Алексей Ленский
Кошка для одиноких

Пролог

Чёрных кошек в этом городе достаточно, чтобы на них никто не смотрел дважды. Они сидят у теплотрасс, ночуют в арках, перебегают дорогу перед случайными фарами. Их не считают. Их не запоминают.

Но иногда — редко, необъяснимо редко — одна из них оказывается именно там и именно тогда, где нужна. Под фонарём, за минуту до звонка, который перевернёт всю ночь. На пустой остановке, где кто-то в последний момент решает выйти не на своей остановке. На чужом подоконнике, в три часа семнадцать минут, когда весь дом давно спит, а один человек — всё ещё нет.

Белое пятно на груди. Надорванное левое ухо. Приметы слишком обыкновенные, чтобы служить доказательством хоть чего-то. И всё же люди в этих семи историях узнают её — или, может быть, каждый раз кого-то другого, очень на неё похожего.

Никто из них так и не спросит прямо, зачем она приходит. Ответ, кажется, и без слов понятен: чтобы кто-то успел. До звонка. До отъезда. До того самого мгновения, после которого некоторые вещи уже не исправить — сколько бы времени ни прошло потом.

Дальше — семь очень разных людей в одном обыкновенном городе. И кошка, которая почему-то всегда знает, куда идти дальше.

Перед звонком

Глава 1. Чёрный кот со двора

Чёрного кота я видел почти каждый день. Он жил где-то во дворе — где именно, никто толком не знал. В нашем дворе кошек хватало с избытком. Несколько женщин из соседних подъездов ставили возле теплотрассы пластиковые миски с кормом. Миски потом исчезали. Через день появлялись снова, будто сами по себе.

Кто-то ругался из окна. Кто-то жаловался в управляющую компанию. Кто-то тайком оставлял коробки со старыми пледами возле люка. Обычная жизнь обычного многоквартирного дома.

Чёрный ничем особо не выделялся среди остальных. Широкая голова, сильные лапы, белая грудка, на левом ухе небольшой разрыв. Он никогда не попрошайничал. Другие кошки подходили, мяукали, тёрлись о ноги, смотрели тем самым взглядом, после которого человек сначала уверенно говорит себе: «Я никого кормить не буду», а через пять минут уже идёт домой за колбасой.

Чёрный просто сидел. Чаще всего возле старой теплотрассы. Иногда — на капоте синей «Лады», которую хозяин упорно пытался защищать картонками. Кот эти картонки методично сбрасывал. Хозяин так же методично их возвращал. Так продолжалось всю осень. Не знаю, кто в итоге победил. Наверное, всё-таки кот.

Меня зовут Сергей. Сорок пять лет. Разведён. Есть сын, уже взрослый. Если коротко — всё нормально. Работа, квартира, ипотека почти выплачена. Давление немного выше нормы, спина иногда побаливает, холодильник давно пора менять. В общем, самая обычная состоявшаяся жизнь взрослого человека, если посмотреть со стороны.

По вечерам я приходил домой, разувался, ставил чайник, смотрел новости. Потом перестал смотреть новости — нервы дороже. Перешёл на фильмы. Потом на короткие ролики в интернете. Потом просто включал что-нибудь, лишь бы в квартире звучал хоть чей-то голос, пусть и чужой, из динамика.

Я жил один уже четыре года. Сначала это даже нравилось. Очень. Никто не спрашивает из соседней комнаты:

— Ты где вообще?

Никто не просит по дороге купить молоко. Можно оставить чашку на столе на весь день. Можно спать поперёк кровати, раскинув руки. Можно зимой открыть окно нараспашку и никому ничего не объяснять. Свобода — самая настоящая, без оговорок.

Потом постепенно начинаешь замечать побочные эффекты этой свободы. Например, можешь не разговаривать вслух целый день. Совсем. В магазине касса автоматическая, работа за компьютером, еду привозит курьер. Вечером наконец произносишь первое слово за весь день:

— Спасибо.

И то — курьеру, через дверную щель.

Иногда собственный голос звучит странно, будто им давно не пользовались, как заброшенным инструментом. Но я себя одиноким не считал ни разу. У меня были друзья. Просто мы редко общались. А это, кажется, большая разница — по крайней мере, я так себе объяснял.

В тот ноябрьский вечер шёл дождь — мелкий, холодный, из тех, что не заканчиваются, а просто идут на убыль. Асфальт блестел под фонарями, в лужах плавали жёлтые листья, уже почти коричневые от сырости. Я возвращался из магазина с тяжёлым пакетом — купил куда больше, чем собирался. Хлеб, сыр, пельмени, индейку, два лимона, банку шпрот. И зачем-то дорогой кофе.

Иногда человек покупает дорогой кофе именно затем, чтобы убедить себя: жизнь всё ещё под контролем.

Чёрный сидел возле подъезда, будто поджидал именно меня. Я остановился.

— Ну что? — спросил я, сам не зная зачем.

Кот посмотрел на меня — изучающе.

— Есть будешь?

Никакой реакции. Я достал из пакета кусок индейки, положил возле бордюра. Кот подошёл, понюхал и с достоинством отошёл в сторону.

— Извини, — сказал я. — Дороже сегодня ничего не купил.

Он поднял голову и посмотрел на моё окно — пятый этаж, свет ещё не горел. Потом снова на меня, будто сверяясь. И ушёл, не оборачиваясь. Странный кот.

Поднялся домой, разложил продукты, поставил чайник, открыл пачку с кофе. Запах хороший — шоколад, орехи, немного дыма, как было честно написано на упаковке. Дыма я, если честно, не почувствовал, но кофе оказался неплохим. Сел с чашкой возле окна. Внизу, под фонарём, снова сидел Чёрный. Смотрел вверх. Прямо на моё окно, не отводя взгляда.

