Илиан Рей
Тени Солнца — Чёртово Колесо: Сын Человеческий

Пролог: Ислинда

С самого отрочества я интересовался магией. Не то, чтобы умел её использовать или хотя бы знал, что она существует. Мне настолько сильно хотелось в неё верить, что я искал зацепки буквально повсюду.

Мой отец, будучи китобоем, не понимал моего интереса. «Не понимал» – пожалуй, совсем не то слово. Его прям трясло, когда я хоть на чуточку заикался про магию.

Как-то раз я пролистывал сказочный бестиарий. Это была рукописная книжица, в кожаном переплёте. В ней были собраны чудо-твари чуть ли ни со всех городских историй, что я слышал. Лешии, вендиго, йети, гарпии, нефыри, сирены, ну и, конечно же, драконы, куда уж без них.

Сомневаюсь, что есть хотя бы один во всей Дарии, который бы о них ничего не слышал. Думаю все питейные мира уже устали от баек про этих тварей из мифов и легенд.

Но не стоит спешить с выводами. Тот бестиарий был особенный.

Таких тварей я отродясь не видывал и не слыхивал. Даже от самых пугливых и пьяных в усмерть трепливых торгашей. Имел честь поболтать, как говорится.

Лучше сборника о неведомых существах не сыскать. И не потому, что я такой уж знаток. Просто в нём было всё. Каждое чудище нарисовано со всех сторон: сяк! так! эдак! это как так! Короче спереди, сзади, сбоку, снизу, сверху, изнутри и даже наизворот. Как автор это умудрился сделать — ума не приложу. Но, клянусь своим талантом сочинительства несравненных историй, лучшего бестиария во всем мире не сыскать.

Отдельная страница под морду. Со всеми деталями, какие только можно выдумать. Про особенности зверя — ещё одна. Целая страница!

И, по счастливой случайности, эту книжицу я стащил, — у одного путешественника, что остановился на ночь в городском трактире. Он, видать, хряпнул лишнего, что и не заметил, как его сумка стала легче.

Поступил я, конечно, подло. Но у меня на такие вещи нюх особый. Другой бы прошёл мимо, а я сразу понял: эта книга не просто так у того путешественника под боком лежала. Сноски, комментарии, рисунки — всё было сработано так, что грех не взять. Совестно, что выкрал, не оставив ничего взамен. Но если бы пришлось выбирать снова — сделал бы то же самое. Потому что это был не просто бестиарий. Это был настоящий артефакт. И он стоил любого греха.

Так я сидел, разглядывал очередную тварь и не заметил, как за спиной вырос отец.

— Уберик!

Голос у него был громкий, будто я сморозил непристойность при всём народе. Он часто на меня так рявкал, а потом извинялся.

— Тут я! — я подскочил, как ошалелый, и развернулся. — Я вообще ничего не говорил!

Руки сами метнулись за спину. Только поздно: книжица держалась на самых кончиках пальцев.

— Послушай, — со вздохом протянул отец. Тон его сменился с разгневанного на какой-то усталый и убаюкивающий.

Я так и не понял: он успокаивал сам себя или же пытался усыпить мою бдительность.

— Тебе ведь ни к чему эта магия, — спокойным голосом заговорил отец. — Ты и без неё особенный мальчуган, — он подошёл ближе и костяшками пальцев взъерошил мне волосы.

— Весь в мать, — едва слышным шёпотом произнёс отец.

— Что читаешь? — тут же спросил он с ехидной ухмылкой.

— Да так, — буркнул я. — Ерунда. Ничего особенного.

Пальцы ослабли. Я попытался перехватить книгу покрепче, но не успел.

— Хлоп!

Я замер, скорчив лицо, будто ждал его подзатыльника.

Книга выскользнула и плашмя шлёпнулась на пол. Прямо на раскрытых страницах, будто назло, красовалась надпись: «Урсафир». Уровень угрозы: 8. А рядом — рисунок этой самой твари.

Отец скользнул взглядом по странице и вопросительно зыркнул на меня, изогнув бровь, что нависала над глазом, как коршун над добычей.

— Ну хоть правду сказал, — улыбнулся он во весь рот, а потом с издёвкой добавил: — Е-рун-да!

Он, конечно, улыбался. Но я-то видел его как его глаза вдруг потухли, смотря на меня. Меньше всего мне хотелось быть разочарованием для отца. Но я это я.

Он развернулся к двери, сделал несколько шагов и покачал головой.

— Я просто листал книгу! — выкрикнул я, не успев прикусить язык.

Отец остановился. Даже не обернулся. Просто вскинул руку и показал три пальца.

— Три корыта! — объявил он строго.

Я и забыл, что обещал помочь с рыбой. Всего-то с одним корытом. А теперь выходило целых три. Вот же мерзь какая.

— Справедливо, — буркнул я, хотя внутри всё кипело.

Отец считал моё увлечение всем магическим и необъяснимым по меньшей мере бездельем, не приносящим дохода. А значит, в его глазах — пустым.

Он не был алчным, просто жили мы, так скажем, — не богато. Нет, не впроголодь, конечно, но и то только благодаря рыбному промыслу. Рыба на обед. Рыба на ужин. Едрён-дракон! Да я даже завтракал рыбой!

Ходил в обносках, — в том, что удавалось нажить отцу. Трудясь наёмником в городской верфи и промышляя морской охотой, много не заработаешь — это всякому известно.

Рыбёхами мы, и не занимались. Основной добычей отца были крупные морские звери. Но раз в неделю выбирались в город сбывать сопутствующий улов. Ходили по трактирам и питейным, предлагали рыбу разной свежести: вяленое, копчёное, солёное.Малость, а что-то перепадало.

А всё почему — в Борк ведь торговцы разные наплывали, и выторговывали лучше нашего, — по договору видите ли. С договорами этими сразу всё ясно — дело не чистое. Отец же в кабалу никогда не залезет.

Свои поиски магии и всяких тварей я скрывал. Не хотел видеть на и без того мрачном лице отца этот пренебрежительный взгляд. И уж тем более не хотел, чтобы моё увлечение обернулось чем-то серьёзнее чистки рыбы.

Хотя отец строгим со мной никогда не был. Наоборот, спокойный, как штиль. Но наказывал он по-свойски. Чистка рыбы — самое безобидное, что он мог придумать.

Признаться честно, к охоте на крупную рыбу меня то и не тянуло особо. Но очень уж я любил, когда отец брал меня с собой. И он это знал, хоть я и не признавал этого.

Сама охота меня не вдохновляла. Более того, смотреть, как отец и его напарники ведут это дело, мне было не по нутру. Я видел в ней другое: возможность посмотреть мир, поглазеть на морских тварей и побывать где-то, кроме безызвестного Борка и моего хутора за его деревянными стенами.

Всякий раз, когда отец подлавливал меня на поисках чего-то несуществующего, он грозился не взять на следующую охоту. А это было для меня худшим из наказаний. Время от времени мне было просто необходимо ощущать, что я куда-то устремляюсь, а не тону в этом болоте. Пусть чаще всего мы бывали в тех же местах — всё же лучше, чем ничего. Хоть какое-то разнообразие.

Порой отец, зная мою тягу ко всему новому, выбирал необычные маршруты, чтобы показать то, где я ещё не бывал. Так я на память заучил много мест вблизи Борка. Выучил и маршруты к ним. И даже научился неплохо разбираться в картах.

Многие городские дети, особенно из семей побогаче, учились в частных заведениях у лучших мастеров. У нас же, заборчан, такие заведения прозвали теплицами, а их учеников — тепличными. Дети-заборчане — то есть те, кто жил за стенами Борка, — ходили к старцам. Так называли занятия у старейшин общин.

Я был там завсегдатаем. Хотя занятиями это назвать трудно: чаще просто разговоры со стариками. Но раз в неделю были уроки рунописи, где мы учились читать и писать.

Ислинда, одна из старейшин, всегда рассказывала, что в прошлом люди многое знали о магии и даже использовали её на деле.

— В хозяйственных делах с магией было куда проще, — твердила она.

— Магия была всюду! Ни одно дело не спорилось без неё! — как-то раз сболтнула она, будто случайно. И тут же прижала ладонь ко рту, будто сболтнула лишнего. Но вопросов не последовало. Тогда она добавила:

— Даже дети умели обращаться с элементарщиной! — с гордостью произнесла она, опускаясь в плетёное кресло.

Она толкнула пол ногой, и кресло закачалось. Исла сидела с довольной ухмылкой, потирала ладошки, как рыбак, у которого клюёт. Обычно так смотрят на огонь, который только-только занялся и начинает пожирать хворост.

Когда сказанное Ислой улеглось в наших головах, вопросы посыпались, как крупа из дырявого мешка. Кто говорил наперебой, кто подскакивал с места. И всё же мой вопрос был одним из первых.

— Элементарщина?! — поразился я, вскинув брови.

Это сейчас я понимаю, что Исла имела в виду. А тогда всё звучало иначе.

Мы наделали шума, но она всё равно расслышала мой вопрос. Вскинула руку — и все тут же умолкли, как по уговору.

Исла посмотрела в мою сторону. Серыми, безжизненными глазами.

— Элементарщина… — задумчиво пробубнила она.

И от этого мне стало жутко. По-настоящему.

«Как она?..» — мелькнуло в голове.

На мгновение я замер. Казалось, даже сердце остановилось.

