Ирина Шерина
Клининговая служба 13: Чистим души, а не ковры

Пролог: Щётка, которая изменила всё

Я всегда твердила, что моя работа — это подлинное искусство. Честное слово! Взяться за въевшееся, застарелое пятно от красного вина на белоснежном персидском ковре — это вам не рутинно щёлкать кнопками в душном офисе. Это почти магия, а если смотреть правде в глаза — тонкая, почти алхимическая химия.

Опускаясь на колени перед ковром и ловко орудуя щёткой, я каждый раз словно вступаю в поединок с упрямым пятном — и победа здесь дороже любых похвал. А если бы вы видели, как стремительно бледнеет лицо клиента, когда я бережно, но уверенно вывожу масляное пятно с его любимого дивана, вы бы сразу поняли: я не просто уборщица. Нет, я — настоящий спасатель интерьеров, хранитель уюта и стиля.

К тому же я — менеджер по работе с клиентами в клининговой компании «Блеск-Пух», и, как нарочно, именно в этот вечер судьба решила испытать на прочность все мои таланты, будто нарочно подкидывая одно сложное задание за другим.

Суббота, полвосьмого вечера. Я застыла в коридоре чужой квартиры, пропитанной запахом мокрой шерсти и старой мебели, и изо всех сил стараюсь сдержать рвущийся наружу крик. Телефон, противно гудящий у самого уха, будто нарочно усиливает напряжение. На том конце провода Людмила Петровна, моя начальница, уже вторую минуту обрушивает на меня поток слов, льющихся ледяным, режущим тоном — и каждый её слог отдаётся внутри тяжёлым эхом.

— Алиса Ветрова, я решительно не понимаю, в чём загвоздка! Заказ был принят на пять часов — это чётко зафиксировали в журнале. А сейчас уже почти половина восьмого: вы опаздываете на два часа, и ситуация выходит из под контроля. Клиент беспрестанно звонит мне и с нарастающим раздражением твердит, что вы не отвечаете на звонки. Скажите, у вас вообще совесть есть, в конце концов?

Я закатываю глаза — пусть начальница этого и не видит, — и глубоко втягиваю носом воздух. В подъезде витает густой запах котлет, смешанный с какой-то едкой, кислой ноткой, будто где-то неподалёку пролили уксус. Хорошо, что я уже на месте, а не застряла в пробке где-нибудь на выезде из города: мои оправдания в таком случае звучали бы не более убедительно, чем рассказ рыбы о покорении дерева — абсурдно и совершенно неубедительно.

— Людмила Петровна, я перезвонила клиенту сразу же — произношу я, старательно сдерживая нотки раздражения и стараясь звучать как можно миролюбивее. — Он сам заверил меня, что появится только к восьми. У него внезапно… эээ… наложилась встреча с налоговой — словно сама судьба решила подстроить эту нелепую несостыковку. Я никак не виновата в том, что он назначил уборку на время, когда сам заведомо не сможет присутствовать: получается, мы оказались заложниками его нечётко спланированного дня.

— Алиса, я не желаю слышать ни про вашего клиента, ни про его внезапные задержки, — отрезает Людмила Петровна, чеканя каждое слово так, будто вбивает гвозди. — Вы работаете на репутацию компании, и она не должна страдать из-за опозданий. Если бы вы выезжали вовремя, никаких недоразумений и разборок попросту не возникало бы. Вы ведь прекрасно знаете, что к вам прикрепляют самых капризных заказчиков — именно из-за вашего… как это вы изящно формулируете? «Психологического подхода». Только подход этот должен подкрепляться дисциплиной, а не оправдывать срывы графика.

Я сглатываю колкость, готовую сорваться с языка. Да, я хороша в этом. Я умею убеждать клиентов, что пыль на антресолях — это не признак запустения, а «исторический налёт». Я умею улыбаться так, что даже самые въедливые бабульки смягчаются и доплачивают за «особую тщательность». Но почему моя начальница видит в этом только повод для того, чтобы нагрузить меня самыми нервными заказами?

Но отчего же моя начальница видит в этом не талант, а лишь удобный повод, чтобы без раздумий нагружать меня самыми нервными, изматывающими заказами — словно мой дар располагать к себе людей создан специально для того, чтобы разгребать чужие конфликты?

— Людмила Петровна, я уже здесь. Всё сделаю в лучшем виде. Клиент останется доволен, я обещаю, — говорю я с той самой «психологической» интонацией, которая на клиентах действует безотказно, но на начальницу — как на асфальт вода.

