегда давалась мне легче. Ведущий мог волноваться, гость – уходить от темы, слушатель – забыть, зачем позвонил, а я оставалась за пультом и возвращала разговор в нужное русло, не попадая в кадр, которого на радио все равно не было.

План прожил до гардероба. Сотрудница утреннего выпуска обняла меня раньше, чем я успела снять пальто, кто-то предложил чай, кто-то – подменить до конца недели. О том, что Коля ушел, уже знали. Подробности менялись в зависимости от фантазии рассказчика, но я не стала уточнять ни одну версию. К половине десятого на моем столе стояли три чашки, две пачки печенья и цветок в горшке, происхождение которого осталось тайной. Коллективное сочувствие явно переоценивало площадь моего стола и вместимость моего желудка.

– Все уже выразили соболезнования живому человеку? – спросила Зоя Матвеевна от двери. – Тогда вернитесь к выпускам. У нас через три часа планерка, а в дневной сетке две пустые позиции.

Она дождалась, пока коллеги разойдутся, переставила цветок на подоконник и протянула мне распечатанный сценарный план. На первой странице было написано: «Первый лед: безопасность без ложной храбрости».

– Я не просила тебя никого разгонять, – сказала я.

– Знаю. Ты собиралась вежливо выпить весь чай и потом работать до ночи. Но мне нужен режиссер в нормальном физическом состоянии. Сможешь вести вечерний эфир из аппаратной?

– Из аппаратной смогу.

– Там и останешься. Ведет Ольга, гость – Георгий Беляев из городской аварийно-спасательной службы. Будут звонки слушателей, памятка для родителей и короткий блок о самоспасении. Тема сложнее, чем кажется: стоит сказать «лед», и половина гостей начинает пугать, а вторая – хвастаться, как ходила по Неве в детстве.

Зоя говорила о работе, не спрашивая, ела ли я, спала ли и собиралась ли прощать мужа. За это я была ей благодарна сильнее, чем за защиту от чая.

– Материалы готовы?

– Черновик в папке, официальные рекомендации прислали утром. Беляев приедет за час, проговоришь с ним структуру. Андрей Павлович хочет живой разговор, а не чтение памятки. Если гость окажется деревянным, строгай осторожно: он все-таки спасатель, не табуретка.

Это была единственная шутка, которую Зоя позволила себе. Потом открыла расписание на телефоне и ушла готовить собственную программу в первой студии. Жалеть меня она действительно не собиралась, зато выдала эфир, в котором одна неудачная формулировка могла стоить слушателю слишком дорого.

Я унесла материалы в аппаратную второй студии. Это была узкая комната с пультом, двумя мониторами и телефоном внутренней связи. За двойным стеклом находился круглый стол, напротив друг друга стояли два микрофона на подвижных стойках; левый предназначался ведущей, правый – гостю. Дежурный звукорежиссер сидел у края пульта, а я разложила сценарий перед центральным монитором, где во время эфира появлялись отобранные звонки.

Следующие два часа я проверяла факты. Первый лед у берега не означал, что замерз весь водоем; темные участки, камыши, течение и места сброса воды делали его особенно ненадежным; человека следовало вытаскивать, подавая длинный предмет с безопасного расстояния, а не подбегая к краю. Чем больше я читала, тем яснее понимала, как легко полезный эфир превратить в набор уверенных советов, которые никто не вспомнит в опасности.

Георгий Беляев приехал без опоздания. В анкете гостя значилось: пятьдесят один год, начальник дежурной смены, участвует в сложных выездах и обучает молодых спасателей. Он вошел в студию в темном свитере и серых брюках, повесил куртку на спинку стула и сначала осмотрел не меня за стеклом, а микрофон, наушники и красный индикатор над дверью. Высокий, крепкий, с короткими волосами, заметной сединой и старым следом пореза у виска, он не пытался выглядеть человеком с плаката о героизме.

Я включила служебную связь.