«Она ведь слепая», — убеждал я себя.

Это был голос другого меня. Того, кто ни во что не верит. Моего злейшего врага, которому я ещё в отрочестве дал имя — «Зануда».

Теперь Исла уставилась прямо на меня. Взгляд её был по-прежнему добрый, а с лица не сходила ухмылка.

— О-о! Ты всё поймёшь и всё узнаешь, дорогой мой Уберик! — прозвучал её бархатистый голос с хитринкой.

Могу поклясться своим… Ну, вы поняли чем, — честным именем, конечно! Губы Ислы не дрогнули ни разу!

Я огляделся. В комнатушке ничего не изменилось. Все по-прежнему ждали, что она скажет. Я непонимающе уставился на Ислу. Она молчала, будто ждала, когда я снова взгляну на неё.

И я, разумеется, не удержался.

— Но только в своё время… — вновь прозвучал её голос, теперь с лёгкой толикой сожаления.

Губы её так и застыли в ухмылке. Ни единого движения! Голос шёл будто изнутри меня.

По телу пробежали мурашки. Я снова огляделся. Кто-то ковырял в носу, кто-то перешёптывался — да так, что и не разобрать. Один юнец вообще сидел с открытым ртом, тупо уставившись на Ислу. И ни у кого из них я не заметил того ужаса, что, готов поклясться, был в моих глазах.

В комнате слышался только скрип кресла: вперёд-назад, вперёд-назад. Я перевёл взгляд на Ислу. Она будто по-прежнему следила за мной.

— Твоё время, — уже шёпотом отозвалось у меня в голове.

Голос её был как мёд с дёгтем. Вроде и сладко, а послевкусие — горечь. Меня передёрнуло.

Исла вдруг будто очнулась и захлопала в ладоши:

— Не все сразу… Не все сразу! — повторяла она.

Что было дальше, я уже не слышал. Да и важно ли?

Именно после этого случая я и стал завсегдатаем у старцев. Особенно у Ислы. Слушал её с упоением, всё ждал, когда она повторит свой трюк. Сам я эти рассказы байками не считал. Зато так их называл отец.

Он всё надеялся, что я пойду по его стопам и заинтересуюсь охотой на больших морских тварей. Думал, наверное, что его истории увлекут меня больше, чем бредни «полоумной старухи», как он называл Ислинду.

Но в его рассказах о походах, как мне казалось, вымысла было побольше, чем у Ислы в её историях о магии. О его героизме, отваге и смекалке слагали легенды. И кто слагал? Его же напарники, друзья по гарпуну. В половине из этих легенд я не верил ни слову. Я то знал: поверить в такое может только тот, кто сам никогда не встречал настоящую опасность.

Пролог: Слухи

Как-то раз, причаливая к берегу после очередной морской охоты, я стал свидетелем разговора отца с Уолбером. Точнее, я подслушал. А если уж совсем честно — слух у меня обострился, когда я услышал про Чёрные скалы.

— Плывём мы, значит, с Осипом возле Чёрных скал, — начал Уолбер. Голос у него был не такой, как всегда. Обеспокоенный. Будто он сам до конца не верил в то, что собирался сказать. — Ну, помнишь, где мы в прошлый раз чешую видели?

— Да уж, — протянул отец, не отрываясь от узла. — Такое не забудешь. И что там?

— Осип снова видел чешую. Точно такую же. А рядом — следы.

— Следы? — отец даже голову поднял.

— Драконьи, — выдохнул Уолбер и сам побледнел от собственных слов.

Отец хмыкнул.

— Чешуя-то змеиная была. Ты сам говорил. А у змей, насколько я знаю, лап нет.

— Уба, да ты послушай! — Уолбер даже руками замахал. — Осип жизнью рисковал, чтобы выяснить, чей это след!

— И чей же?

— Лучше бы не выяснял, — пробормотал Уолбер себе под нос.

— Да напился твой братец и бродит где-нибудь в лесу, прячась от Пэт, — усмехнулся отец. — Неужели ты и правда думаешь, что Осип пропал? Его же нет всего пару дней. Тебе ли Осипа не знать?

— Да не пропал он! — взорвался Уолбер. — Сожрала его тварь! Нутром чую!

Отец ничего не ответил. Только посмотрел на Уолбера долгим, тяжёлым взглядом, каким смотрят, как бы пытаясь определить, кто сколько кружек эля выпил.

На третий день, как Осипа потеряли, он вернулся. Вернулся, как гром с небес, как внезапный ураган в штиль. Можно подумать, что он вернулся с того света. Но нет. В его возвращении не было ничего сверхъестественного. Я бы даже сказал, в этом не было ничего неожиданного. Чего ещё ждать от Осипа?

Ближе к ночи он завалился к нам в дверь, явно не в состоянии держаться на своих двух.

— Оно… оно… — забубнил он, глотая воздух, будто бежал от самого Предела.

Он и трезвым-то двух слов связать не мог, а тут нёс совсем уж невнятное. Но краем уха я всё-таки расслышал, что он плёл отцу.

— Оно преследовало меня! — выдохнул он наконец. — Я… я еле ноги унёс от той…! — Я аж подался вперёд, и чуть не свалился с лавки.

Осип рухнул на колени, и упершись в стену рукой, пытался отдышаться.

— Так! — оборвал его отец, скрестив на груди свои могучие руки.

Он окинул Осипа взглядом, каким осматривают рыбу, что слишком долго пролежала на солнце. Помедлил, а потом подошёл и помог ему подняться с колен.

— Осип, ты не в себе.

Отец схватил его за плечи и встряхнул раз, другой — будто хотел вытрясти из него дурь вместе с перегаром.

— Давай всё по порядку! — потребовал он.

Осип не без труда устоял на ногах. Его качало из стороны в сторону, как пьяного моряка на палубе во время шторма. Казалось, он и не замечал отца, стоящего прямо перед ним. Но вдруг взгляд его прояснился. Не то чтобы он совсем протрезвел, но глаза уже не были такими стеклянными.

— Хорошо… — выдавил он наконец. — Хорошо, — повторил, будто уговаривая самого себя. — Только можно я сперва сяду?

Отец молча указал на табурет у очага. Осип сделал пару неуверенных шагов и шлёпнулся на него, как подкошенный. Глаза его тут же начали смыкаться. Ещё бы немного — и он бы точно дал храпака.

— Я шёл по следу, — вдруг встрепенулся он, когда я уже был уверен, что он отключился.

Он нарочито таращил глаза — и так широко их распахнул, как сова, которую вытащили из дупла. То ли он так изображал, то ли грибов в лесу наелся. Истину знал только сам Осип.

— В лесу, что у Чёрных скал, — пояснил он. — Я вышел к пещере. Огромной такой пещере, — он растянул слово, разводя руки в стороны, будто хотел обхватить всю хату.

Тут я вынужден остановиться, чтобы было понятно, как всё было на самом деле.

Я лишь пересказываю его слова. Осип ведь совсем не умеет рассказывать истории. У него всё выходит сумбурно и невнятно, будто он кислого наелся. Да ещё и вставляет везде свои «а там», «а тут», «а я», «а оно». Разве так рассказывают про страшных чудищ? Так только детей пугать.

Так вот.

— В пещере черным-черно, как… — Осип осёкся, перекинув на меня взгляд: — Прям как в жопе! Хоть глаза выкалывай!

И тут же, как все пьяницы, начал показывать, а не рассказывать. Зажал нос пальцами, скривился, будто сам туда сунулся.

— Воняло не лучше. Как из бочки с тухлой рыбой, чес слово! — прошамкал он через зажатый нос. — В общем, не пещера, а та ещё задница!

И заржал.

— Не пещера, а задница! Смешно, правда?..

Честно? Я был на грани. Ещё одно слово про чьё-то гузно — и я бы всадил отцовский гарпун ему в жирный зад.

Отец не выдержал первым.

— Давай уже, — перебил он. — Ближе к делу!

В общем, принялся Осип описывать ту тварь. Только я сейчас уже и не вспомню, что именно он нес. Да и не важно это. Что ещё может быть в таких байках? Тварь в четыре метра ростом, пасть здоровенная, зубы в три ряда, живьём глотает. Да, точно. Что-то такое он и наплёл.

На деле же Осип, как отец и предполагал, просто бродил по лесу, прячась от тётушки Петунии. И чтобы не возвращаться домой с пустыми руками и без оправдания, сочинил страшилку. А может, и впрямь нажрался грибов так, что ему что-то привиделось. Кто его разберёт.

Несмотря на то, что Осипу никто не верил, отец и его товарищи разнесли эту легенду по всему Борку. Да так, что во всех питейных судачили, будто Чёрные скалы захватил дракон, охраняющий гору золота. И что самое поразительное, как только слух разошёлся, сразу нашлись умельцы, которые за немалые деньги водили местных богачей к Чёрным скалам — искать то самое сокровище.

И вот скажите, кто в здравом уме отвалит деньги за то, чтобы его потащили к Чёрным скалам, где и без дракона сгинуть — раз плюнуть? Воды там бешеные, скалы злые, прибой такой, что щепки не соберёшь. Но людям ведь что? Им сказку подавай. А ещё лучше — заплатить, чтобы эту сказку им показали.

Опять же, по слухам, один из богачей собрал команду и отправился покорять чудище Чёрных скал — за доблестью, ну и за сокровищами заодно. Говорят, выложил за эту экспедицию тысячу серебряных септов. Ты-ся-чу, едрён-корень!