— Очень интересно, — пробормотал я и задёрнул штору.

Телефон зазвонил. Два часа четырнадцать минут ночи. На экране высветилось имя — Вадим.

Мы не разговаривали лет пять. Не ссорились ни разу — просто постепенно перестали. Так бывает часто: сначала общаешься каждый день, потом наваливается работа, семья, свои заботы и проблемы. Сначала созваниваетесь раз в неделю, потом раз в месяц, потом просто поздравляете друг друга с праздниками короткой открыткой. Потом один забывает поздравить. Потом второй тоже. И всё — дружба тихо заканчивается, без крупной ссоры.

Я смотрел на экран, не решаясь взять трубку. Телефон замолчал. Через несколько секунд зазвонил снова, настойчивее. Нужно было ответить.

— Да? — сказал я осторожно.

Тишина на том конце. Потом, наконец:

— Сергуня?

Старое прозвище — так меня называл только он один, ещё со школы.

— Ну, — отозвался я, уже холодея внутри.

— Ты спал, наверное?

Я посмотрел на часы, хотя и так знал, который час.

— Конечно спал, — соврал я.

— Извини тогда.

— Что случилось-то?

— Ничего, — сказал он.

Вот это слово. Особенно произнесённое в два часа ночи чужим, каким-то не своим голосом. Самое неприятное слово на свете в такой момент.

— Ты где? — спросил я уже серьёзно.

Он долго молчал, будто взвешивал, стоит ли отвечать честно.

— На мосту, — сказал он наконец.

Я подошёл к окну, отодвинул штору. Чёрный кот всё ещё сидел под фонарём. Но теперь смотрел не на моё окно, а на дорогу — будто ждал, что вот-вот кто-то поедет.

— На каком именно мосту? — спросил я, уже натягивая джинсы одной рукой, прижимая телефон плечом к уху.

Вадим назвал место. Когда я через минуту выскочил из подъезда, кота уже не было — только кусок индейки лежал нетронутым возле бордюра. Даже не съел. Неблагодарный, подумал я мельком, садясь в машину.

До моста я доехал за пятнадцать минут, каждую секунду из которых почему-то отчётливо помню до сих пор. Вадим сидел на мокрой скамейке, ссутулившись. Живой. Это было самое главное. Мы проговорили почти до утра — без красивых слов, без спасительных заготовленных фраз. Я просто сидел рядом. Иногда именно этого достаточно, оказывается, — просто чужого присутствия рядом на мокрой скамье.

Утром отвёз его домой, вернулся к себе около шести. Небо уже посветлело — свинцовое, зимнее, неприветливое. Во дворе не было ни души, кроме Чёрного. Кот сидел возле подъезда. Я остановился рядом.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом встал, потянулся всем телом и спокойно ушёл по своим делам — куда-то за ряд припаркованных машин.

Я стоял и смотрел ему вслед, тогда ещё совсем ничего не понимая. Просто мелькнула мысль: странное совпадение.

Через девять дней Чёрный появился снова, ровно в 01:43. В 01:51 позвонила мать. Через две недели он сидел под моим окном уже в 03:06 — через семь минут зазвонил телефон. На третий раз я окончательно перестал считать это простым совпадением.

Глава 2. Семь минут

После звонка Вадима я начал замечать кота чаще. Не искать специально — именно замечать. До этого он был просто частью двора, как лавка, теплотрасса или та самая синяя машина. Теперь каждый раз, подходя к окну ночью, я первым делом смотрел вниз, будто это стало новой привычкой.

Иногда Черныша не было — тогда я чувствовал облегчение и спокойно ложился спать. Иногда был — и тогда я уже не спал, а ждал, вслушиваясь в тишину квартиры.

Первый раз после истории с Вадимом он появился в 01:43. Я сидел на кухне, ел бутерброд — хлеб оказался несвежим, сыр тоже подсох, но выбрасывать было жалко. В тёмном окне отражалась кухня: моя фигура, чашка, лампа над столом. А внизу, под фонарём, сидел Черныш и внимательно смотрел вверх. Я взглянул на часы. 01:43.

— Ну? — спросил я вслух, будто он мог ответить.

Кот, конечно, не услышал. Или услышал — или, может, просто почувствовал что-то, чего я ещё не знал. С котами редко когда бывает всё до конца понятно, я уже тогда начал это подозревать.

В 01:51 зазвонил телефон. Мама. Я очень испугался — она почти никогда не звонила по ночам.

— Мам? — выпалил я, хватая трубку.

— Серёжа? — голос был сонный, немного растерянный.

— Что случилось?

— Ничего.

Опять это слово.

— Мам, — повторил я настойчивее.

— Просто проснулась, — сказала она и сделала паузу. — Мне отец приснился.

Отец умер восемь лет назад.

— Какой он был во сне?

— Молодой, — она тихо засмеялась, но смех больше был похож на сдержанное всхлипывание. — В той самой синей рубашке. Помнишь её?

Конечно, я помнил. Старая фотография с моря: отец худой, с шикарной по тем временам причёской, в синей рубашке. Мне тогда было года четыре, не больше.

— Он сказал, что я неправильно закрыла окно, — вдруг добавила мама.

— Что за окно?

— Вот и я не поняла, если честно.

Я невольно подошёл к своему окну. Закрыто.

— Ты сейчас где? — спросил я.

— Дома, где же ещё.

— Одна?

— Конечно одна.

— Проверь окна, пожалуйста.

— Серёжа, ну хватит.

