Александр Эрот
Развратная фотомодель. Только для взрослых 18+

Я устроилась на пуфике и запустила пальцы под ткань трусиков. Съёмка разожгла во мне что-то неуправляемое — Макс смотрел сквозь объектив так, словно уже владел мной. Я терла клитор, покусывая губу, пока два пальца скользили внутрь. Я не услышала, как щёлкнул замок.

Он стоял в дверях. Смотрел — долго, без слов. Потом отложил камеру.

— Решила без меня? — голос низкий, почти ленивый. Ремень расстегнулся одним движением. — Я думал, ты хочешь ещё один сет. Более честный.

— Хочу, — прошептала я. — Очень хочу, Макс.

— Тогда на колени, — скомандовал он тем же тоном, каким говорил «прогни спину» или «посмотри в камеру». — И попроси. Правильно попроси.

Колени коснулись холодного ламината.

— Пожалуйста... снимай меня так, как считаешь нужным. Я сделаю всё. Я буду твоей моделью — послушной, грязной, шлюшкой.

Я произнесла это — и что-то во мне разомкнулось, как застёжка на корсете, которую долго не решаешься расстегнуть.

Макс не торопился. Он вообще никогда не торопился — это я поняла ещё на первой съёмке, когда он заставил меня три часа менять положение плеч, добиваясь единственного угла, в котором свет ложился так, как ему нужно. Терпение было его инструментом. Оружием.

Он подошёл ближе. Пальцами взял меня за подбородок — не грубо, но с той уверенностью, которая хуже любой грубости, потому что не оставляет места для сомнений.

— Смотри на меня.

Я смотрела.

— Ты мастурбировала в моей студии, — сказал он почти задумчиво. — На моём пуфике. Под моим светом. — Большой палец провёл по моей нижней губе. — Ты думала об этом во время съёмки?

— Да.

— С какого момента?

Я помолчала. Ламинат давил на колени.

— С того, как ты поставил меня у окна. И попросил расстегнуть верхнюю пуговицу.

Он слегка улыбнулся. Едва заметно.

— Только верхнюю?

— Только верхнюю.

— А хотела ты?

— Все.

Он убрал руку. Отошёл — я почувствовала это как потерю — и опустился в своё кресло, то самое, с которого обычно смотрел на мониторе отснятый материал. Закинул ногу на ногу. Снова взял камеру — небольшую, цифровую, не рабочую, личную.

— Тогда расстегни, — сказал он. — Медленно. И смотри только на меня.

Я стояла на коленях и расстёгивала пуговицы одну за другой, и это было как стриптиз, только честнее — потому что некуда было прятать лицо, некуда уводить взгляд. Он снимал. Тихий щелчок затвора. Ещё один.

Блузка раскрылась. Под ней — тонкое бельё, почти ничего.

— Хорошо, — произнёс он тем же тоном, каким говорил это на съёмках, когда кадр получался именно таким, каким должен был быть. Не похвала — констатация. — Теперь сними.

Я сняла.

Пауза. Он смотрел в объектив, но я чувствовала взгляд сквозь него — как будто стекло не разделяло нас, а напротив, концентрировало что-то, между нами, увеличивало.

— Ты знаешь, что тебя выдаёт? — спросил он.

— Что?

— Дыхание. — Он опустил камеру. — С первой съёмки. Ты умеешь контролировать позу, взгляд, руки. Но не дыхание.

Я не знала этого. Я вдруг почувствовала себя очень обнажённой — и бельё было здесь ни при чём.

— Встань, — сказал он.

Я встала. Ноги немного затекли от холодного пола.

Он поднялся из кресла. Снова подошёл — на этот раз вплотную, так что я чувствовала тепло его рубашки, запах — что-то тёплое, кожаное, своё.

— Повернись.

Я повернулась спиной к нему. Руки его легли на мои плечи — и медленно, очень медленно двинулись вниз по позвоночнику, следуя каждому изгибу, как будто он изучал рельеф, запоминал топографию.

