Кнопки «Выкл» больше не существует

Ну что, будешь?

Тишина, густая и вязкая, будто сама ночь прижимает звуки к земле. У воды только утки переговариваются — их хрипловатые кряканья звучат странно обыденно посреди этой нереальной картины. Над тёмной гладью висит лёгкий туман, цепляясь за осоку, а воздух пахнет сыростью, прелыми листьями и дымом от дешёвых сигарет.

Рябь идёт не от ветра. Круги расходятся из центра, будто кто‑то бросил камень, — но камня нет. Утки замолкают. Потом снова заливаются кряканьем, будто ничего не случилось. А из воды уже торчит рука — бледная, с синими прожилками, и в ней — полено.

А на берегу, на корточках у самой кромки воды, сидит подросток. Пальцы у него чуть дрожат, когда он подносит сигарету к губам — то ли от холода, то ли от того, что он сам до конца не верит в то, что видит. На нём старая толстовка с обтрёпанными рукавами, джинсы в пятнах глины, а взгляд — упрямый и в то же время растерянный, будто он всю жизнь ждёт чего‑то необычного, а теперь не знает, как с этим быть. Он приходит сюда не потому, что хочет кого‑то встретить. Он приходит, потому что дома ещё тише, чем здесь.

Из ряби показывается голова с волосами в тине. Затем она выползает на берег. Русалка. Только без хвоста. Ноги. Обычные, человеческие, с побелевшими от воды ступнями и содранной на коленях кожей. Только ноги, которые, кажется, уже забыли, как ходить по земле.Вода отступает, оставляя на берегу ржавчину. Ржавчина — это просто кровь, которая забыла, как течёт. Она въедается в камень, в дерево, в кожу, если долго смотреть на реку. А потом ты закрываешь глаза, и запах сырости сменяется запахом турпана и сухой гнили. Ты идёшь туда, где стены тоньше, чем кожа.

Он коротко усмехается, когда русалка выбирается на берег и неловко приваливается к коряге.

— Ну что, будешь? — подросток протягивает ей сигарету. — Тут, знаешь, без этого никак. Холодно. И вообще… тут всё какое‑то неправильное.

Она вытягивает руку — медленно, будто вода всё ещё держит её за запястье и не хочет отпускать. Пальцы касаются фильтра. Сигарета шипит тихо, как сырое полено в костре, и тонкая струйка пара поднимается от её кожи. Она не знает, как это делать. Втягивает дым не в лёгкие — их уже нет, — а куда‑то в пустоту за рёбрами. И выдыхает не дым, а запах реки: тину, ил и что‑то сладковатое, от чего у подростка щиплет в носу.

Туман чуть сгущается. Подросток затягивается и смотрит на русалку — она сидит, прижав полено к груди, и дым из её рта больше не идёт. Сигарета тлеет в её пальцах, но пепел не падает. Он зависает в воздухе, серый и невесомый, и медленно растворяется в тумане, будто река забирает обратно всё, что ей не принадлежит.

Утки замолкают на мгновение, а потом снова принимаются переговариваться, словно пытаются напомнить, что мир всё ещё идёт своим чередом, даже если на берегу происходит что‑то совершенно невозможное.

Вода отступает, оставляя на берегу ржавчину. Ржавчина — это просто кровь, которая забыла, как течёт. Она въедается в камень, в дерево, в кожу, если долго смотреть на реку. А потом ты закрываешь глаза, и запах сырости сменяется запахом турпана и сухой гнили. Ты идёшь туда, где стены тоньше, чем кожа.