— Мам, не спорь, просто проверь.

Она вздохнула, но пошла — я слышал в трубке её шаги по паркету. Потом:

— Ой.

— Что там?

— На кухне и правда открыто было.

— Так закрой немедленно.

— Да что там случится-то.

— Мам. Закрой.

Она закрыла. Мы поговорили ещё минут десять — о погоде, о таблетках от давления, о соседке Тамаре и её вечных жалобах. Перед тем как положить трубку, мама вдруг сказала совсем другим тоном:

— Ты приезжай как-нибудь.

— Приеду.

— Ты всегда так говоришь, а потом не едешь.

Я посмотрел вниз, во двор. Кота уже не было.

— Завтра приеду — сказал я и, на удивление даже для себя самого, приехал. Впервые за два месяца.

Мама приготовила борщ — красный, густой, со сметаной. На кухне пахло укропом, свежим хлебом и жареным луком. Я ел, а она рассказывала обо всём подряд. Потом достала фотографию — ту самую. Отец. Синяя рубашка.

— Он ведь перед смертью часто про тебя спрашивал — сказала мама вдруг, без всякого перехода.

Я перестал есть, положил ложку.

— Зачем ты мне это сейчас говоришь?

— Просто так, к слову.

— Почему вообще молчала столько лет?

Она пожала плечами, глядя в сторону.

— Ты тогда сильно занят был.

Да. Я был занят. Очень занят — работа, ремонт, какие-то бесконечные документы. Отцу я собирался позвонить вечером. Потом решил — завтра. Потом — на выходных, точно. Он умер в четверг. Я так и не успел позвонить. Странно — восемь лет прошло, а внутри до сих пор жил тот самый несделанный звонок, будто он всё это время ждал своей очереди.

На обратном пути домой я купил Чернышу корм — дорогой, с мясом индейки. Положил в одну из пустых мисок возле теплотрассы. Утром миска была уже пустой. Не знаю точно, съел ли он сам, или кто-то другой из дворовых котов. Но решил считать, что именно он. Так было почему-то спокойнее.

Через две недели кот появился снова — часы показывали 03:06. Я не спал, смотрел вниз. Телефон зазвонил ровно через семь минут. Номер незнакомый.

Ответил осторожно:

— Слушаю.

— Сергей? — женский голос, немного дрожащий.

— Да, я.

— Это Наташа.

Я не сразу вспомнил — потом дошло: двоюродная сестра. Мы не разговаривали лет десять, наверное.

— Привет, — сказал я, растерявшись от неожиданности.

— Извини, что среди ночи звоню.

— Да ничего, всё нормально.

— Я просто…

Она замолчала на середине фразы. На заднем плане что-то ритмично пищало — я узнал этот звук сразу. Больница.

— Ты где сейчас? — спросил я.

— В приёмном покое.

— Что случилось-то?

— Маме плохо, — сказала она тихо. Тёте Вере, сестре моей матери.

— И?

— Я здесь совсем одна.

Вот и весь разговор, по сути. Не «помоги», не «приезжай срочно». Просто короткое: я одна. Этого оказалось достаточно.

Я оделся за пять минут. Через сорок сидел рядом с ней в больничном коридоре, купил в автомате ужасный кофе — горький, с отчётливым пластиковым привкусом, но всё равно согревающий изнутри. Тётя Вера в итоге осталась в больнице на обследование.

Наташа сказала на прощание:

— Спасибо тебе.

— За что конкретно?

— Не знаю даже, — она слабо улыбнулась. — Просто спасибо.

Правильный ответ, на самом деле. Иногда людям говорят спасибо не за конкретное действие, а просто за то, что ты рядом был.

Домой вернулся уже утром. Чёрный сидел возле мусорных контейнеров. Я подошёл к нему, присел на корточки.

— Так, — сказал я. — Это уже похоже на систему, ты в курсе?

Кот посмотрел на меня своими жёлтыми глазами и невозмутимо начал мыть лапу.

— У нас с тобой, кажется, назрел серьёзный разговор. Нет?

Кот отвернулся, полностью проигнорировав вопрос. Ну и нормально, подумал я. Пошёл домой и с этого самого дня начал вести дневник наблюдений.

Дата. Время появления кота. Время звонка. Кто звонил. Зачем звонил.

Наверное, человеку всегда проще справиться со странным, если его удаётся аккуратно занести в таблицу.

Глава 3. Те, кто звонят ночью

Через месяц в тетради накопилось уже семь записей: Вадим, мама, Наташа, старый коллега, сосед из дома, где я жил лет двадцать назад, женщина, с которой когда-то вместе учился, двоюродный брат.

Разные люди, разные причины — но все звонили именно ночью. И почти все начинали разговор одинаково:

— Извини, что так поздно.

Потом обязательно:

— Я просто хотел поговорить, вот и всё.

И под конец непременно:

— Ничего страшного не случилось, правда.

Я постепенно понял одну важную вещь. Люди редко звонят посреди ночи из-за того, что произошло именно сегодня. Обычно они звонят из-за того, что копилось годами, слой за слоем. Один много лет не разговаривал с собственным сыном. Другая боялась предстоящей операции и не знала, кому об этом сказать. Третий сидел на кухне после похорон матери и не мог заставить себя выбросить её любимую чашку — казалось, если выбросит, значит предаст память.

Мы разговаривали иногда по два часа подряд. Я почти ничего умного при этом не говорил. Потому что умное говорить обычно и не нужно. Человеку часто достаточно просто знать, что на другом конце провода кто-то не спит вместе с ним. Кто-то слушает, не торопит, не перебивает.