– Георгий Михайлович, добрый вечер. Я Дарья Лаврова, режиссер выпуска. Слышите меня?

– Добрый вечер, Дарья. Слышу хорошо. Если начну говорить слишком близко к микрофону, предупредите.

– Предупрежу. И еще попрошу не перечислять подряд все пункты ведомственной памятки. Слушатель перестает различать инструкции после четвертого глагола.

Он не обиделся и не стал объяснять, сколько эфиров провел до встречи со мной.

– Тогда давайте разделим действия по ситуациям. Отдельно – как не выходить на лед, отдельно – что делать провалившемуся, отдельно – как помогать, не создавая второго пострадавшего. Если я уйду в профессиональные формулировки, остановите меня вопросом.

Ответ был именно таким, какой я хотела услышать от эксперта: он принял задачу, уточнил структуру и оставил мне право вмешиваться. Мы прошли сценарий от начала до конца. Георгий сразу вычеркнул фразу «безопасная толщина», объяснив, что одна цифра без учета течения, температуры и состояния льда создает ложную уверенность. В спорных местах он отделял подтвержденное от приблизительного и дважды просил не ставить в анонс обещание «научим не паниковать».

– Не научите? – спросила я через связь.

– За сорок минут – нет. Можно дать человеку понятную последовательность действий. Обещать, что после эфира он перестанет бояться, было бы нечестно.

Мне понравилась не формулировка, а отсутствие стремления продать слушателю невозможное. Я пометила вопрос о панике для третьего блока и уже собиралась отпустить гостя выпить воды, когда в аппаратную вошла ведущая.

Ольга держала у горла бумажный стакан и выглядела испуганной. Еще на дневной планерке ее голос был обычным, но теперь вместо приветствия получился сухой шепот. Она попыталась произнести первую строку подводки, кашлянула и совсем замолчала.

До эфира оставалось семь минут.

Звукорежиссер позвонил выпускающему редактору. Тот предложил поставить музыку и снять тему, но гость уже сидел в студии, звонки были отобраны, а предупреждение о первом льде стояло во всех анонсах дня. Зоя в это время начинала собственный прямой эфир за стеной и заменить Ольгу не могла.

– Дадим запись утренней программы, – прохрипела ведущая и поморщилась от боли.

Я посмотрела на план, исписанный моими пометками. Никто на станции не знал этот выпуск лучше меня. Осознание было неприятным, потому что оставляло только один честный выход.

– Ставьте заставку по расписанию, – сказала я звукорежиссеру. – Я сяду в студию. Пульт ведете вы, звонки выводит редактор, связь держим через левый наушник.

Ольга уставилась на меня, но спорить не могла даже физически. Я взяла сценарий, обошла аппаратную по короткому коридору и вошла в студию. За спиной закрылась тяжелая дверь. Через стекло звукорежиссер показывал, сколько осталось до заставки. Георгий не поднялся и не попытался уступить мне больше места, просто передвинул к своей стороне стакан с водой, освобождая край стола.

– Замена ведущей? – спросил он.

– Вынужденная. Если мои вопросы станут слишком длинными, отвечайте на тот, который услышите первым.

– По вашей подготовке я бы не предположил, что это первый эфир. Буду придерживаться плана.

Это прозвучало не как комплимент, а как рабочая договоренность. Я надела наушники, придвинула микрофон и увидела, как над дверью загорелся красный свет.

* * *

– В эфире «Невский голос». У микрофона Дарья Лаврова. Сегодня мы говорим о первом льде и о том, почему уверенность иногда опаснее страха. В студии Георгий Беляев, начальник дежурной смены городской аварийно-спасательной службы. Георгий Михайлович, начнем с вопроса, который слушатели задавали весь день: можно ли по погоде понять, что на лед уже безопасно выходить?

Собственное имя в наушниках прозвучало непривычно, но Георгий ответил без паузы, и мне пришлось заниматься не собой, а разговором.