К слову, ни сам богатей, ни его команда с той экспедиции так и не вернулись. На этом походы к Чёрным скалам поначалу стихли. Но самое смешное было дальше. Те самые дельцы, что наживались на дурости богачей, быстро почуяли, как тощает их кошель. И тут же пустили новый слух: дескать, та самая тысяча септов так и лежит где-то на корабле у Чёрных скал. И это уже не выдуманное сокровище, а что ни есть — настоящее. И надо же — сработало. Экспедиции возобновились.

Не знаю, ходят ли туда до сих пор. Но, думаю, за это время придумали что-нибудь новенькое. Так и жил Борк: байка рождала слух, слух — новую байку, и вот уже сокровище из пьяного рассказа становилось для всех настоящим. А люди платили. И будут платить. Потому что каждому охота верить, что где-то там, во тьме, лежит его тысяча септов.

Конечно, мой отец тоже мог бы стать таким экспедитором. Ох и зажили бы мы тогда в Борке! Тут, по слухам, олухов на каждом шагу — загибай пальцы, вот только не хватит их совсем.

Но отец был слишком честным. Слишком. Он поддержал байки Осипа только потому, что сам не любил плавать у Чёрных скал. Вот такой он у меня. Не любил всё, что связано с риском.

Ох, до чего же мы с ним разные.

Он всегда с трудом придумывал отговорки, когда отказывался от заказов на чёрных моллюсков. Тех, что обитали на том мелководье.

Поговаривали, что в чёрных моллюсках есть сырьё для чернил. А ещё — что внутри может попасться чёрная жемчужина. Вещь ценная, надо сказать. За неё в Борке выручишь немало серебряных.

Это я тоже знаю из слухов. Но Борк не был бы Борком, если бы в нём хоть что-то было известно наверняка.

Глава 1: Насталь

1 день Насталя

Посевник, 127 таль после Забвения

14 Круготаль в Круговерти

Отрада в Чертоге ЕдинорогаАвтор

Такое событие Уберик попросту не мог пропустить — день, когда он получит долгожданный «знак».

Знаком назывался плетенный серебряный браслет с различными камнями, каждый камень которого имел своё определенное значение.

Браслет почитался символом мужественности и давал статус полноправного мужчины дарийского народа.

Он взял свою походную сумку, закинул туда две вяленные рыбёхи, кусок ржаного хлеба, бурдюк для воды, старый настольный светильник, полутораметровую верёвку, пару шнурков, гребешок для своих длинных и витых русых косм, и, конечно же, кошелёк со своим скромным накоплением, – в 56 медных септов.

Копил он их долго, – почти шесть сроков.

Четырнадцать он честно заработал, трудясь с отцом на верфи.

Ещё двенадцать, – получил с продажи рыбы трактирам.

Десять насобирал с десятин, – так называли монеты, что люди бросали в фонтан у святилища верховного бога, – Вселикого Миродина.

По древнему обычаю, каждый раз, проходящий мимо фонтана должен был бросить монетку в фонтан. Наверное оттого это место и было почти безлюдное. Уберик нырял за монетами в фонтан. И делал это, конечно же, ночью. Не хотел он прослыть вором, обкрадывающим самого Вселикого Миродина.

— Неужто верховному богу действительно нужно столько монет? — задавался вопросом Уберик, — Они же просто лежат без дела!

Ныряя в фонтан за монетами, Уберик считал, что делает одолжение для верховного бога.

— Кто-то же должен их тратить! — объяснял он самому Миродину.— К тому же, я же не оставляю тебя ни с чем — посмотри, сколько их ещё у тебя! Я возьму только самую малость, – ты и разницы не заметишь!

Ещё семь медных Уберик добыл у тепличных ребят – это те, что живут и учатся в городе. Он обыграл их в «ЧиК» – любимую всеми мальчишками настольную игру.

Сама игра весьма простая, – перекатывай свои игральные кости по клеточному полю, забирай кости соперника и «дави» ему на «череп», заставляя напрячь мозги. Довольно занятная игра, требующая внимательности, а также хитроумных тактических и стратегических решений. После этой игры у обоих игроков частенько «раскалывались черепушки». Отсюда и название – «Череп и Кости».

Всему же, что плохо лежало и находилось не на своём месте, Уберик обычно находил место получше, – поэтому оставшиеся тринадцать медных, он просто напросто прикарманил.

— Ну а чего они лежали без надобности? — невозмутимо сказал тогда Уберик, — Мне уж точно они будут нужнее!

На мелочи он не тратился. Он мог бы купить пару новых рубах и даже купить новые башмаки, а может даже и туфли. Но всему этому он не придавал особого смысла. Да и зачем? Ведь если те две льняные косоворотки, что поистёрлись и пожелтели. Или одни единственные, уже повидавшие свет, башмаки – совсем, вдруг, придут в негодность. Отец найдет уж для него полтишок медных. Не оставит же он его совсем без одежды.

Нет. Не для того, он так долго сколачивал своё богатство, чтобы в один день спустить его на шмотьё.

Вместо этого Уберик страстно скупал карты местности у различных бродяг, торговцев и путешественников. В основном он интересовался ближайшими окрестностями. Но как-то раз купил и обрывок большой карты ассуратских развалин, некогда бывшие каменным городом немыслимых размеров. Он надеялся, что когда-нибудь точно отправится к ним, – ведь ничего более загадочного этих руин, как Уберику казалось, – не существует. Где ещё искать следы древней магии, как не в ассуратских зиккуратах?

Остальные медяки он откладывал на свою, как он называл, – «новую жизнь». Не смотря на то, что Уберик презирал тепличных, — «Спесивые ублюдки!», — думал он про себя, когда проигрывал в ЧиК. Всё же в глубине своей строптивой души, и в силу своего неудержимого интереса ко всему новому — мальчишка мечтал учиться у городских мастеров, в их частных заведениях, а не у старейшин своего хутора.

Собрав сумку, Уберик отправился в разделочную, — комнату, специально оборудованную для отцовского промысла. Там в кладовке, под парой досок, он и организовал свой тайник.

Под первой доской лежал его деревянный походный посох со стальным наконечником. Посох ему когда-то смастерил отец, а вот наконечник уж очень плохо лежал в лодке Уолбера, – одного из напарников отца. Вот и пришлось его положить куда получше. Под той же доской лежал рыбацкий нож для разделки туш, но который было стал для Уберика уже егерским. Всё же в лес он брал его куда чаще.

Под второй доской лежала книжица, в кожаном переплёте. Это был бестиарий, который когда-то тоже лежал не на своём месте. Под книгой – плащ, сшитый из двух холщовых мешков, весь в заплатах. Мешки эти вроде бы лежали хорошо, и даже на своём месте, но принадлежали они Осипу, – брату Уолбера, который как-то ночью, пьяным завалился в его дом. Уберик не мог так этого оставить, а потому прибрал его мешки себе. В плащ был завёрнут кулон из янтарного камня, что остался ему от матери. Вещицей этой он очень дорожил, а потому ни в коем разе не брал с собой, мало ли что.

***

Уберик отправился на церемонию заблаговременно. Он не отличался строгой пунктуальностью, напротив. Порой он вспоминал о чем-то в самый последний момент, оттого часто пропускал что-нибудь важное. Но всё же чаще он напрочь забывал о назначенных ему делах.

Однако перед каждым Насталем он предпочитал скорее не спать, нежели быть среди опоздавших. Притом, что в этот раз, он должен быть не среди зевак-зрителей, а среди тех, кто наконец заслужит уважение своего народа и назовётся гордым именем.

Вот только Насталь празднуют всю первую неделю новолетия. По дарийскому календарю – это ровно девять дней. Так и церемония имянаречения всегда происходила в течение всех девяти, отведённых для этого, дней.

От всего празднества, именно для церемонии, было отведено не так уж много времени. И, поскольку, со всего города и со всех его окраин приходило много ожидающих своего имени. То вызволить всех из толпы к церемониальному алтарю, перед всей публикой. Провести весь строгий порядок ритуалов, поочерёдно для каждого, — в рамках одного дня было попросту невозможно.

Поэтому никто из пришедших не знал, в какой день вызовут именно его. Опоздать же на свою церемонию — означало, в лучшем случае её перенос на следующий Насталь. В худшем же, — повторное прохождение всех испытаний. А значит и требовало очередной изнурительной подготовки.

Погода была на удивление благоприятная, что было редкостью для северных дарийских земель. Небо окутывали сумерки, – это было обыкновенно для всех северян. Лишь на южном горизонте можно было увидеть полосу света, которая слегка озаряла небо алым.

Чуть в дали Уберик услышал стук и чьи-то громкие выкрики:

— Боги – ничто! Заветы древних – ничто! — слова едва можно было разобрать, но Уберик уже подозревал, чьи это были голоса.

С лесной тропы юноша вывернул на каменистую дорогу. Он хорошо изучил все окрестности, а потому знал где можно срезать путь, при этом не столкнувшись с неприятностями. Выкрики и стук стали громче. Всё это превращалось в какой-то рёв и гром одновременно.