Не говорит привычное «возьми себя в руки». Не рассказывает, что кому-то другому сейчас гораздо хуже. Просто остаётся на линии.

После этих ночных звонков я и сам начал незаметно меняться. Сначала позвонил Вадиму просто так, среди белого дня. Потом матери — без всякого повода, просто спросить, как она там. Она тут же насторожилась:

— Что случилось-то опять?

Я невольно засмеялся.

— Да ничего не случилось.

И вдруг по-настоящему услышал себя со стороны.

— Правда ничего. Просто соскучился, вот и звоню.

Она замолчала секунды на три, будто проверяя меня на честность. Потом как ни в чём не бывало начала рассказывать про котлеты, про цены на рынке, про неугомонную Тамару из соседней квартиры. Обычная, ничем не примечательная жизнь. Раньше мне почему-то казалось, что разговор обязательно должен нести какой-то важный смысл — иначе зачем вообще звонить. Теперь я понял: важными становятся сами разговоры, а вовсе не темы, которые в них обсуждают.

Чёрного кота я продолжал упорно подкармливать — практически безуспешно. Он ел только тогда, когда сам того хотел, и только в подходящем ему настроении. Мог подойти к миске, брезгливо понюхать, посмотреть на меня так, будто я лично оскорбил всю кошачью расу разом, и с достоинством удалиться.

Через день миска неизменно оказывалась пустой. Кто именно съедал корм — оставалось загадкой.

Иногда кот подолгу лежал на тёплом канализационном люке, спрятав лапы под себя, прикрыв глаза. Я проходил мимо и здоровался по привычке:

— Привет.

Одно ухо у него при этом чуть поворачивалось в мою сторону. Больше ничего. Но этого мне почему-то вполне хватало.

Я начал замечать его повадки. Он никогда не садился спиной к дороге. Никогда не боялся проходящих мимо собак. Если рядом шёл человек, кот иногда долго смотрел ему вслед — задумчиво, будто оценивая. Один раз подошёл к пожилой женщине с палочкой, потёрся о её ногу. Она наклонилась погладить его и вдруг заплакала — тихо, стоя посреди двора. Я не стал спрашивать почему. Некоторые вещи лучше вообще не трогать расспросами.

Вадим стал звонить чаще, теперь уже днём, обычным голосом. Один раз даже приехал сам, привёз пиво и пиццу. Чёрный кот в этот момент как раз сидел во дворе. Вадим остановился рядом со мной, разглядывая его.

— Это он? — спросил он, кивнув в сторону кота.

— Кто?

— Ну тот кот, про которого ты мне рассказывал.

— А я тебе рассказывал?

— Раз десять уже, не меньше.

Точно, вспомнил я. Мы подошли ближе. Кот посмотрел на Вадима долгим взглядом, отвернулся и неторопливо ушёл прочь.

— Не любит меня, видно, — сказал Вадим, немного обиженно.

— Наоборот, я бы сказал.

— Почему наоборот-то?

Я пожал плечами.

— Значит, ты ему больше не нужен как повод.

Вадим посмотрел на меня искоса.

— Звучит как-то обидно, если подумать.

— Зато честно и полезно.

Мы поднялись ко мне, ели пиццу прямо из коробки, пили пиво. Он рассказал, что наконец позвонил сыну сам, без повода. Потом даже съездил к нему в гости.

— И как всё прошло? — спросил я.

— Нормально прошло.

— Прям всё нормально?

— Да, всё, — он улыбнулся как-то по-новому, светлее.

Иногда самые важные в жизни события выглядят именно так буднично. Без торжественной музыки, без красивых заготовленных речей. Просто отец однажды взял и позвонил своему сыну. И сын ему ответил.

Глава 4. Пустое окно

Постепенно я начал сам ждать появления Черныша по ночам. И вот это было уже по-настоящему плохим знаком. Если ночью он не приходил, я испытывал явное облегчение. Если приходил — тревогу. Но вместе с этой тревогой было и что-то ещё, в чём неприятно признаваться даже самому себе: мне откровенно нравилось, что люди звонят именно мне. Что я могу оказаться рядом. Что кто-то на другом конце города набирает именно мой номер, а не чей-то ещё.

Я начал ложиться спать заметно позже — почти под самое утро, — просто чтобы посидеть у окна и подождать кота. На следующий день ходил разбитым, с трудом соображал на работе. И в какой-то момент вдруг ясно понял: я снова, в который уже раз, сделал чужую боль центром собственной жизни. Только теперь красиво обставленную, под удобным видом бескорыстной помощи. Психология вообще умеет ловко маскироваться под самые лучшие намерения. Можно бесконечно спасать других людей — лишь бы не заниматься наконец собой. Можно внимательно слушать буквально всех подряд — лишь бы ни разу не услышать собственный плач где-то глубоко внутри.

Вечером я всё-таки открыл телефон, зашёл в контакты. Сын Илья. Последний настоящий разговор — три месяца назад.

Сообщения между нами:

«С ДР!»

«Спасибо».

Вот и всё, целая переписка за полгода.

Я подумал позвонить прямо сейчас. Не позвонил — решил, что уже поздно. Завтра точно. И тут же с холодком понял: вот оно, то самое. Тот же самый механизм, что и с отцом когда-то.

На следующий день Черныш неожиданно сидел возле подъезда средь бела дня — впервые за всё время. Было солнечно, снег ярко блестел, стоял крепкий морозец. Кот грелся на капоте той самой синей машины, которую, судя по всему, давно уже считал своей законной собственностью.

Я подошёл ближе.

— Ты теперь и в дневную смену работаешь?