– Только по погоде – нельзя. Несколько морозных ночей не дают надежного основания. На прочность влияют течение, снег, подводные источники, растительность, сбросы воды. Если место не открыто официально и нет подтвержденной информации от городских служб, разумное действие одно – на лед не выходить.

– А если человек уже провалился? Назовите первые действия, которые можно действительно вспомнить, а не длинный список на память.

– Нужно удержать голову над водой, широко опереться руками о кромку и повернуться в сторону, откуда пришел: там лед уже выдерживал вес. Не следует судорожно подтягиваться на локтях и вставать сразу после выхода. Лучше выползти грудью, затем откатиться или отползти по своему следу. И как можно раньше звать на помощь, не расходуя силы на попытку выглядеть спокойно.

Мы шли по плану, но разговор не звучал заученным. Если я просила выбрать главное, Георгий выбирал. Если он называл термин, я заставляла объяснить его обычными словами, и он не защищал профессиональный язык ради авторитета. В аппаратной постепенно перестали поднимать карточки с подсказками и только показывали время до следующего блока.

После короткой памятки для родителей мы приняли первый звонок. Слушательница представилась Ириной из Рыбацкого и рассказала, что накануне ее десятилетний сын вышел с друзьями на тонкий лед у берега. Ничего не случилось, мальчики вернулись, но теперь она каждые полчаса звонит сыну, не может сосредоточиться и злится на себя за страх.

– Все советуют не паниковать, – сказала Ирина. – Но как это сделать, если я уже представляю самое страшное? Есть какая-то команда, которую можно дать самой себе?

Георгий не ответил сразу. Он посмотрел на таймер, словно проверяя, хватит ли времени не для короткого утешения, а для правды.

– Команда «не бойтесь» обычно не работает, – сказал он. – Страх сообщает, что вы видите угрозу, и сам по себе не делает вас слабой. Паника начинается там, где человек перестает различать, что может сделать сейчас. Поэтому не требуйте от себя сначала успокоиться. Верните одно доступное действие: договоритесь с сыном о правилах, назовите место, куда нельзя ходить, сохраните номера его друзей, сообщите взрослым рядом с опасным участком. Выполните одно, потом выберите следующее.

– То есть чувство контроля возвращается после действия, а не до него? – спросила я.

– Часто именно так. Мы не можем обещать себе, что ничего плохого не случится, и не можем управлять другим человеком каждую минуту. Но можно определить ближайшее действие, которое зависит от нас. Когда оно выполнено, паника уменьшается, потому что человек снова видит: он не полностью беспомощен.

Слова попали туда, где девять дней подряд жили сейф с новым кодом, закрытая дверь и папка для юриста. Я не стала превращать эфир в личную исповедь, но впервые поняла, почему простые действия удерживали меня лучше любых заверений, что все однажды наладится. Мне не требовалось знать всю дальнейшую жизнь. Нужно было видеть следующий шаг.

– А если действие не меняет саму опасность? – спросила я. – Например, вы сделали все возможное, но страх остался.

– Тогда важно отделить задачу от реакции на нее. Задачу вы решаете конкретными мерами. Если опасность прошла, а тревога продолжает лишать сна и обычной жизни, это уже не повод требовать от себя большей силы, а основание обратиться за профессиональной помощью. Спасатель может объяснить риск, но не должен изображать психолога.

Он произнес последнее без самоуничижения и без желания казаться специалистом во всем. Ирина поблагодарила нас. Я назвала номер городской службы, напомнила слушателям не проверять лед самостоятельно и перевела разговор к помощи пострадавшему. До конца выпуска оставалось двенадцать минут, и я больше ни разу не посмотрела на дверь студии.

Финальную подводку я закончила точно перед отбивкой. Красный свет погас, в наушниках заиграла музыка, а звукорежиссер за стеклом поднял большой палец. Я отключила микрофон и только тогда заметила, что держала ручку над пустым полем сценария, так и не поставив ни одной лишней черты.

* * *

Георгий снял наушники, аккуратно положил их рядом с микрофоном и собрал свои листы. Мы еще несколько минут оставались в студии, пока аппаратная переключалась на следующий выпуск.