— Людмила Петровна, я уже на месте, — произношу я, старательно выстраивая интонацию в том самом «психологическом» ключе, который на клиентах срабатывает безотказно, словно тёплый, убедительный шёпот, развеивающий любые сомнения. — Всё сделаю в лучшем виде, каждую деталь проработаю. Клиент останется доволен — я вам это твёрдо обещаю.

Но на начальницу эта интонация действует не лучше, чем капля воды на раскалённый асфальт: стекает, не оставляя следа, и тут же испаряется, не меняя ни на градус её строгого настроя.

— Смотрите у меня, — бурчит она и сбрасывает вызов.

Я шумно выдыхаю, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз напряжения, и наконец поворачиваюсь к двери. Квартира 47. Перед глазами — обычная деревянная дверь, её краска давно облупилась, местами обнажив потемневшую от времени древесину.

«Ну, Мирон Ильич, посмотрим, что у вас за бардак», — мысленно вздыхаю я, на мгновение задерживая дыхание, будто готовясь нырнуть в водоворот хаоса, и решительно поворачиваю ключ в замке.

Замок щёлкает с противным, режущим слух скрипом — будто протестует против вторжения, — и я осторожно переступаю порог, невольно задерживая дыхание. В нос тут же ударяет густой, многослойный запах: то ли застарелой плесени, то ли прогорклого старого табака, то ли какой-то пряной травы, которую я и пытаться не стану опознавать — да и не хочется.

В прихожей царит плотная темнота, лишь тусклый, едва пробивающийся свет неровной полосой ложится из-за приоткрытой двери в гостиную, будто не решаясь рассеять мрак. Я на ощупь шарю по стене в поисках выключателя — бесполезно, он не отзывается ни щелчком, ни вспышкой.

«Прекрасно», — цежу я сквозь зубы, мысленно закатывая глаза, и тут же включаю фонарик на телефоне.

Луч фонарика выхватывает из мрака картину, от которой у меня на секунду перехватывает дыхание — словно мир вдруг сместился, и я шагнула не в квартиру, а в эпицентр вселенского хаоса. Это не просто «бардак»: такой буйный, необузданный беспорядок позавидовал бы любой абстракционист — тут сама энтропия будто решила заявить о себе во всей красе.

В гостиной на полу громоздятся настоящие горы пожелтевших газет, между ними хаотично разбросаны носки, будто кто-то в спешке пытался их надеть и тут же сбросил. Тут же валяются пустые банки из-под тушёнки, а рядом — чашки с многодневной плёнкой на поверхности: от одного взгляда на них по коже пробегает неприятный холодок.

Пыль лежит плотным, почти осязаемым слоем — таким, что по нему впору изучать геологические эпохи: тут можно было бы вести раскопки и находить следы минувших сезонов, если не лет. На стенах проступают странные пятна — неровные, расплывчатые, похожие на засохшие брызги кофе, но с каким-то тревожным зеленоватым отливом, будто в них проступила сама запущенность, обретшая цвет.

Я медленно вожу лучом фонарика, и с каждым новым сантиметром, вырванным из темноты, хаос кажется всё более монументальным — словно квартира превратилась в арт-объект, который никто не собирался выставлять, но который теперь невозможно игнорировать.

Я на мгновение прикрываю веки, будто пытаясь отсечь этот хаос хотя бы на пару секунд, и делаю глубокий, размеренный вдох — так, словно собираюсь нырнуть в ледяную воду.

«Алиса, ты профессионал, — шепчу себе едва слышно, будто заклинание, способное вернуть твёрдость рукам и ясность мыслям. — Ты видела и не такое. Вспомни тот случай с квартирой кошатницы — там вообще пришлось надевать респиратор и чувствовать себя астронавтом в чужом, враждебном мире. По сравнению с тем этот беспорядок — просто цветочки, безобидные и почти милые».

С этими словами я снова распахиваю глаза, опускаю телефон, и узкий луч фонарика вновь упирается в груду газет — теперь уже не как в приговор, а как в вызов. Где-то внутри щёлкает привычный переключатель: паника отступает, уступая место рабочей собранности. Пора браться за дело.

Но что-то в этой квартире настораживает, царапает сознание, не давая целиком переключиться на уборку. Слишком уж много здесь странных, будто вырванных из другого мира предметов. На полках теснятся стеклянные колбы с мутноватым содержимым, пучки сушёных корешков, скрюченных, словно застывших в безмолвном крике, и баночки с подозрительными жидкостями — одни тёмно-бурые, другие изумрудно-зелёные, третьи и вовсе бесцветные, но от этого не менее тревожные.