Уберик уже приближался к стенам Борка. Нечто, издающее этот рёв и гром, вот вот должно было показаться Уберику на глаза. Он пружинисто двигался по дороге, пока впереди не увидел делегацию. Люди в чёрных балахонах с золотистым кантом несли факелы и хором, с поразительной точностью одновременно, выкрикивали какую-то проповедь:

— Боги – ничто! Заветы древних – ничто! Прогресс вечен! Да славится Программат! Вечная слава Прогрессу!— ТЫД-ТЫД!— Боги – ничто! Заветы древних – ничто! Прогресс вечен! Да славится Программат! Вечная слава Прогрессу!— ТЫД-ТЫД!

Уберик весь перекоробился, словно хотел что-то исторгнуть из себя. И таки исторг:

— Программатосы! Хрк-фу! — прошипел он и харкнул в их сторону.

То были кардиналы Программата. Их сопровождали сигниферы, что несли красные знамёна с изображением черного дракона. Каждый раз, когда вся делегация выкрикивала свои оскорбительные речи, сигниферы дважды ударяли знамёнами о земь, порождая этот, пробирающий до костей, гром.

Спереди и сзади кардиналов шагали в ногу стигматы, лязгая черными латами и в такт сигниферам, ударяли мечами в свои огромные щиты, почти с человечий рост. Отчего гром звучал еще и с металлическим отзвуком, как будто где-то звенит колокол Программатосов.

Всё это говорило о том, что прибыл легатор – посол Программата.

— Интересно, они всю дорогу от Примы это повторяют? — с иронией произнёс Уберик, — И как они ещё умом не двинулись?!

Следом за делегацией Уберик прошёл по помосту над рвом с пиками. Ров всегда был окутан мглистым туманом, из которого вырастали ворота Борка, как спина древнего зверя. Сбитые из цельных стволов Чёрного Дуба, они поднимались на девять человеческих ростов.

Уберик задрал голову, но увидел только их край: сами стены, сложенные из таких же тёмных, почти угольных брёвен, уходили ещё выше, теряясь в сумерках. Брёвна были пригнаны так плотно, что между ними не просунуть и лезвия ножа, а на сколах поблёскивала смола, будто капли чёрного янтаря.

По обе стороны от ворот, на массивных башнях, горели факелы, и их свет отражался в бойницах, отчего казалось, будто стены смотрят на тебя тысячами глаз. Окованные железом створки стояли распахнутыми, но даже открытые выглядели так, будто могли пережить осаду целой армии. Уберик поёжился. У него при виде таких громадных строений всегда кружилась голова.

У ворот стояли два охраняющих:

— Эй, малой, чей будешь? — надменно спросил хриплым голосом один из них.

Сделав задумчивый вид, Уберик обвёл охранника взглядом, как бы оценивая то, как лучше ответить такому как он.

Перед ним стоял широкоплечий, долговязый и немного сутулый дариец, с мускулистыми и неказисто-длинными руками.

Вытянутое лицо, выступающие вперед брови, впалый подбородок и взгляд, отражающий усталость и какую-то жалостливую брезгливость. Уберику вдруг вспомнился разговор с Осипом недельной давности. Осип пытался заверить мальчишку в том, что история о драконе, которая произошла с ним несколько талей назад — не его очередной пьяный бред.

Уберик задумчиво смотрел на Осипа, как тот по новой объясняет все детали той роковой встречи с чудовищем: «Интересно, а все ли тупицы с такими глупыми лицами? Неужели по лицу человека можно понять, – задерживалась ли хоть одна мудрая мысль в его бестолковом умишке?». — задавался вопросами юноша.

Моргнув, Уберик стряхнул воспоминания. На глаза ему попался браслет охранника, который сверкал на его руке и на котором Уберик заметил кровавик – камень бурого цвета. Уберик сглотнул ком, который подступил в его горло. Понятное дело, — свой он ещё не заслужил. Но этот камень всякий раз был для Уберика напоминанием, что этот мордоворот славен тем, что мог одной рукой расколоть череп.

— Ааээмм... Аа! Азгарсон я! Из рода Бригонта! Я вот с этого, с хутора Светания, — смиренно, но не без тщеславия в голосе, произнёс юноша.— Слышь, Фирт, Бригонт говорит, Азгарсон. Проверь списки. Со Светания он.

Фирт держал по меньшей мере четыре свёртка. Его глаза были слишком малы для такого мордатого и упитанного как он. Они гневно зыркнули на напарника. Казалось, что Фирт едва ли не озвучил все свои мысли о нём на возвышенном дарийском диалекте.

— Сучья пасть! Я в паре метров стою! Думаешь напарник у тебя совсем глухой?! Иль ты думаешь я тупой?! — взбесился Фирт, переходя на поросячий визг.

Напарник Фирта переминался с ноги на ногу:

— Да не горячись, Фирт, ты же с бумагами этими, читаешь там всякое, я всего лишь с писклявого тебе на мужицкий перевёл — оправдывался мордоворот и сам тут же рассмеялся, срываясь на сип. После чего, смерил ещё раз Уберика взглядом и закопошился в мыслях:— Азгарсон.. Азгарс... Асгар... Бригонт! — повторял он с бегающими во все стороны глазами, как бы что-то отыскивая в своем котелке — А-а-а! Ты должно быть сын китобоя! Слышь Фирт, не ищи его в списках! Знаю я Бригонта, на днях, к ярлам его отводил.— Проходи уже давай, чего ж ты встал, очередь задерживаешь, малой! — заворчал громила, — Или ты чего, обиделся что ли? К маменьке захотел? Ха-ха! Проваливай уже отсюда!

Уберик почувствовал на себе его надменный взгляд и совсем не оценил его шуточку. Ему не понравилось то, насколько пренебрежительно высказался охранник. Но в этот раз, как и в предыдущий, ему пришлось сглотнуть обиду, и не учинять себе неприятностей. Вряд ли кто-то из юношей хотел бы во врагах иметь себе охранника главного входа в Борк. «Мало ли, может у него память лишь на тех, кто его конским навозом обкидал» – подумывал Уберик в тот день.

Уберик часто проходил через этого мордоворота, но тот каждый раз не мог его вспомнить и называл его малым. Возможно потому, что на его руке не было браслета.

— А вот был бы у меня знак, я бы с тобой поквитался, обезьяна ты, безмозглая! — выпалил он полушепотом. После чего Уберик озирался каждые пять шагов с опасением – не бежит ли эта туша за ним.

Глава 2: Борк

Город встретил гамом и вонью. Такая изысканная идиллия ароматов давно не прошибала нос Уберика. Если быть точным, то с прошлого Насталя.

Всюду копоть, запах дыма, пота, рыбы не первой свежести, вонь фекалий разного сорта, от лошадиного навоза, до человеческих испражнений, которые выливали с горшков прямо из окон.

Толпились люди, крики торгашей, то там то сям, которые предлагали всякое барахло. Все звуки смешались в немыслимую какофонию.

Звенела посуда, стучали барабаны, гремели литавры и бубны. За каждым углом свистели свирели и играли гусли. Народ развлекали скоморохи, факиры, да девицы в откровенных нарядах, — одна краше другой. И вот не ясно — краше из-за того ли, что на одних одежды меньше, то ли же напротив, краше были те что поскромнее — тут ведь и не разберешься.

В общем кругом всякий сброд, что привык лишь в чужие кошельки заглядывать, да тех, что народ грабят. Причем грабили то и прямь не в шутку. В толпе то и дело шныряли все кому не лень, да кто по рукастее, что кошельки у прохожих подрезали.

Где-то вдалеке трубил бараний рог, созывая всех на центральную площадь, где всё это буйство становилось ещё более неистовым.

Одним словом — город был впечатляюще оживлённым для обычного дня, но и совсем привычным для такого празднества. Таким Борк был всегда и именно таким он и запомнился Уберику.

— Ну и вонь! Не хватает только нотки трупного гноя! — с гнусавостью в голосе выдавил юноша, прикрывая ладонью рот и нос.

Уберик прижал сумку к бедру, предвкушая свою вылазку к площади, сквозь эту толпу. Юркий юноша двинулся вперёд, лавируя между спинами и локтями. Воришки сновали как тени, – их он замечал сразу. В конце концов у кого бы он сам научился подрезать кошельки если бы так долго не наблюдал за ними.

Этому ремеслу должно быть обучали с самых ранних лет, поскольку высокорослых дарийцев с грубыми пальцами от мотыг, да бесконечных битв, — поймали бы на первой же жертве. Уберик и сам бы хотел искусно овладеть этим мастерством, — он не так давно изучил все подходы, которые ему казались наиболее безопасными, но проверить их все, – случая не предоставлялось. Опыт и мудрый совет однозначно бы пригодились ему в этом деле, но вот только где и кто этому обучает он не знал. Да и связываться с откровенно говоря бандитами ему не шибко хотелось.

То и дело Уберик сам приглядывал увесистые кошельки, терзаясь соблазном. «Всё равно потратят на всякую чепуху» — настраивался Уберик. «Нет!» — в ту же секунду одёргивал себя он. «Не сегодня! Только не сегодня! Придётся пропустить этот пир!».

Не успел он красиво причесать свою мысль, как по лицу ему прилетел локоть какого-то верзилы.— Уфшс! — Уберик начал отыскивать виновного, как в это же мгновение прогремел бараний рог.

Толпа взревела, всполошилась, и двинулась к площади. Уберика сбило лавиной и понесло вперёд. Но юркость и проворство позволили ему выскочить из давки и он, сам не веря в происходящее, побежал по спинам широкоплечих дарийцев, что торчали из толпы как камыши на болоте.