– Вы уверенно провели разговор, – сказал он. – Особенно звонок слушательницы. Если не знать о замене, ее невозможно было бы заметить.

– Это моя работа. Просто обычно я выполняю ее по другую сторону стекла.

– Тогда позволю себе вопрос и сразу признаю, что могу ошибаться. Когда вы спросили о действии, которое не меняет опасность, мне показалось, что вопрос был не только редакторским. С вами все в порядке?

Раздражение возникло быстрее, чем я успела решить, справедлив ли вопрос. За последние дни слишком многие люди объясняли, что мне нужно, и осторожность чужого мужчины не делала вторжение приятнее.

– Мое состояние не относится к теме эфира, Георгий Михайлович. Я не просила вас его оценивать.

Он не нахмурился и не ответил, что хотел как лучше. Просто выдержал короткую паузу.

– Вы правы. Я сделал личное предположение на основании рабочего вопроса и произнес его, хотя вы не давали для этого повода. Это была лишняя попытка помочь. Простите, я перешел границу.

Я приготовилась защищать свой отказ и вдруг обнаружила, что защищать его не от чего. Георгий уже принял сказанное.

– Спасибо, что поняли.

– Спасибо, что сказали прямо. По эфиру редактору можно связаться со службой через пресс-центр, если потребуются уточнения.

Он надел куртку и вышел, не задерживаясь ради еще одного разговора. Я осталась с легким раздражением, к которому примешивалось профессиональное уважение. Беляев слишком быстро заметил мой личный вопрос, зато не стал присваивать себе право на ответ.

В аппаратной меня ждал Андрей Павлович. Главный редактор сидел на краю стола, просматривая сообщения, пришедшие во время выпуска.

– Для человека, который собирался провести день за стеклом, ты выбрала заметное место, – сказал он.

– У ведущей пропал голос. Другого решения не было.

– Было. Снять эфир, поставить запись, отдать тему новостям. Ты выбрала прямой разговор и не провалила его. Отклик почти вдвое выше обычного: люди просят повторить рекомендации, присылают вопросы, отдельно благодарят за ответ о страхе.

Я сняла со стула сумку и стала убирать сценарий. Пальцы двигались медленнее обычного, но это была усталость после работы, а не прежняя растерянность.

– Георгий хорошо отвечал. Мне оставалось не мешать.

– Не прибедняйся, это мешает оценивать результат. Ты удержала структуру, сократила длинные ответы и не полезла лечить слушательницу в прямом эфире. Проведешь еще один выпуск на следующей неделе?

Я решила, что ослышалась.

– В качестве ведущей?

– В качестве Дарьи Лавровой у микрофона. Тему выберем на планерке, если согласишься. Пока речь об одном эфире, никаких торжественных назначений.

Он предлагал не утешение и не способ отвлечь несчастную жену. Перед ним лежали сообщения слушателей и запись выпуска, по которым можно было проверить каждое его слово. Я еще не знала, хочу ли снова садиться в студию, но впервые за много лет меня звали не руководить чужим голосом, а говорить своим.

Глава 4. Квартира с эхом

Пятого декабря по стене спальни скользила красная точка лазерной рулетки. Оценщик называл размеры, фотографировал окна и паркет. Его не занимало, кто выбирал серо-зеленую краску и сколько лет мы спорили о перегородке между гостиной и кухней.

К началу декабря я сходила на две консультации и выбрала семейного юриста из небольшой конторы на Петроградской стороне. Она не обещала выиграть мне квартиру целиком или закончить развод за три дня. Жилье было куплено в браке, доли считались равными, а прямой путь состоял из независимой оценки и нотариального соглашения. Если Коля сохранял квартиру, мне полагалась половина ее реальной стоимости.

Именно этого я и хотела: не лишнего и не возмездия, а своей половины, существовавшей по закону независимо от Колиных представлений о моих потребностях.