В углу притулился скелет — не человеческий, нет, скорее похожий на собачий, только с тремя вытянутыми головами, будто кто-то в шутку или в отчаянии решил умножить реальность. Я замираю на секунду, вглядываясь в эту нелепую конструкцию, а потом мысленно пожимаю плечами: наверняка муляж, дешёвый реквизит или чей-то неудачный дизайнерский ход. В конце концов, люди собирают всякую ерунду — кто-то монеты, кто-то крышки от бутылок, кто-то чучела бабочек.

«Да ладно, — бормочу себе под нос, стараясь вернуть голосу будничную интонацию. — Я и сама коллекционирую магниты из городов, где никогда не была. У меня их уже штук двадцать, и ни в одном из этих мест я даже проездом не бывала. Так что кто я такая, чтобы судить чужие увлечения?»

Я делаю ещё пару шагов и оказываюсь в комнате, которая, судя по раскладушке, сбившейся в комок простыне и горе одежды, сваленной прямо на полу, служит спальней. Воздух здесь чуть плотнее, будто впитал в себя запах старого дерева и пыли, осевшей на всём подряд.

На тумбочке теснится целая коллекция щёток — будто кто-то специально собирал их, чтобы выставить напоказ. Тут и деревянные, с потемневшими от времени ручками, и с жёсткими металлическими щетинками, похожими на взъерошенную стальную щетину. Есть щётки с резными узорами, с изображениями драконов, будто готовых сорваться с поверхности и взмыть в воздух, и с выцарапанными рунами — странными, ни на что не похожими знаками, от которых по спине пробегает лёгкий холодок.

Я невольно задерживаю взгляд на этой пестрой коллекции и тихо хмыкаю: старый дедушка явно был одержим щётками. Или коллекционировал их, бережно складывая одну к другой, словно в них заключалась какая-то особая ценность. Или торговал — может, возил на ярмарки, расхваливая каждую как чудо-помощницу. А может, это было просто странное хобби, которому он отдавался всей душой, не думая, что кому-то его страсть покажется нелепой.

Я подхожу ближе к тумбочке, почти невольно притягиваемая этой странной вещью, и замечаю одну щётку, которая решительно выделяется среди остальных — будто не из этой коллекции вовсе, а из какой-то другой, куда более загадочной истории.

Она массивная, тяжёлая даже на вид, рукоять плотно обмотана позолоченной проволокой, витой и местами потускневшей, но всё ещё хранящей отблеск былой роскоши. А на конце, словно застывшая капля крови, поблескивает крупный рубин — не натуральный, конечно, это я понимаю с первого взгляда: слишком уж идеально огранён. И всё же он выглядит поразительно похожим на настоящий — так, что рука сама тянется проверить, не тёплый ли камень.

Что особенно настораживает — щётка не пыльная, в отличие от своих соседок. Её поверхность чуть матовая, но чистая, будто её только что аккуратно протёрли или даже использовали совсем недавно. От этой детали по коже пробегает лёгкий холодок: среди всего этого захламлённого, заброшенного мира она выглядит почти живой, будто у неё есть своё особое предназначение.

«Зачем пожилому человеку щётка с рубином?» — мысленно кручу я эту нелепую фразу, пытаясь найти в ней хоть каплю здравого смысла. Может, это просто сувенир, привезённый из далёкой поездки, память о каком-то важном дне. Или часть какого-то странного ритуала, о котором мне лучше не знать. А может, Мирон Ильич вообще не имеет к ней отношения — и эта щётка осталась от кого-то другого, кого здесь давно нет.

Я беру щётку в руки и на секунду замираю, взвешивая её в ладони. Тяжёлая — гораздо тяжелее, чем кажется на первый взгляд, будто внутри прячется не дерево и проволока, а какой-то скрытый груз, придающий ей весомость, почти значимость. И тёплая — не просто комнатной температуры, а именно тёплая, словно её только что держали в руках, согревая собственным теплом. По коже пробегает неприятный холодок: в этой захламлённой, остывшей квартире такая деталь выглядит почти неестественно.

Я медленно верчу щётку, разглядывая её со всех сторон, и вдруг замечаю на рукояти небольшую гравировку — тонкую, но чёткую, будто выцарапанную острым инструментом. «Numero 13» — латинские буквы ложатся в сознании тяжёлым знаком, а рядом — странный значок: спираль, пронзённая молнией. Узор простой, но от него почему-то становится не по себе — будто в этих линиях спрятан какой-то чужой, непонятный смысл.

«Ну и что же ты такое, красавица?» — говорю я ей почти шёпотом, и в этот момент телефон снова начинает вибрировать.

