Обитель веры

Глава

В деревне N пропел петух, и как по команде из широкой избы спешно вышли трое. Это были староста, его помощник и дьяк. У помощника в руках — хлеб да соль, у дьяка — чётки и Псалтирь. Староста шагал налегке, подгоняя помощника. Все трое заговорщически улыбались и перемигивались. Они встали посреди дороги, восторженно глядя вдаль. К ним сами собой начали подходить люди с расспросами, но те лишь хитро щурились: «Скоро всё поймёте». Удивлённые жители оставались стоять рядом, и вскоре вся деревня до последнего человека собралась на главной улице.

Наконец издалека послышался топот и скрип колёс. Въехали четыре гружёные подводы, за ними пятая — с людьми весьма интеллигентного вида. Их было двое. Первый, постарше, высокий и сутуловатый, напоминал скорее коромысло, чем человека. Второй — толстый, румяный, с закрученными усами — походил на печёный картофель. Едва они спустились, староста впихнул им прямо в лицо хлеб-соль, а дьяк спешно перекрестил. Ничего ещё не понимавший народ весело загудел, изливая приветствия.

Тот, что походил на коромысло, кивнул и представил себя и спутника. Оба оказались инженерами от губернской комиссии по устроению паломнического тракта. Через их деревню, объявил он, вскоре проляжет большой путь на монастырь, к мощам. Староста радостно забормотал всякое, помощник принялся бормотать вслед за ним. Вся процессия во главе с инженерами и шумной толпой двинулась к пустырю у деревни. Там инженер деловито раскрыл чертёж.

Чертёжный лист лёг на стол, окружённый толкающимися людьми. На нём был храм — лёгкий, стрельчатый, с витражными окнами и тонкой колокольней, словно сошедший с небесной страницы. Толпа ахнула разом и затихла.

Дьяк помянул господа всуе, а затем чертыхнулся, бабы перекрестились и шумно заохали, мужики же, перекрестившись, начали цокать на баб, создавая ещё больше шума. Все глядели и не могли наглядеться, и каждого поражала та красота, которую обещал им чертёж. И в этом обещании было запечатано послание «жизнь непременно переменится к лучшему».

Местная вдова, до сих пор ходившая во всём чёрном, позабыв о горе, всплеснула руками и заголосила: «Господи, красота-то какая… Да неужто у нас?» Мужики загалдели громче: «Это ж не хуже, чем в городе!», «А колокольня-то, колокольня — выше тополя будет!», «Глянь, окна какие — свету-то, свету!».

Трактирщик, прищурившись, уже не на храм смотрел, а поверх толпы — на свои ворота, мысленно прикидывая, не понадобится ли расширять конюшню. Мальчишки, те и вовсе замерли, разинув рты.

Инженеры, довольные приёмом, переглянулись. Старший свернул чертёж, убрал обратно в тубус и передал старосте на хранение. Подводы разгружали всей деревней: мужики таскали доски, бабы помогали с мешками, ребятня вертелась под ногами, получая подзатыльники и гордясь своей причастностью.

Инженеры с пустыми телегами поехали обратно, сказав, что скоро приедут мастера. Когда повозки покинули деревню, народ решил не расходиться и стихийно двинулся к месту, где должен был вырасти храм, — и каждый будто видел его вживую. И каждому он представлялся входом в райскую обитель, где облака на ощупь — словно тёплые свежие мякотки белого хлеба — только и ждали их, несчастную соль земли. Чертёж поселил в деревенских такую уверенность в новой жизни, что они мигом, как-то спонтанно, вспомнили и о жизни загробной.