Оценщик перешел в гостиную и попросил отойти от окна. Я встала у стола, за которым три недели назад горели свечи. Коля забрал часть одежды через курьера, и в большой комнате теперь иногда возникало короткое эхо, если закрыть балконную дверь.

– Отчет будет готов через два рабочих дня, – сказал оценщик. – Обе стороны согласовали дату оценки?

– Да. Муж получил уведомление через своего представителя.

Слово «муж» оставалось юридически точным и бытово нелепым. Я проводила оценщика и вернулась в гостиную. Квартира уже казалась размеченной: метры, окна, цена. Это не объясняло, была ли я здесь счастлива, зато не позволяло Коле назначить стоимость моего ухода самому.

Через четыре дня мы встретились в переговорной юридической конторы, каждый со своим юристом. Между нами лежали отчет, выписка о квартире и проект соглашения. Коля поздоровался как на рабочем совещании и первым заговорил о сроках.

– Я хочу закрыть вопрос до Нового года, – сказал он. – Чем дольше тянется неопределенность, тем хуже для всех.

– Тогда начнем с суммы, – предложила мой юрист.

Предложение Коли оказалось почти на пятую часть ниже половины оценочной стоимости. Разницу объясняли возможным снижением рынка и выгодой немедленной выплаты.

– Независимую оценку заказывали по согласованию сторон, – напомнила я. – Почему ее результат подходит тебе только в той части, где подтверждает стоимость квартиры?

– Я не отказываюсь от оценки. Но отчет – не деньги, а расчет. Реальная сделка всегда учитывает обстоятельства.

– Какие именно?

– Ты остаешься одна. Одной женщине большая квартира не нужна, а содержание здесь дорогое. Я предлагаю сумму, на которую можно спокойно купить хорошее жилье без ипотеки и еще оставить запас. Тебе не придется ничего продавать, показывать комнаты чужим людям и месяцами ждать покупателя.

– Размер моей доли зависит не от числа людей, которые будут со мной жить.

– Я говорю не о праве, а о здравом смысле. Зачем тебе удерживать цену, которую ты все равно вложишь в меньшую квартиру?

– Затем, что разница принадлежит мне.

Раньше я начала бы объяснять подробнее, чтобы Коля не счел меня жадной или мстительной. Теперь рядом лежал отчет, которому не требовались мои оправдания.

– Даша, если это наказание за Алину, скажи прямо, – произнес он. – Можно бесконечно прикрываться оценщиками, но мы оба понимаем, почему ты уперлась.

– Если бы я хотела наказать тебя, я просила бы больше половины и торговалась за каждый день. Я прошу ровно половину независимой стоимости. Моя обида существует независимо от этой таблицы, а таблица – от твоего мнения о том, сколько пространства положено одной женщине.

Мой юрист подвинула к середине стола проект.

– Здесь два практических вопроса: размер компенсации и порядок выплаты, – сказала она. – Наша позиция по сумме указана в отчете. Предлагаем покрытый безотзывный аккредитив: деньги резервируются до подписания, а после регистрации единоличного права Николая Андреевича банк перечисляет компенсацию Дарье Сергеевне.

Юрист Коли попросил перерыв. Пока они говорили в коридоре, я дошла в проекте до срока переезда: тридцать календарных дней после получения денег.

– Мне понадобится сорок пять, – сказала я, когда Коля вернулся.

– Для чего? В снятую квартиру ты можешь переехать завтра.

– Я не буду жить там. Мне нужно выбрать и купить свое жилье, проверить документы, оформить сделку и собрать вещи.

– Давай тридцать дней. Этого достаточно.

– Сорок пять.

– Ты правда думаешь, что выдержишь здесь одна еще полтора месяца? Сейчас тебе кажется, будто принцип важнее всего. Потом начнутся длинные вечера, и ты сама попросишь закончить раньше.

Так Коля объяснил, почему готов обсуждать полную сумму. Он рассчитывал, что одиночество уговорит меня стать сговорчивее.