Я вздрагиваю от неожиданности, едва не выпустив из рук щётку. На экране телефона вспыхивает имя «Влад» — мой бывший, тот самый, с которым, полгода назад, оборвалась наша история, и который всё это время словно растворился в воздухе, не подавая ни малейших признаков жизни. И вот теперь, изволив объявиться, он решает позвонить в субботний вечер — в тот самый миг, когда я, погрязнув в рутине, стою посреди захламлённой квартиры, сжимая в пальцах рубиновую щётку.

Я не беру трубку — замираю, будто прикованная взглядом к экрану, и смотрю на него, словно заворожённая гипнотическим светом. Семь тягучих гудков, а затем — резкий сброс. Почти мгновенно на экране всплывает сообщение: «Алиса, нам нужно поговорить. Это важно». Я ощущаю, как внутри, разгораясь жаркой волной, закипает злость. Важно? Да разве это было важно, когда он бесследно исчез на две недели прямо перед Новым годом, а после, будто отмахнувшись от всего, прислал то самое безликое «Давай останемся друзьями»? Нет уж, Влад, теперь я твоя «подруга» лишь в одном единственном смысле: могу с чистой совестью посоветовать хороший пылесос — и на этом всё.

Я резким движением засовываю телефон в карман, словно пытаясь упрятать вместе с ним и непрошеные эмоции, и твёрдо решаю, что пора взять себя в руки. Сначала — работа, потом — все эти бушующие внутри чувства. Распахнув чемоданчик с инвентарём, я машинально пробегаю взглядом по привычному набору: спреи, салфетки, порошки, тряпочки — всё как всегда, будто в этой квартире не должно быть ничего странного. Только вот сегодня руки, будто не слушаются: я отчего-то боюсь прикоснуться к местным поверхностям, словно они хранят какую-то скрытую угрозу.

В квартире витает какая-то особенно живая, почти осязаемая атмосфера — будто стены дышат в такт моим шагам. Пыль, кружась едва заметными вихрями, будто шевелится, стоит лишь глянуть на неё краем глаза. А пятна на стенах… Они явно не от пролитого кофе. Приглушённый свет выхватывает их неровные очертания — и в полумраке они слегка фосфоресцируют, словно хранят в себе отголосок какого-то чужого, чуждого света.

«Это просто обманчивое освещение, накопившаяся усталость и подступающий голод», — твержу я себе, словно пытаясь убедить собственное подсознание. С обеда во рту не было ни крошки, а часы уже подбираются к девяти — время, когда тело настойчиво напоминает о своих правах. Надо было, конечно, прихватить с собой хотя бы бутерброд — сейчас эта простая предусмотрительность казалась бы настоящим спасением.

Я принимаюсь за кухню — маленькую, до отказа забитую всякой всячиной, но, к счастью, без явных следов плесени, будто сама судьба подкинула хоть эту крупицу облегчения. Вооружившись тряпкой и моющим средством, я методично мою посуду, протираю плиту, собираю мусор в плотные мешки, действуя почти на автомате. Эта привычная рутина, словно тёплый плед, понемногу укутывает нервы, помогая выровнять дыхание и унять внутренний шум.

Стараюсь не думать ни о Владе, ни о его настойчивом сообщении, ни о том, какое выражение появится на его лице, когда он поймёт, что ответа не будет. Пусть себе воображает что угодно — хоть блокировку, хоть внезапный сбой телефона. Хотя никакой блокировки и в помине нет: я не опускаюсь до таких шагов. Нет, гордость не позволяет прятаться за чёрным списком — я просто выбираю не замечать.

Пока я старательно вытираю стол, взгляд невольно цепляется за старую фотографию в потёртой рамке, примостившуюся на стене. На снимке — мужчина с седой бородой и в круглых очках: он словно сошёл со страниц старого фильма про гениального профессора. Он стоит рядом с той самой рубиновой щёткой, которую я ещё недавно сжимала в руках, и улыбается так, будто хранит какой-то сокровенный секрет — лёгкая полуулыбка, в которой читается и хитринка, и тихая уверенность.

Снизу, у левого края, карандашом выведено: «Мирон, 1987 г., открытие Пути». «Открытие Пути»… Фраза звучит то ли как название засекреченной космической программы, то ли как заглавие эзотерического трактата, обещающего раскрыть тайны мироздания. Я пожимаю плечами, отгоняя непрошеные догадки, — не моё это дело, да и незачем выискивать смыслы там, где, скорее всего, кроется какая-нибудь бытовая история. Возвращаюсь к делу, будто этим простым движением могу стряхнуть с себя любопытство, как капли воды с мокрой тряпки.