Он приоткрыл один глаз, посмотрел на меня без особого интереса и снова отвернулся, зажмурившись на солнце.

— Ну и ладно, — сказал я.

Достал телефон, набрал номер сына, для чего-то демонстративно показал экран коту. Тот в ответ лишь ещё крепче зажмурил глаза, всем видом показывая полное безразличие к происходящему.

Гудки шли долго, ответа не было. Я почувствовал странное облегчение — попытку-то я всё-таки сделал, теперь можно спокойно жить дальше. Но через десять минут сын перезвонил сам.

— Пап? — голос немного встревоженный.

— Привет, привет.

— Что-то случилось?

Вот опять этот вопрос, всегда один и тот же.

— Да ничего не случилось, — я невольно улыбнулся своим мыслям. — Просто давно тебя не слышал, соскучился.

Пауза на другом конце.

— А, — сказал Илья не сразу. И вдруг добавил тише: — Я тоже, если честно.

Мы проговорили минут двадцать — про машину, про работу, про какую-то девушку. Оказалось, он собирается переезжать в другой район города. Я об этом вообще ничего не знал, совсем ничего. После разговора кота на капоте уже не оказалось — только цепочка аккуратных следов на тонком слое свежего снега.

Глава 5. Когда кот не приходит

Однажды ночью телефон зазвонил в полное отсутствие чёрного кота. Я на всякий случай выглянул во двор — там было пусто, кота нигде не было видно. Звонил коллега, изрядно пьяный, желающий пожаловаться на несправедливого начальника. Я послушал минут десять, не больше.

Потом сказал прямо:

— Слушай, давай завтра договорим, а?

Он обиделся, конечно. Ничего страшного. На следующий день мы всё-таки нормально поговорили, и мир от этого нисколько не рухнул. Тогда я окончательно понял ещё одну важную вещь: далеко не каждый ночной звонок оказывается по-настоящему последним. Далеко не каждый человек в этот момент стоит на краю пропасти. И вовсе не обязательно бросаться спасать буквально всех подряд. Это тоже, как выяснилось, важное умение. Да и собственных сил на весь окружающий мир попросту не хватит, сколько ни старайся.

Чёрный кот — а может, это была кошка, я так толком и не удосужился проверить — приходил, судя по всему, только перед определёнными звонками. Перед теми, где человек на другом конце действительно стоял возле какой-то своей внутренней черты. Не обязательно черты смерти. Иногда — важного решения. Иногда — острого одиночества. Иногда того самого момента, когда ещё один вечер молчания рисковал незаметно превратиться в целый потерянный год.

В какой-то момент я сам перестал вести свои записи. Тетрадь убрал в дальний ящик стола.

Зачем она вообще нужна была?

Жизнь, как оказалось, плохо помещается в аккуратные таблицы с колонками.

Однажды Чёрный пропал примерно на целый месяц. Я по-настоящему переживал, ходил кругами возле теплотрассы, спрашивал у знакомых женщин, которые подкармливали дворовых кошек:

— Чёрного не видели?

— Видели, как же.

— Когда именно?

— Да недавно совсем.

У каждой из них «недавно» означало что-то своё. У одной — пять минут назад. У другой — три недели. У третьей, возможно, и вовсе полгода. Я тем временем продолжал жить обычной жизнью: звонил сыну, ездил к матери, встречался с Вадимом за пивом. Наконец купил давно нужный новый холодильник. Старый увезли грузчики. Когда его вынесли из кухни, на полу осталось отчётливое белое пятно — двадцать лет там просто не было дневного света. Странное чувство.

Иногда в жизни действительно нужно просто сдвинуть что-то очень тяжёлое с привычного места, чтобы наконец увидеть, сколько грязи успело скопиться за все эти годы позади него.

Я тщательно отмыл пол, выбросил старые пустые банки. Нашёл магнитик, который сын когда-то привёз из детского лагеря, — ему тогда было лет десять, не больше. Решил обязательно оставить его на новом холодильнике. Тот выглядел слишком уж современно и безлико для нашей старой кухни.

Магнитик сразу всё исправил, как ни странно.

Глава 6. Звонка не будет

В какой-то момент Чёрный всё-таки вернулся. Помню, был вечер, снег шёл весь день без перерыва. Машины во дворе покрылись одинаковыми белыми шапками. Дворник ругался с кем-то по телефону, судя по интонациям — с начальством. На кухне варилась картошка, в духовке запекалась курица — я к тому времени уже научился готовить, не шедевры, конечно, но уже далеко не только шпроты с хлебом стоя у холодильника.

В квартире приятно пахло чесноком и розмарином. Около одиннадцати вечера я подошёл к окну. Кот сидел на своём обычном месте, под фонарём, смотрел прямо вверх.

Я невольно напрягся, взглянул на телефон — тишина. Прошёл час — по-прежнему ничего. Кот не уходил, упрямо продолжал смотреть на мои окна. Пробил час ночи — телефон молчал так же упорно. Я стоял у окна, не в силах отойти.

— Да кто хоть на этот раз? — спросил я вслух пустую комнату.

Кот просто смотрел вверх, не мигая.

— Ну?

Молчание.

В два тридцать он вдруг поднялся, подошёл к самому подъезду и сел прямо возле двери, будто чего-то ожидая уже там.

Я спустился к нему вниз. Мороз сразу ударил в лицо сотней мелких острых иголок.

— Ты чего это? — спросил я, поёживаясь.

Чёрный подошёл вплотную, сел возле моей ноги, а потом вдруг посмотрел на телефон в моей руке — долгим, почти осмысленным взглядом. Я понял. Не сразу, но постепенно понимал. Сегодня звонка не будет вовсе. Потому что позвонить сегодня должен был именно я. Только вот кому именно?