– Если я уеду раньше, ты получишь квартиру раньше, – ответила я. – Но договор должен давать мне сорок пять дней.

Он согласился при условии, что до передачи ключей я оплачу коммунальные расходы и не стану сдавать жилье. Мы зафиксировали полную компенсацию по оценке, аккредитив и мое право пользоваться квартирой сорок пять дней после зачисления денег. Юристам оставалось подготовить текст и назначить нотариуса.

У лестницы Коля заметил, что мы потратились на четырех специалистов ради того, о чем могли договориться сами.

– Сначала ты предлагал ключ от чужой квартиры и три месяца аренды, – напомнила я. – Независимая цена появилась только здесь.

Я спустилась одна. Соглашение еще не было подписано, но его условия больше не зависели от того, сумею ли я выглядеть разумной в глазах Коли.

* * *

На второй эфир я согласилась еще утром двадцать четвертого ноября, а в сетку его поставили на десятое декабря. Теперь никто не терял голос и не требовалось за семь минут менять план. В расписании стояло мое имя, передо мной лежал сценарий, который я готовила как ведущая.

Мы говорили о переохлаждении в городе: почему оно начинается не только в сильный мороз, как распознать первые признаки у прохожего и когда бесполезно ждать улучшения. После отклика на прошлый выпуск Андрей снова пригласил Георгия.

Он приехал за сорок минут, принес уточнения к статистике и спросил, какой блок сократить, если звонки займут больше времени. К уже принятому извинению мы не возвращались.

– В этот раз я заранее ведущая, – сказала я во время проверки связи. – Поэтому имею право на вопросы длиннее одного предложения.

– Имеете, – ответил Георгий. – Но если внутри окажутся три разных вопроса, я все равно выберу тот, на который могу ответить точно.

– Договорились.

Эфир прошел без сбоев. В прошлый раз меня вытолкнули к микрофону обстоятельства; теперь я сама удерживала сорок минут, меняла порядок тем и останавливала подробные ответы. Георгий не подыгрывал мне и дважды возразил. При переохлаждении ожидание нельзя было считать нейтральным: человек терял способность оценивать себя раньше, чем окружающие замечали серьезность риска.

– Получается, в опасной ситуации «еще немного подождем» звучит спокойнее, чем «ничего не будем делать», хотя означает почти то же самое? – спросила я.

– Иногда означает. Но я бы не объявлял любое ожидание бездействием. Если человек ждет бригаду в теплом месте и следит за состоянием пострадавшего, он действует правильно. Важно понимать, чего именно вы ждете, сколько времени и что будете делать, если условие не выполнится.

Спор занял меньше двух минут, но после него выпуск перестал быть последовательностью памяток. К концу программы в аппаратной накопились сообщения, а Андрей Павлович, стоявший за звукорежиссером, показал мне не торопиться с последним вопросом. Мы закончили вовремя.

В коридоре Георгий надел куртку и посмотрел в окно. С утра шел влажный снег, к вечеру он превратился в серую воду, а теперь на стекле снова проступали редкие белые точки.

– Петербургская зима пока не решила, будет ли она сегодня присутствовать, – сказала я.

– Зима присутствует. Просто не в той форме, которую от нее ждут.

– Вы и с погодой отделяете факт от предположения?

– С погодой это особенно полезно. У меня есть сорок минут до планерки со сменой. Если вы не торопитесь, здесь можно выпить кофе?

Он спросил спокойно, не придавая предложению второго смысла. Я могла отказаться без объяснений, но не хотела. Мы спустились в небольшое кафе на первом этаже здания, сами заказали кофе и сели у окна. Между нами лежали сахарница и свернутые салфетки; за стеклом прохожие обходили темные лужи, в которых растворялся снег.

– Вы в эфире защитили ожидание лучше, чем большинство людей защищает собственные решения, – сказала я.

– Я защищал точность. Ожидание бывает необходимым, если у него есть цель, срок и условия окончания. Без этого оно легко превращается в способ не выбирать.