Кухня, наконец приведена в порядок, и я, переведя дух, перехожу в гостиную — туда, где хаос разгулялся куда вольготнее. Среди вороха старых газет и россыпи пустых банок взгляд натыкается на нечто совсем не бытовое: из-под дивана выглядывает книга в потрёпанном кожаном переплёте. Наклонившись, я вытаскиваю её и замечаю, что на обложке вытиснены те же загадочные символы, что и на рубиновой щётке, — спираль, сплетающаяся с резкой линией молнии.

Не удержавшись, я раскрываю книгу на первой странице. Перед глазами — аккуратный, почти каллиграфический почерк, но язык — совершенно чужой. Он будто соткан из латинских букв и причудливых закорючек, сплетающихся в незнакомые знаки; я вглядываюсь, пытаясь уловить хоть намёк на смысл, но ни одно слово не поддаётся расшифровке.

«Мирон Ильич, вы что, маг?» — смеюсь я вполголоса, стараясь обернуть странность в шутку. «Или просто фанат фэнтези, который в серьёзном возрасте не растерял тяги к загадкам?»

Откладываю книгу в сторону, решив, что позже, на досуге, ещё раз пригляжусь к ней — если, конечно, клиент не будет против. Но взгляд снова цепляется за рубиновую щётку, по-прежнему покоящуюся на тумбочке. И тут я замечаю нечто новое: на деревянной рукояти проступил узор, которого раньше точно не было. Это не резьба и не гравировка — скорее, будто тонкие линии проступили изнутри, словно чернила или лёгкий дым медленно вырисовывали неведомый орнамент прямо на моих глазах.

Я опускаюсь на корточки, почти касаясь коленями пола, чтобы разглядеть узор на рукояти как следует, — и в тот же миг до меня доносится звук: тихий, похожий на мышиный писк, но куда более мелодичный, будто кто-то провёл пальцем по краю хрустального бокала. Он тянется из глубины комнаты, словно выплывает из самой тишины.

Оглядываюсь по сторонам — ни души. Только пыль, которая, будто пробудившись от долгого сна, начинает кружиться в воздухе, складываясь в едва заметный вихрь. Лёгкие пылинки танцуют в тусклом свете, сплетаясь и расходясь, будто повинуясь неслышной музыке. Я замираю, чувствуя, как по спине пробегает холодок, — и тут же одёргиваю себя: «Хватит. Это просто сквозняк, старая квартира и разыгравшееся воображение». Но взгляд снова ползёт к щётке, где узор на дереве будто пульсирует в такт этому странному, едва уловимому напеву.

Щётка пульсирует тёплым, почти живым жаром, будто в её сердцевине тлеет крошечный уголёк. Я протягиваю руку, повинуясь какому-то безотчётному порыву, и в тот самый миг, когда пальцы смыкаются на рукояти, мир будто на долю секунды замирает.

Рубин на конце вспыхивает тускло-красным светом — точно раскалённый уголёк, едва не теряющийся в полумраке, но при этом притягивающий взгляд, словно магнит. Я хочу отдёрнуть руку, вырваться из этого странного оцепенения, но пальцы будто приклеились к дереву — не по воле моей, а будто сама рукоять мягко, но непреклонно удерживает их.

Сердце колотится где-то у самого горла, а в голове мелькает нелепая, отчаянная мысль: «Это просто намагниченная ручка, статическое электричество, какой-нибудь дурацкий фокус…» Но ни одно объяснение не ложится на место, потому что тепло от щётки уже ползёт по ладони, поднимается выше, смешиваясь с холодом страха. И в этот миг узор на дереве, тот самый, что проявился будто из ниоткуда, на мгновение вспыхивает тонкими золотистыми линиями — словно по жилкам дерева пробежал крошечный разряд, оставив после себя лишь лёгкое мерцание и ощущение, будто я коснулась чего-то, что давным-давно ждало прикосновения.

Щётка вибрировала, монотонно гудя, и в моей голове внезапно проступил отчётливый голос — не мой, не мужской и не женский, а какой-то механический, словно доносящийся из старого навигатора:

«Поверни против часовой стрелки. Три оборота».

— Что? — я растерянно озиралась по сторонам, вглядываясь в полумрак квартиры. — Кто это сказал? Мирон Ильич, это вы?

Ответом была лишь звенящая тишина. Лишь гудение постепенно нарастало, а рубин на щётке разгорался всё ярче, будто впитывая напряжение воздуха. Я ощутила, как по руке, словно тонкая струйка ледяного тока, пробежала странная вибрация — не болезненная, но до мурашек непривычная. И, повинуясь то ли внезапному порыву любопытства, то ли незримому приказу, я, затаив дыхание, начала осторожно поворачивать щётку против часовой стрелки. Раз. Два. Три.