Юноша почувствовал себя дарийским героем известной саги. Как известно, Аскор в момент обрушения на него табуна оленей, взметнул в воздух и бежал по их спинам. Что ж. В каждой истории свои олени.

Уберик пересёк малую площадь и вскарабкался на чью-то крышу. Он прыгнул на неё с чьей-то очередной спины, и руками уцепился за выступающее бревно. Приложив немного усилий, он подтянулся, и наконец забрался наверх. С минуту он стоял согнувшись пополам, в попытке отдышаться.

— А это здорово ты на площади учудил! — восторженно, и без иронии, произнёс чей-то знакомый голос.

Когда Уберик выпрямился, то увидел перед собой невысокого юношу с темными как смоль волосами, ровными чертами лица и аквамариновым блеском в глазах. Снизу — штаны из кожи и ткани бархатистой, сверху — богато расшитая рубаха цвета меркурия, что драконьим камнем зовётся. А за спиной его плащ меховой на ветру развивался. Такие одежды носили только городские.

— Небось ты имя Аскора уже на себя примерил? — предположил Кирс, – тепличный малец, что с завидной частотой обыгрывал Уберика в ЧиК.

— Вот уж! И не подумал даже! — отозвался Уберик.

— Ха-Ха! Ну тогда тебе подойдет второе имя из этой саги! — деловито произнёс Кирс.

Уберик на секунду замешкался, пытаясь вспомнить, какое же второе имя имеет ввиду тепличник. Вещь то вся в том, что в той саге было лишь одно имя.

— Это какое это, второе? Что в тепличке своей недоучился, коли саги забыл? — процедил Уберик, скрепя зубами.

— Как какое имя? Да это, ты походу неуч! Что, бабуля ваша образам вас не научила? — не менее цепко ответил Кирс,

— Олень твоё имя! Так и представляю твою церемонию, ты выходишь к алтарю, а жрец нарекает тебя оленем! Ха! Ха! Ха! — расхохотался темноволосый парнишка, хлопая себя по ляжке.

Кулаки Уберика сжались до хруста, пальцы впились в ладони. Ещё секунда — и он пустил бы их в ход!

Кирс уловил его взгляд и нагло ухмыльнулся, явно намереваясь задеть самолюбие Уберика ещё больше:

— Эх, жаль сегодня не сыграть нам партейки в ЧиК. Я бы провёл для тебя церемонию имянаречения.

«Спесивый выродок!», — подумал про себя Уберик. Он знал, что может отметелить этого выскочку. Но тогда крови было бы не избежать. И на церемонию у Алтаря он бы мог выйти с разбитой рожей и как грязный оборванец. Чего он, конечно же, не мог допустить. Всё же сохранить своё лицо было для него куда важнее, нежели самоутвердиться.

— Ты прав! — выдохнув, Уберик разжал кулаки. — В ЧиК мы не сыграем, но кто последний доберется до Алтаря, тот снимет штаны на церемонии! — с азартом в голосе выпалил он.

— Ты же это не серьёзно, верно? — озадачился Кирс, явно растерявшись. Ехидная ухмылка сползла с его лица.— Ой! Кто-то явно обмочился в свои мягонькие штанишки! — подстегнул заборчанин.

Признаться, Уберик бы и сам хотел себе такие штаны. Да и от косоворотки с плащом он бы не отказался точно. Но завистливый парнишка никогда бы не стал хвалиться своими вычурными нарядами, даже если бы они у него были.

Не успел Кирс опомниться от своего промаха, как его соперник уже бежал по соседней крыше, явно намереваясь по верхам срезать себе путь.

— Эй! Тепличник! По-моему ты уже отстаёшь! — крикнул Уберик вслед.

Он рванул по конькам крыш, чувствуя, как под ногами пружинит старая дранка. Гнилая щепа осыпалась вниз, срываясь в темноту проулка. Уберик перепрыгнул на соседнюю крышу, приземлился на четвереньки, тут же вскочил и побежал дальше.

Ветер свистел в ушах, густой смог нависал над городом, снизу доносился гул, как тот, что поднимал тревогу перед штормом.

Пролёт за пролётом Уберик озирался, чтобы увидеть соперника. Кирс не отставал, он бежал за ним следом. Тепличник совсем не уступал заборчанину в ловкости. Его цепкие и жилистые руки помогали ему быстрее Уберика вскарабкиваться на выступы высоких крыш. Несмотря на свой богатый наряд, Кирс двигался вполне уверенно, словно не боялся за его порчу.

Уберик сообразил, что при таком раскладе, тепличник нагонит его без труда. Он начал обдумывать свой маршрут наперёд, но одна мысль не покидала его дурную голову: «Что вообще Кирс забыл в этом квартале? Он что, поджидал меня?». Этот немой вопрос сбивал Уберика с толку. Воображаемая карта города поплыла перед глазами, — все карты, что он скупал у бродяг и торговцев, наложились одна на другую.

Сзади раздался грохот. Уберик обернулся назад. Кирс пропал из виду. На мгновение это обескуражило Уберика так, что он забыл смотреть вперёд и на полном ходу влетел в растянутую холстину, пахнущую краской — паруса, что сушились от недавнего окрашивания. Уберик запутался в складках, как медведь загнанный в угол. Едкий запах не давал продохнуть.

— Елда! — выругался Уберик. — Что за дерьмо конячье?!

Темп сбит. Преимущество потеряно. Внутри что-то заскреблось — всей кожей он чувствовал, что проигрывает эту гонку. Снять штаны — для него, конечно, позорно. Но сам факт поражения его расстроил бы куда больше.

Не раздумывая, Уберик выхватил нож из-за пояса и полоснул снизу вверх по растянувшимся простыням. Ткань с треском расползлась. И он вывалился наружу, жадно глотая воздух. Едкость краски чувствовалась даже на языке. И с каждым вдохом горькое послевкусие обжигало его лёгкие.

Уберик глянул вниз и увидел Кирса: тот нырнул в арку, ведущую к площади. Засранец хорошо знал все переулки своего города. Тогда Уберик, не мешкая, разбежался и что есть дури прыгнул через широкий проулок.

Земля ушла из-под ног, на миг он повис в воздухе, а затем врезался грудью в край бревенчатой крыши. Пальцы заскребли по дереву, нога нашла выступ. Подтянувшись, он перевалился наверх. Из-под ног полетели куски трухлявого тёса. Он жадно хватал воздух ртом, но тот не проходил в лёгкие.

Переулок, по которому бежал Кирс, Уберик срезал, пробежав наискось по крыше. Но у самого края он остановился.

— Едрён дракон! — вскрикнул юноша. — Однако высоковато!

Боковым зрением он обнаружил Кирса. Тот уже выбегал из переулка. Площадь была близко. Статуя Миродина возвышалась над толпой, пронзая дымку тумана своим копьем. А Уберик всё не решался прыгнуть.

И тут он вспомнил свой трюк, который проделывал на малой площади. Он вгляделся в толпу и прицелился на высоченного и самого крепкого на вид дарийца с клановыми татуировками на его лысине. И без лишних раздумий сиганул на него со спины. Громила как будто и не почувствовал его веса, но тут же всполошился:

— БЗДНА ДРАКОНЬЯ! — воскликнул бритоголовый от испуга. Уберик тут же перескочил с него на другого верзилу, а затем перепрыгнул на балкон дома.

— АХ, ТЫ Ж МЕРЗЬ КАКАЯ! — выкрикнул здоровяк, — ВЫКИДЫШ ДРОЧЕНЫЙ!

Уберик двинулся в обход перелетая с одного балкона на другой. Он решил обогнуть толпу, чтобы не лезть в самую гущу, ведь с обратной стороны было свободнее. Добежав до последнего балкона, с лету он спрыгнул вниз, в надежде на то, что не приземлится на чью-то голову, и ему снова не придётся удирать.

Колено хрустнуло, и Уберик взвыл от боли. «Вывих, ушиб, перелом?». Ясно было только то, что времени у него в обрез. Уберик поковылял вперед, к монументу.

Со всех сторон то и дело устраивались драки и показывались различные трюки. Каждый Насталь дарийцы доказывают, что они достойны нового камня для своего знака. Не то, чтобы к этому серьезно относились, скорее как к забаве, но по камням на руке можно было понять, чего ожидать от этого человека.

Обычно Уберик с любопытством посмотрел бы на такое представление. Но сейчас не до этого. Озираясь по сторонам, он никак не мог найти Кирса, хотя казалось, тот уже должен быть где-то здесь. Он почти уже дошел до изваяния Миродина, и даже почти коснулся его рукой.

— Ну, что, Олень, готовь штаны. — выходя из-за статуи, издеваясь произнёс тепличник.

Уберик съежился и плотно сжал губы. Кирс снова его обыграл. Но признавать поражения он не мог, хотя скорее не умел. Зато умел выкручиваться из любой ситуации.

— Предпочту снять их с тебя! — схитрил Уберик, — Если ты, конечно, не против? — Хромая он сел на каменную кладку площади.

— Э, так не пойдёт! Иль ты что, думал перехитрить меня? — завозмущался Кирс.

— Ха! Уже перехитрил, бестолочь! Вот, смотри: уговор был на штаны, верно? — хмыкнул заборчанин, морщась от боли в колене. Он не собирался показывать слабость перед этой спесивой ухмылкой.