Я открыл контакты, начал листать: мама, сын, Вадим, сестра, десятки других имён и фамилий.

Кот вдруг потянулся всем телом и пошёл — не в сторону теплотрассы, а через весь двор напрямую. Я пошёл следом, стараясь не отставать. Он привёл меня к старой детской площадке, легко запрыгнул на скамейку. Под ней что-то лежало — я наклонился и поднял. Фотография. Отец. Я. Рыбалка. Мне на снимке лет десять, не больше.

Эту самую фотографию я точно видел раньше, у матери дома. Почему она оказалась здесь, во дворе? На обратной стороне была надпись от руки:

«Позвони».

Я замер, стоя посреди пустого двора.

— Ему, что ли? — спросил я у кота.

Тот смотрел на меня в упор, не отводя взгляда ни на секунду.

— Очень смешно. Отец давно умер, если ты не в курсе.

Кот продолжал молчать. Я всё-таки достал телефон, набрал номер матери. Не отвечает. Ещё раз — долгие гудки, потом тишина. Внутри стало по-настоящему холодно. Третья попытка — снова ничего. Я побежал к машине. Доехал очень быстро, почти не помня дороги. Дверь открыл своим ключом.

— Мам? — крикнул я с порога.

Тишина в ответ.

Нашёл её на кухне, на полу. В сознании, но очень слабой. Телефон её лежал в спальне на тумбочке — не услышала звонка.

Скорая приехала на удивление быстро. Врач потом сказал коротко:

— Хорошо, что вы вовремя приехали.

Я сидел в больничном коридоре, в руках всё ещё была та фотография — отец, рыба, я маленький. Пахло хлоркой, отвратительным автоматным кофе и чужой общей тревогой.

И вдруг ясно понял. Кот привёл меня в тот вечер вовсе не к отцу. Он привёл меня к тому самому звонку, который я когда-то так и не сделал. В тот раз отец тоже просто ждал — не помощи, не подвига, а именно меня. А я так и не позвонил. И теперь уже точно никогда не позвоню.

Некоторые ошибки, как выяснилось, действительно нельзя исправить задним числом. Но это вовсе не значит, что их обязательно нужно повторять с теми, кто пока ещё в состоянии ответить на звонок.

Я тут же позвонил сыну. Он ответил сонным, встревоженным голосом.

— Пап? Ты чего так поздно?

— Привет.

— Что случилось?

Я посмотрел на закрытую дверь больничной палаты.

— Мама в больнице, — сказал я коротко.

Пауза.

— Бабушка? — переспросил он, сразу всё поняв.

— Да, она.

— А что с ней конкретно?

— Пока сам толком не знаю.

Мы поговорили ещё немного. Потом я вдруг решился и сказал:

— Илья.

— Что?

— Я тебе слишком редко звоню в последнее время.

Он немного помолчал.

— Я тоже тебе редко звоню, если честно.

— Давай так больше не будем.

Долгая пауза на линии.

— Давай, пап.

Вот тогда я и заплакал — тихо, сидя в пустом больничном коридоре, с бумажным стаканчиком отвратительного кофе в руке. Не от горя, как ни странно. Скорее от простого осознания того, что иногда всё-таки успеваешь вовремя.

Глава 7. Перед звонком

Маму выписали через неделю, всё обошлось. Чёрный больше ни разу не появлялся под моим окном. Сначала я его специально ждал по ночам. Потом постепенно перестал. Весной старую теплотрассу окончательно разобрали ремонтники. Синюю «Ладу» хозяин продал. Женщины во дворе продолжали кормить дворовых кошек возле мусорных контейнеров по привычке. Но Чёрного среди них я больше не видел ни разу.

Прошло три года. Вадим наконец женился. Сын неожиданно переехал ближе ко мне — теперь иногда заезжает просто так, без всякого повода. Мама заметно постарела. Я, впрочем, тоже — так уж всё устроено в этом мире. Я научился звонить людям сам, первым. Не всем подряд, но тем, о ком действительно думаю в течение дня. Раньше мог просто вспомнить человека, мысленно улыбнуться и спокойно продолжить заниматься своими делами. Теперь чаще беру и звоню.

Иногда мне говорят с удивлением:

— Надо же, я как раз о тебе только что думал.

Иногда говорят прямо:

— Извини, сейчас немного занят.

И это тоже совершенно нормально. Главное — не давать своему «потом» незаметно превращаться в долгие годы молчания.

Однажды ночью я вдруг проснулся сам, без будильника. Два часа четырнадцать минут. Пошёл на кухню, налил воды из-под крана. Внизу, возле соседнего подъезда, сидел чёрный кот. Я замер на месте. Тот же самый? Белая грудка, разорванное левое ухо. Совсем не постарел за эти годы — или мне просто так показалось в темноте.

К подъезду подошла девушка, совсем молодая, лет двадцати. Кот тут же поднялся, подошёл прямо к ней. Она наклонилась и погладила его по спине. Потом достала телефон, долго смотрела на экран в нерешительности. Кому-то в итоге позвонила. Я не слышал, о чём именно шёл разговор, но отчётливо видел, как через несколько секунд она вдруг закрыла лицо свободной рукой. Кот сел рядом с её ногами и остался сидеть, никуда не уходя.

Я вернулся в комнату, взял телефон, нашёл номер сына. Посмотрел на время — поздно, очень поздно. Раньше я бы непременно отложил звонок до утра. Теперь всё же позвонил. Он ответил почти сразу же, будто и сам не спал.

— Пап? Ты чего?