— Я снимал тебя шесть раз, — сказал он мне в затылок. — Шесть сетов. И каждый раз ты давала мне ровно столько, чтобы я хотел следующего.

— Я не делала этого специально.

— Знаю. — Пальцы добрались до застёжки бюстгальтера. — Это и было самым интересным.

Щелчок — и бретели соскользнули с плеч сами. Он убрал бельё и снова положил ладони на кожу — теперь уже на голую спину, и это было совсем другим прикосновением, более прямым, без посредников.

— Наклонись, — сказал он. — Руки на стол.

Перед нами был его рабочий стол — мониторы, жёсткие диски, листы с контрольными распечатками. Я наклонилась. Оперлась ладонями. На одном из мониторов в спящем режиме светилось что-то — кадры с сегодняшней съёмки, застывшие на паузе. Я увидела себя — в том изгибе у окна, который он попросил. Увидела своё собственное лицо, в котором было написано всё то, о чём я думала, что скрываю.

Его рука скользнула под резинку трусиков.

— Ты уже начала без меня, — произнёс он, и в голосе было что-то похожее на удовольствие исследователя, который находит то, что предполагал найти.

Я не ответила. Не было слов — было только его прикосновение и тихий звук, который я не смогла удержать.

— Голос, — сказал он тихо. — Я хочу слышать.

Потом — я не могу сказать, сколько времени прошло, время в такие моменты делается вязким, густым, как экспозиция при слабом свете — он взял меня за запястья и развернул. Посмотрел на лицо долго, внимательно, как смотрят на снимок, который печатается в ванночке с проявителем.

— Ложись.

Не на стол. На широкий низкий диван у дальней стены — я никогда не думала об этом диване как о чём-то функциональном, он всегда казался просто реквизитом. Теперь я понимала, что ошибалась.

Он не снял рубашку сразу. Снял только когда устроился рядом — неторопливо, пуговица за пуговицей, и я смотрела на это как на зеркальное отражение того, что делала сама несколько минут назад. Это была его симметрия. Его ответ.

— Макс.

— Что?

— Ты всегда так работаешь?

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я видела, когда он отбраковывал неудачные кадры — без злости, без снисхождения, просто оценивающе.

— Нет, — сказал он. — Не всегда.

И этот ответ почему-то значил больше, чем если бы он сказал что-то другое.

Он был тяжёлым — не давяще, а убедительно, весомо, как аргумент, который невозможно оспорить. Я подняла руки и положила их на его плечи — не чтобы остановить, а чтобы удержаться, потому что что-то внутри меня уже качалось, как горизонт на длинной выдержке.

Он двигался медленно. С той же методичностью, с которой выставлял свет. Проверял. Смотрел на моё лицо.

— Вот так, — сказал он вполголоса, — ты выглядишь честно.

Я не знала, что это значит. Или знала — и именно поэтому закрыла глаза.

— Нет, — он коснулся моей щеки. — Смотри.

Я смотрела. В потолок, где был рассеянный студийный свет, ещё не выключенный после съёмки. В его лицо, которое было близко и сосредоточенно. В себя — в то, чем я была в этот момент, без поз и углов, без контрольных распечаток.

Когда я кончала, это было протяжно и глубоко, как будто что-то очень долго сжатое наконец получило разрешение разжаться. Я слышала собственный голос — незнакомый, очень низкий — и его дыхание рядом, изменившееся, потерявшее ту ленивую ровность, которую он так тщательно держал.

Потом — тишина. Студийная, плотная. Где-то снаружи шёл город, но здесь, в этих звук изолированных стенах, была только тишина и свет, который никто не додумался выключить.

Он встал первым. Налил воды из графина на рабочем столе. Поставил стакан рядом со мной — молча, как само собой разумеющееся.

Я лежала и смотрела, как он одевается. Снова неторопливо. Снова с той аккуратностью, которая в нём всегда была немного раздражающей, а сейчас была просто частью него — такой же, как умение работать со светом.