— Верно! — недоумевал тепличник, смотря на то, как Уберик осматривает свою ногу.

— А я говорил, на чьи штаны уговор?

— Нет! Да оно же и псу понятно! Не води меня за нос, заборчанин! — не унимался Кирс.

— Фух! Вывих всё-таки! — заключил калека. — Уговор – есть уговор! Так уж и быть, я спущу с кого-нибудь штаны!

Уберик стиснул зубы, обхватил колено ладонями и резко дёрнул. Раздался короткий хруст, перед глазами вспыхнули искры. — Уфшс! — выдохнул он, откидываясь назад. Всё-таки сноровка, которую он приобрёл в своих лесных вылазках, оказалась более полезной, чем можно было представить.

— Ладно! Всё равно ты мне продул! — подытожил Кирс.

— Да если бы не твоя эта выходка, я бы тебя сделал! — кривляясь и жестикулируя руками протестовал Уберик.

— Выходка? Это ты о чём? — сел напротив темноволосый парнишка.

— Бздеец! Да как какая?! Ты за каким таким едрён корнем в том квартале оказался? — вскинулся Уберик.

— Нууу.... Дак это... Я просто... Там... Ну это... Гулял я там! — переминаясь ответил Кирс.

— Гулял?! В самом бедном квартале? Ага, как же! Зачем ты меня выжидал? — наседал заборчанин.

— Да ничего я не выжидал! Гулял я! А почему в бедном квартале? Да потому что в богатых кварталах разве можно вообще хоть как-либо повеселиться?

— Это уж точно! У вас там даже крысы вешаются от скуки! — согласился Уберик, несмотря на то, что он ни на грамм не поверил Кирсу. Он уже пришел в чувство, и колено хоть и ныло, но боль была вполне терпимой. Уберик встал на ноги, следом за ним вскочил и Кирс.

— Ты, мне лучше, вот что скажи тепличник! Какого лешего я у ворот делегацию программатосов видел, которые в город заходили?

— Программатосы? Да ну, брешешь?! В канун то Насталя?! — изумился парнишка.

— Ну да, ну да! Мне наверное померещилось! Дюжина крикунов, два десятка сигниферов и целый взвод стигматов! — чуть ли не подпрыгивая махал он руками, совсем уже позабыв о боли в колене.

Кирс напрягся и замолчал. Он суетливо зашагал из стороны в сторону и тер пальцами лоб, как бы пытаясь что-то вспомнить.

— Вспомнил! — выкрикнул тепличник, — Мой отец! — запинался от восторга парнишка.

— Что вспомнил? Причем тут твой отец?! — Уберик уставился на Кирса, как на полного идиота.

— Я как-то услышал разговор моего отца. Думаю пояснять на надо, что он у меня военачальник при ярле Сердвиге и вхож в его чертоги. Так вот он разговаривал с кем-то, я так и не понял с кем. И что-то говорил про войну кланов с программатосами, – ну эта, которая пять круготалей назад была. Говорил, что огненный дождь не боги послали. Не подумай, я не богохульствую! Говорю, что слышал! А слышал я то, что огненный дождь — это оружие Программата!

Кирс явно волновался, и Уберик вдруг понял, что тот не выдумывает.

— Что за вздор?! — перебил его Уберик. — Хочешь сказать, что сразу после победы в войне, мы таки её проиграли? И это теперь к нам с заядлой частотой наведываются послы, якобы за металлами всякими, в обмен на оружие?

— Эээм... Ну такого я не предполагал, конечно... — задумался Кирс. — Но теперь всё сходится! Не знаю рассказывала ли вам ваша бабка о той войне, но я из уроков истории помню, что в день когда, все кланы собрали войска, подготовили корабли, и уже были готовы отправиться на завоевание Примы, дабы раз и навсегда расквитаться с богоборцами. Именно в этот момент, когда войска готовы были выступать на все земли наших кланов обрушился огненный дождь.

— Да если бы у них было такое оружие — нас бы стёрли в порошок. — перебил его Уберик.

— Да нет же! Они не хотят нас уничтожить! Ты сам подумай! Легаторы к нам стали ходить сразу после огненного дождя! — пытался объяснить Кирс.

— Ну так, конечно! Мы потеряли войска, корабли, пропитание, мы потеряли тогда всё. И Программат пришел на помощь. А уже после Программат заключил со всеми ярлами сделку и подписали декларацию, – они нам оружие, мы им металлы с военных походов.

— Программатосы пришли на помощь? Ты сам то в это веришь? Да они же не живые совсем! Ты только посмотри на них!

Толпа всколыхнулась, но не от радости — от неясной тревоги. Крики вдали нарастали, как прилив. Сперва неразборчивые, они становились всё отчётливей, пока не обрушились на площадь:

— Боги – ничто! Заветы древних – ничто! Прогресс вечен! Да славится Программат! Вечная слава Прогрессу!

— Боги – ничто! Заветы древних – ничто! Прогресс вечен! Да славится Программат! Вечная слава Прогрессу!

Удары знамён и мечей о щиты сопровождали каждую заученную строку, и от этого ровного громоподобного ритма, по спине Уберика прокатилась холодная дрожь.

Делегация двигалась сквозь толпу, как меч рассекает плоть. Никто не отдавал приказов, но движения были безупречны, словно их вёл единый разум. Из центра колонны вышел легатор, облаченный в черные латы с золотыми узорами. О том, что это именно посол свидетельствовала его меховая красная мантия, подметавшая площадь. На голове его черный шлем с черным гребнем по середине, а лицо закрывало чёрное забрало.

Толпа замерла. Весёлый гул угас, остался только треск факелов да чей-то приглушённый кашель. Всё внимание было обращено на легатора.

— Чего это он так вырядился — шепотом поинтересовался Уберик у стоявшего рядом Кирса? — Разве послы не ходят в вычурных пурпурных тряпках? Разве они носят латы, да еще и с таким шлемом?

Кирс стоял чуть ли не с открытым ртом. Доспехи и шлем легатора были настолько отполированы и так искусно сделаны, что произвели на него глубокое впечатление.

— Хотел бы я знать, что они вообще сюда припёрлись! — вполголоса ответил тепличник.

— Убирайтесь отсюда! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Даа! Проваливайте! — поддакивал ещё один голос, в паре шагов от Уберика.

Легатор медленно повернул голову на голос. Должно быть заметил зачинщика. Лёгкий лязг лат прокатился по затихшей толпе, словно треск льда под ногой. Толпа отшатнулась будто от внезапного порыва ветра. Забрало в форме драконьей пасти блеснуло в свете факелов, а затем дрогнуло и само по себе поползло вверх, обнажая лицо.

Уберик замер. Молодое смуглое лицо, гладкое, точно вырезанное из тёмного дерева, не выражало ничего. Плотно сжатые губы натянулись и искривились в подобие улыбки. В тёмных глазах — ни злости, ни любопытства, лишь холодная уверенность того, кто не сомневается в своём праве находиться здесь.

— Чего это он на меня уставился? — одними губами спросил Уберик, не отрывая взгляда от легатора. — Не нравится мне это...

Легатор подошёл к знаменосцу. Тот, не глядя, вынул из поясного футляра предмет, завёрнутый в красную ткань. Легатор сдёрнул ткань, и в свете факелов блеснул тёмный металл, отполированный до зеркального сияния.

Это было похоже на крайне короткий скипетр с изогнутой рукоятью, обмотанной красной кожей. Верхняя часть была выкована в виде вытянутой драконьей морды с раскрытой пастью, из которой выглядывала черная металлическая трубка. Вдоль морды тянулись бронзовые накладки, напоминавшие чешую. По бокам, от рукояти к пасти, змеились две тонкие трубки, вплавленные в металл, и из щелей между ними сочился белёсый пар. Вместо глаз у дракона сидели два крошечных рубина.

Уберик не понял, что это. Ни меч, ни топор, ни копьё. То ли оружие, то ли безделица. Легатор с лёгкостью держал эту штуку одной рукой. Он поднял её и направил драконью пасть прямо на Уберика. Большой палец лёг на рычажок с насечкой.

Раздался резкий механический лязг, будто взвели тугую пружину. Вспышка ослепила. Грохот кузнечным молотом ударил по ушам. Из драконьей пасти вырвался клуб чёрного дыма, пахнущий серой и горелым железом.

Толпа вздрогнула. Сзади на Уберика навалилось что-то тяжёлое, горячее. Он обернулся — и увидел: человек, стоявший за ним, рухнул на колени, а затем завалился лицом вниз. Голова его была расколота, как перезрелая тыква, всё содержимое вывалилось на камни. На щёку Уберика брызнуло тёплым.

Поднялась суматоха. Женщины завизжали, дети зашлись плачем. Часть мужчин рванулась прочь, сбивая соседей. Но большинство стояли не шелохнувшись, и лица их были страшнее криков — каменные, бледные от ярости.

— Бежим! — прошипел Кирс, судорожно вцепившись в рукав Уберика — Это оружие! Оружие Программата!

Но Уберик стоял как могильный камень, вкопанный в землю. Он смотрел на легатора, тот не спеша опустил оружие. Из драконьей пасти ещё вился дымок. Кирс не смог оттащить Уберика, и потому встал рядом, за его спиной. Всё же его любопытство было сильнее его страха.

— Это оружие, — начал легатор. Голос его звучал как басовая струна, дребезжащая от плохого натяжения. Он надменно хмыкнул, явно довольный собой. — Но вы, должно быть, уже поняли.