— Разбудил тебя?

— Немного, да.

— Извини тогда.

— Что-то случилось?

Я посмотрел вниз в окно. Девушки во дворе уже не было. Кота тоже.

— Ничего не случилось, — сказал я честно.

Потом невольно улыбнулся в темноте.

— Просто захотелось узнать, как ты вообще.

На другом конце немного помолчали.

— Да нормально всё.

— Это я уже как-то слышал от тебя.

Он засмеялся и начал неспешно рассказывать — про работу, про свою девушку, про новую машину. Самые обычные вещи, из которых и состоит на самом деле чья-то жизнь.

Я слушал, не перебивая. За окном медленно падал снег. На кухне негромко тикали часы. Холодильник вдруг включился, забурчал по-стариковски, потом снова затих. Где-то этажом выше что-то с грохотом уронили на пол. Обычная жизнь. Самая простая и обычная.

Мы почему-то всегда ждём чужого звонка. Ждём, когда нас наконец вспомнят. Когда спросят, как у нас дела на самом деле. Когда заметят, что нам плохо без лишних слов. Когда скажут именно те самые нужные слова. Но ведь на другом конце в этот момент сидит точно такой же человек. И тоже ждёт ровно того же самого. Иногда между двумя одинаково одинокими людьми лежит всего один-единственный звонок. Несколько цифр на экране. Одно движение пальца. И целая жизнь, которая вполне могла бы пройти мимо, так и не пересёкшись.

Не знаю до сих пор, кем был этот чёрный кот на самом деле. Обычным дворовым котом. Или каким-то не совсем обычным. Может быть, всё просто удачно совпало несколько раз подряд. Но с тех пор, если ночью я вдруг вижу кота, спокойно сидящего возле чужого незнакомого подъезда, я стараюсь никогда не мешать ему и не прогонять. Возможно, он там просто греется. А возможно — ждёт. Потому что где-то там, наверху, в одной из тёмных квартир через несколько минут действительно должен зазвонить телефон. И очень важно, чтобы кто-то всё-таки взял трубку. А иногда — чтобы кто-то наконец решился и позвонил первым.

Эпилог. Номер двенадцать

На этом историю вполне можно было бы и закончить. Наверное, так было бы даже правильнее с художественной точки зрения. Но спустя пять лет после самой первой встречи с Чёрным мне позвонил Вадим.

Средь бела дня.

— Ты сейчас дома? — спросил он без предисловий.

— Дома, да.

— Спустись на пару минут.

Я вышел во двор. Вадим стоял возле машины. Рядом с ним — мальчик лет девяти. А возле мальчика, у самых его ног, сидела чёрная кошка с белым пятном на груди. Другая, не та самая, наверное — на шее у неё был тонкий современный ошейник. Мальчик увлечённо гладил её по спинке, кошка довольно мурлыкала и тёрлась о его колени.

— Нашёл где-то? — спросил я, кивая на кошку.

Вадим покачал головой.

— Да нет, сама к нам пришла.

Я присел на корточки рядом. На ошейнике была маленькая металлическая бирка. Перевернул её пальцами.

№ 12.

Я замер на месте, будто меня окатили холодной водой.

— Что такое? — спросил Вадим, заметив моё лицо.

— Да ничего, показалось просто.

Кошка внимательно посмотрела на меня — спокойно, слишком внимательно для обычного животного. Потом перевела взгляд на мальчика. Тот крепче прижал её к себе, будто боялся, что заберут.

Я медленно поднялся на ноги.

— Забирайте её себе, — сказал я твёрдо.

— Ты точно уверен?

— Да, точно.

— А почему ты вообще так уверен?

Я посмотрел ещё раз на кошку, потом на мальчика рядом с ней.

— Просто знаю, и всё.

Они вскоре уехали. Я остался стоять один возле подъезда. Долго стоял, глядя им вслед.

И тогда впервые за все эти годы подумал: может быть, дело вообще не в звонках как таковых. Может быть, некоторые кошки приходят чуть раньше. До того самого мгновения, когда человек наконец сам поймёт, что ему позарез нужна чья-то помощь. Одни садятся терпеливо возле дверей. Другие подолгу смотрят прямо в чужие окна. Некоторые просто появляются во дворе — и ждут. Не еды ждут. Не тёплого дома. Человека ждут. Того самого, конкретного, который пока ещё сам не знает, что через несколько минут, или дней, или даже долгих лет ему обязательно понадобится кто-то рядом.

А кошки, возможно, каким-то своим образом это заранее знают. Они вообще, судя по всему, знают гораздо больше, чем принято думать.

Просто, к нашему общему счастью, они никогда и ничего нам заранее не объясняют.

Семь домов

Глава 1. Почтальон

Павел знал эти семь домов лучше, чем собственную квартиру.

В своей квартире он иногда не мог вспомнить, в каком ящике лежат батарейки, куда убрал зимние перчатки и зачем несколько лет назад вообще купил набор маленьких отвёрток, которым ни разу не воспользовался. Зато здесь, во дворе, знал совершенно точно: у кого заедает почтовый ящик, кто давно не слышит звонка, кто открывает дверь только после третьего настойчивого стука, а кому письмо лучше просто просунуть под коврик, потому что ключ от ящика был потерян ещё в прошлом веке.

Двадцать два года Павел проходил между этими домами почти каждый будний день, в любую погоду.

Первый дом стоял у старой булочной. По утрам возле него пахло свежим хлебом, мокрым картоном от ящиков и тёплой ванилью. Булочная давно стала сетевой. Вместо пожилой продавщицы Зинаиды Петровны теперь работали молодые девушки в одинаковых форменных фартуках. Они менялись так часто, что Павел перестал даже пытаться запоминать их имена. Вывеску перекрашивали уже три раза, прилавки заменили на новые, цены заметно выросли — а вот запах остался прежним, будто ему было всё равно на ремонты.