Легатор поднял Гауст над головой, поворачиваясь так, чтобы все видели его. Толпа невольно отшатнулась ещё на шаг.

— Супримус Кондитор Программата, избранник Прогресса, защитник Парадигмы, Анрин Сен-Сигизмонд Гаус IV назначил ему имя — Гауст-4. Для вас — просто Гауст.

Кто-то в толпе судорожно всхлипнул. Кирс и Уберик переглянулись — обоим разом вспомнился их недавний разговор.

Легатор прошёлся из стороны в сторону, покачивая Гауст на уровне пояса. Пар из трубок сочился и таял в холодном воздухе.

— Гауст — оружие дальнего поражения. Как устроена эта вещица, объяснять не стану. Таким, как вы, набожным, следующим пути деградации, этого и не понять.

Уберик скрипнул зубами. «Спесивый мерзь», — подумал он, но вслух ничего не сказал.

Легатор остановился, уперев взгляд в толпу, и продолжал:

— Важнее то, что вы увидели собственными глазами. Гауст смертоносен. Супримус Кондитор Программата лично поручил мне доставить вам несколько партий гаустов для следующего военного похода. Стигматы обучат вас ими пользоваться.

Толпа зароптала. Уберик заметил, как несколько мужчин переглянулись, а старик рядом прошептал: «Бздна драконья, мерзь поганая…»

Легатор поднял руку с Гаустом, покачивая им из стороны в сторону, призывая к тишине.

— Взамен вы будете отдавать нам часть награбленного. Где вы будете доставать драгоценные металлы, Программат не заботит.

Кто-то сзади выкрикнул:

— А если не согласимся?

Легатор едва натянул губы, как бы усмехнувшись, но даже не посмотрел в ту сторону.

— Я, Валадор Дракус II, Супримус Принцепс и Верховный Консул Программата, сегодня стою перед вами как легатор. Я отметил вашу храбрость, силу и — не побоюсь этого слова — немыслимую стойкость в боях. И признал их полезными для планов Программата.

Он обвёл толпу холодным взглядом.

— Ярл Сердвиг и Ярл Гивдаль уже подписали новую декларацию. Полагаю, позже они введут вас в курс дела.

Уберик почувствовал, как внутри всё переворачивается. «Ярлы должно быть сказочно богаты после такой сделки», — промелькнуло у него в голове.

А легатор продолжал, теперь с едва заметной усмешкой:

— Анрин Сен-Сигизмонд Гаус IV желает вести с вами длительное взаимовыгодное сотрудничество. И в качестве дара предлагает руку своей дочери тому, кто приглянется ей из вашего народа.

Толпа загудела громче. Послышался удивлённый смешок, но тут же оборвался. Легатор сделал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. «Да ну! Свадьба с принцессой Программата?! Это какие-то бредни!» — морщился Уберик при одной лишь мысли.

— Послы с этой вестью уже отправлены во все ваши кланы. Позже принцесса выдвинет список требований для будущего жениха.

Он снова хмыкнул, на этот раз тише.

— И да. Должен высказать вам слова извинения за вторжение на ваш языческий праздник, а также за вынужденную демонстрацию и сопутствующую с ней жертву. Родственникам погибшего я лично поручу выплатить все компенсации за утрату кормильца семьи.

Легатор умолк. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают факелы и как где-то на краю площади плачет ребёнок.

Глава 3: Гивдаль

Уберик стоял, не в силах пошевелиться. «Что это сейчас было?» — билось в голове. Всё происходящее казалось бредом пьяного скальда.

Кирс позади него не произнёс ни звука. Только дышал тяжело, как после бега. Уберик почти слышал, как в его голове крутится один и тот же вопрос. А потом Кирс едва слышно пробормотал:

— Интересно, а принцесса-то хоть красивая?

Уберик не ответил. У него самого в голове был полный кавардак.

Легатор поднял руку, и тотчас стигматы ударили мечами в щиты. Грохот прокатился по площади, заставив людей расступиться. Сигниферы вскинули знамёна, кардиналы накинули капюшоны, и над толпой снова разнеслось:

— Слава Прогрессу! Слава Программату! Слава Верховному Кондитору!— ТЫД-ТЫД!

Делегация развернулась и двинулась прочь, в сторону главных ворот. Их лозунги ещё долго висели в воздухе, как дым от Гауста.

Люди вокруг ещё несколько минут возбуждённо гудели, кляли Программат, сплёвывали на камни, грозили вслед, но постепенно шум стал стихать. А потом, будто ничего и не случилось, на площади снова заиграли свирели, загремели барабаны, и праздник покатился дальше. Только взгляды у многих были уже не те — недовольные, колючие, задумчивые.

К Уберику подскочила женщина — пьяная, растрёпанная, с накрашенными алыми губами. От неё разило элем и дешёвым маслом.

— Ох, какой лапочка! — пропела она, хватаясь за его плечи. — Пойдём, милок, мамочка покажет тебе откуда дети берутся.

Уберик ещё раз посмотрел на лужу крови, которую еще не вытерли, – перед глазами мельтешила всё та же картина выпотрошенной тыквы, которую он усиленно старался представлять вместо человеческого черепа. Затем глянул на шлюху. Он ещё раз прослушал в голове фразу этой женщины и к горлу подступил ком, который он тут же извергнул на пышную, выдвинутую на показ, грудь.

— Бздец-елдец! Это ещё что такое!? — возмутилась женщина. Она тут же заверещала и затрясла руками, колотя Уберика по плечу, — Мне как по-твоему дальше работать!? — истерила старая блудница. Уберик молча отскочил в сторону, сплюнул на камни и вытер рот рукавом.

— Фу, мерзь какая! — сказал кто-то из толпы, прикрывая лицо.

Уберик выдохнул и огляделся. Кирс исчез. Словно растворился в толпе. С одной стороны, может, оно и к лучшему, а с другой — ему вдруг захотелось обсудить всё, что случилось. По-настоящему, без подколок. В конце концов, они вдвоём видели это безумие.

Дневные сумерки сгустились в чёрную пелену, пробиваемую лишь светом факелов да восходящей луной. Заря на горизонте погасла. Город теперь жил отсветами огня и гулом сотен голосов.

Уберик хромал, опираясь на посох, и продвигался ближе к центру, сам не зная, ищет ли он Кирса или просто хочет занять место попригляднее перед церемонией.

Внезапно толпа зашевелилась, люди начали расступаться, освобождая широкий проход. Гомон стихал. Над городом поплыл низкий, протяжный звук рога.

На площадь выскользнула фигура в одежде до того пёстрой, что у Уберика на мгновение зарябило в глазах.

— Глянь-ка! — ткнул его локтем кто-то из толпы. — Никак, сам Дони явился!

— Какой ещё Дони? — буркнул Уберик, но ответ ему уже не был нужен.

Дариец был высок, сухощав, но не тощ — плечи широкие, талия узкая, как у плясуна, привыкшего изгибаться всем телом. Разноцветные лоскуты его наряда мелькали в свете факелов, но сидели на нём ловко, будто он в них родился.

Из дверей трактира «Байки и сплетни» высунулся краснолицый мужик с кружкой в руке:— Дони! А покажи, как Аскор на олене прыгал!

Скоморох, не глядя на кричавшего, взмахнул рукой, и монета, что была у него в пальцах, исчезла. Люди ахнули.

Уберик нахмурился. Он не любил фокусников: уж больно их трюки походили на то, как воры чистят кошельки.

Скоморох не шёл — он скользил, как тень по неровной стене: то возникал слева, то вдруг оказывался у самых факелов, то запрыгивал на бочку из-за угла.

— Да как он это делает?! — воскликнула женщина рядом, лоснясь о своего муженька.

— Да пёс его знает! — отозвался муж, — Но тут главное не зевать, а то без кошелька останешься!

Уберик плотно прижал к бедру сумку.

Толпа не успевала поворачивать головы. Улыбка у скомороха была женственная, с изящно изогнутыми губами. Тяжелые веки сами собой опускались ему на глаза, — будто он только что проснулся или до сих пор не просыхал после вчерашнего. Глаза сверкали азартом и смотрели так, словно он знал о каждом из зрителей что-то постыдное.

В пальцах у него дымилась травяная скрутка, и он время от времени неспешно подносил её к губам, выпуская дым струйкой, которая вилась в свете факелов и таяла, как утренний туман.

— А ну дыхни на меня! — заорал какой-то пьянчуга. — Говорят, твой дым волошбу творит!

Скоморох выпустил клуб дыма прямо ему в лицо. Пьянчуга закашлялся, но остался доволен:

— Едрёна-корень, вот же срень какая! Аж на слезу прошибло!

Люди вокруг засмеялись. Уберик съежился, но не сдержал лёгкой улыбки.

Двигался скоморох при этом расслабленно, почти лениво, но люди вокруг всё равно не успевали уследить за его руками. Он подбрасывал в воздух то монету, то камешек, то горящий уголёк, и всякий раз ловил их, не глядя, одними пальцами, заранее зная, куда опустится каждая вещь — с точностью до волоска. Толпа ахала.

— Ставлю медяк, что уронит! — выкрикнул мохнатый громила, разукрашенный татуировками, но скоморох тут же поймал горящий уголёк и, не обжигаясь, затушил его о ладонь.

— Медяк мой! — рассмеялся кто-то сзади.

Ловкач прогнулся назад и коснулся затылком пят, а затем упёрся ладонями в землю и, изогнувшись дугой, завис в позе идеально ровного кольца, а затем покатился по площади, словно сам стал ободом тележного колеса. Тело его двигалось плавно, без единого рывка.

— Вот это да! — выдохнул кто-то.

Скоморох уже снова стоял перед ними, небрежно стряхивая пыль с рукава. Толпа взревела, захлопала, кто-то даже швырнул в воздух шапку. Из трактира «Байки и сплетни» грянула плясовая, толпа тут же подхватила и распространила песнь на всю площадь. Несколько пар пустились в пляс. Вокруг алтаря образовалось три хоровода, которые двигались в противоположные стороны.

Уберик, не переставая хлопать, оглядывался по сторонам — Кирс как сквозь землю провалился. Взгляд его наткнулся на своих: заборчане стояли кучкой у хоровода, гоготали, хлопали друг друга по плечам. Уберик мог бы подойти, но не стал — не до них сейчас.

Он уже начал злиться, когда заметил знакомый плащ. Кирс стоял в стороне, у самого края площади, скрестив руки, и ухмылялся, глядя на скомороха. Тепличные держались неподалёку, но сам он стоял чуть поодаль, будто и с ними, и сам по себе.

Уберик, не раздумывая, начал проталкиваться к нему, не сводя глаз с помоста.

Когда песня была спета, скоморох медленно выпрямился, снова затянулся, выпустил дым через ноздри и, ни на миг не переставая улыбаться, заговорил:

— Сибириты, – дарийцы севера! Вы долго этого ждали!

— Даа! — взревела толпа, выказывая свой восторг аплодисментами.

Уберик наконец пробрался к Кирсу и встал рядом, тяжело дыша. Кирс покосился на него и едва заметно усмехнулся.

— А почему гордый Олень без своих оленят? — бросил он вполголоса, но Уберик лишь отмахнулся, глядя на скомороха.

— И я с гордостью объявляю, что вам... — скоморох сделал многозначительную паузу, — Придётся подожда-а-ать ее-щё!

Лишь сам себе аплодируя он сделал грустную гримасу и люди внезапно расхохотались.

— Шучу! — продолжал он. — Шутить я умею, а вот объявлять выход ярлов на таком восхитительном празднике я еще не научился! Ну а теперь, встречайте ЯААААРРРЛ СЕЕЕЕРДВИИИГ!

Толпа взорвалась и захлопала:— СЕРДВИГ! СЕРДВИГ! — кричала толпа.

На возвышение из тёмного дерева, обитое бронзовыми пластинами и устланное медвежьими шкурами, поднялся он. Грузный, широкоплечий, с рыжей бородой, заплетённой в косы, в тяжёлой волчьей шубе. За спиной — две секиры. На знаке ярла — двенадцать камней. Уберик зацепился взглядом за браслет. О таком знаке он пока мог только мечтать.

Уберик толкнул Кирса локтем, привлекая внимание.

— Гляди, — прошептал он. — Двенадцать камней у Сердвига. Вот это знак.

Кирс лишь хмыкнул, но взгляд его тоже прилип к браслету ярла.

— Надеюсь вы также громко встретите и его, — артистично заливал скоморох, — А ВОТ И ОН – ЯААААРРРЛ ГИИИИИВДАААААЛЬ!

Вновь затрубил бараний рог.

Следом за Сердвигом вышел его брат. Он был моложе, поджарый, светлые волосы были собраны в хвост, виски выбриты, а на них были клановые татуировки. У Гивдаля был проницательный и цепкий взгляд. На поясе в ножнах висел его меч — Строгий Казнитель. В народе его просто называли Строгий или же Казнитель. На руке его был знак с одиннадцатью камнями.

— ГИВДАЛЬ! ГИВДАЛЬ! ГИВДАЛЬ! — не унималась толпа.

Второго ярла толпа встретила намного оживленнее.

Оба они встали в центре, и тот, что постарше, поднял руку. Гул людей, музыка, барабаны — всё затихло.

— Все мы знаем, для чего мы здесь сегодня собрались, — начал ярл Сердвиг.

— Нажраться эля! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Ага! И трахать шлюх! — выкрикнул другой.

— Конечно! Ха! Ха! Ха! — заржал Сердвиг, — Но без этого любой праздник – не праздник! А сегодня у нас первый день На-а-асталя!

Толпа снова вскинулась кричать.

— А что это значит? А? — спрашивал ярл у толпы. Все отвечали наперебой и невпопад. — Это значит, что сегодня день, когда мы открываем церемонию имянаречения!

И вновь толпа взревела.

— Сегодня целый взвод юношей получат свой знак! Целый взвод станет мужиками! — продолжал он, раззадоривая публику, — Ну а пока мы ждём верховного жреца, мой братец, ярл Гивдаль хочет объявить важную новость.

— Кхм-хм, — младший ярл собирался с мыслями. Он не смотрел на толпу, а словно вглядывался куда-то поверх неё. — Сибириты! Я хотел бы вспомнить времена, когда мы враждовали с Программатом. Ту самую войну. И тот самый огненный дождь, унёсший тысячи жизней.

Он сделал паузу. Толпа затихла, только факелы трещали.

— И начать я хочу с того, что победа в той войне далась нам великим поражением.

Уберик и Кирс поймали взгляды друг друга. Кирс едва заметно кивнул, как бы говоря: «Вот сейчас начнётся».

— Я знаю, что программатосы у нас не в почёте, — продолжал Гивдаль. Он медленно прошёлся по краю возвышения, и его меч тихо качнулся у бедра. — Да, их Парадигма разрушительна. Богохульна. Тщеславна. Их идеалы — не наши идеалы. Наши боги каждый день доказывают нам свою силу. А их бог, Прогресс, сегодня показал свою.

Кто-то в толпе сплюнул. Женщина рядом часто зашептала молитву. Кирс наклонился к Уберику:

— Либо он дурак, либо держит всех за дураков.

— А может, правда так считает. Не думал об этом? — отозвался Уберик, не сводя глаз с ярла.

Кирс хмыкнул, как будто Уберик сморозил глупость.

— Всё же, — Гивдаль возвысил голос, и ропот стих, — Программат выручил нас в дни катастрофы. Они дали нам хлеб, когда мы ели кору. Дали лес и камень для новых стен. Дали более совершенное оружие, научив ковать закалённую сталь. Они обучили чертежам, по которым мы строим до сих пор.

Он остановился. Обвёл толпу цепким взглядом.

— Благодаря этому мы сегодня те, кто мы есть. Мы — Сибириты! Клан, закалённый во льдах! Вместе с другими кланами мы царствуем на всём Мидраире!

И тут толпа взорвалась. Люди ревели, топали, кидали вверх шапки. Над площадью понеслось:

— СИ-БИ-РИ-ТЫ! СИ-БИ-РИ-ТЫ! СИ-БИ-РИ-ТЫ!

Уберик не кричал. Он смотрел на Гивдаля и видел, как тот ждёт, когда волна стихнет. В глазах младшего ярла не было торжества — только холодный расчёт.

Сердвиг стоял рядом, скрестив руки на груди. Он не кричал вместе с толпой, – будто происходящее его не касалось. Челюсть его была сжата, скулы то и дело подергивались.

— Ага, как же... — проворчал Уберик.

— Всё-таки он держит нас всех за дураков, — подхватил Кирс.

Гивдаль, словно услышав их, повернул голову. Его взгляд на мгновение, как показалось Уберику, задержался на двух парнях, и по его спине пробежал холодок.

— Бог это был, или же не бог – сейчас не имеет значения! — Гивдаль обвёл толпу взглядом и, чувствуя её дыхание, спустился на площадь. Люди расступались перед ним, как перед раскалённым железом. Он шёл медленно, и меч его тихо постукивал о бедро.

— Имеет значение лишь то, что мы видели сегодня своими глазами, — сказал он, и голос его прозвучал негромко, но так, что услышали все. — Оружие Программата. Я не стану отрицать: сделка сомнительна. Она оскорбительна. Но пока у нас нет того, чем ответить Программату. На тинге ярлов в чертоге конунга Врона Безжалостного было решено пойти на это соглашение.

Толпа зароптала. Кто-то выкрикнул:

— Позор ярлам!

Гивдаль не обернулся на голос. Он поднял руку, и ропот стих.

— Но знайте, — продолжал он, и в голосе его зазвенела сталь, — придёт время, когда ярмо будет сброшено. Когда дарийцы воспрянут духом. Когда наши женщины родят нам сыновей, а наши воины вернутся с добычей. До тех пор мы копим мощь. Мы держимся вместе. Все кланы — как один сжатый кулак. И однажды этот кулак обрушится на консульство Программата!

Последние слова он уже не произнёс — выдохнул. Толпа взревела. Люди топали, били себя в грудь, выкрикивали имя Гивдаля. Уберик не кричал. Он смотрел на ярла и чувствовал, как внутри что-то тяжёлое ворочается. Страх? Надежда? Он сам не понимал.

Старший ярл стоял позади и отводил взгляд от брата. Челюсть его была сжата. Он смотрел куда-то в сторону, к алтарю, где уже собирались жрецы.

Сердвиг уже знал, что когда говорит его брат, толпа сначала отвечает буйно и с ропотом, но он также знал, чем всегда заканчивается речь Гивдаля.