Иногда он чувствовал этот запах ещё у самой арки — и невольно вспоминал детство.

Мать отправляла его за хлебом и строго предупреждала на пороге:

— Только не откусывай по дороге, слышишь меня?

Он всегда откусывал. Совсем немного, с самого края. Потом нёс домой батон, стараясь незаметно прикрыть ладонью повреждённое место. Мать замечала, конечно, но обычно ничего не говорила вслух. Только улыбалась одним уголком губ, отворачиваясь к плите.

Её не было в живых уже пятнадцать лет. А запах горячего хлеба всё равно продолжал встречать его почти каждое утро, будто ничего и не изменилось.

Второй дом был самым шумным из всех семи. Там жили молодые семьи, дети, собаки и мужчина с третьего этажа, который по воскресеньям неизменно что-то сверлил за стеной. Павел так и не узнал, что именно тот ремонтирует уже девятый год подряд, но иногда думал про себя: когда этот бесконечный ремонт наконец закончится, мужчина, наверное, почувствует себя необъяснимо ненужным.

На лестничных площадках второго дома всегда стояли велосипеды, самокаты и детские коляски вперемешку. На дверях висели бумажные снежинки, детские рисунки и самодельные таблички с просьбами не шуметь после девяти вечера. Из квартир пахло стиральным порошком, жареными котлетами и детским шампунем одновременно.

Здесь люди вечно куда-то торопились. Открывали дверь, забирали письмо и сразу же исчезали обратно в глубину квартиры.

— Спасибо.

— До свидания.

Иногда даже не успевали взглянуть Павлу в лицо.

Третий дом считался самым тихим. В нём жило особенно много пожилых людей. Здесь двери открывали медленно, обстоятельно, по нескольку раз переспрашивая через дверь:

— Кто там у нас?

Хотя Павел заранее, ещё на подходе, привычно отвечал:

— Почта!

Некоторые жильцы, кажется, не столько по-настоящему боялись незнакомых людей за дверью, сколько втайне надеялись расслышать наконец знакомый, родной голос.

У дверей здесь стояли старые табуретки, на подоконниках — банки с рассадой к дачному сезону, а возле батарей неизменно сушились шерстяные носки. В квартирах негромко работали телевизоры — почти всегда один и тот же канал, на котором кто-то с чувством обсуждал здоровье, цены на продукты или большую политику.

В третьем доме Павла часто задерживали подолгу, не отпускали сразу.

— Погоди минутку, не убегай.

— А ты случайно не знаешь, соседка из сорок шестой ещё в больнице лежит?

— В магазине сахар-то подешевел наконец?

— Дождь завтра обещают, не слышал?

Он редко знал точные ответы на такие вопросы, но люди всё равно упорно спрашивали снова и снова. Возможно, им нужен был вовсе не сам ответ. Просто ещё немного лишних минут возле открытой настежь двери, где есть с кем перекинуться словом.

Четвёртый дом постоянно затапливало, как по расписанию. Весной — подвал, осенью — крышу. Жильцы исправно писали жалобы, собирали подписи под коллективными письмами и ругались на управляющую компанию по телефону. Управляющая компания неизменно отвечала, что дом находится в удовлетворительном состоянии.

Павел видел это самое «удовлетворительное состояние» своими глазами каждый рабочий день. Отслоившуюся клочьями штукатурку. Тёмные разводы на потолке подъезда. Ведро на пятом этаже, куда во время дождя мерно падали редкие тяжёлые капли с потолка. Пятно сырости возле электрического щитка. Запах, въевшийся в стены так глубоко, что его уже не перебивали ни свежая краска, ни хлорка после уборки.

Люди привыкали абсолютно ко всему на свете. К протекающей крыше. К неработающему по полгода свету на лестнице. К трещине над дверью, которая с каждым годом становилась чуть шире. К одиночеству тоже привыкали, как ни странно.

Наверное, именно оно и было самым серьёзным, критическим повреждением этих старых домов — куда серьёзнее любой сырости.

Пятый дом считался в округе самым красивым. Красный кирпич, большие окна, кованые козырьки над подъездами. Когда-то здесь жили инженеры, преподаватели и врачи — целая элита района. Теперь первые этажи занимали аптека, парикмахерская эконом-класса и магазин разливного пива.

В подъезде ещё сохранилась старая напольная плитка — местами треснутая, но по-прежнему красивая. На поворотах лестницы стояли высокие окна, через которые в солнечные дни на ступени падал золотистый тёплый свет.

Павел хорошо помнил, как лет двадцать назад возле этих самых окон стояли горшки с яркими цветами. Их каждую весну выставляла женщина из квартиры двадцать семь. Потом женщина умерла, цветы ещё несколько месяцев кто-то из соседей по очереди поливал, а однажды они просто исчезли с подоконника. Никто даже не спросил, куда они делись.

Теперь на тех же подоконниках лежали рекламные листовки и пустые смятые пачки из-под сигарет.

Шестой дом Павел откровенно не любил. Подъезд там пах сыростью, кошачьей мочой и приторным освежителем воздуха, от которого начинало першить в горле уже с первого этажа. Лифт часто застревал где-то между этажами, поэтому он всегда предпочитал подниматься пешком, невзирая на усталость.

В этом доме люди редко здоровались. Проходили мимо, уткнувшись в телефоны. Закрывали двери быстрее, чем он успевал договорить своё привычное «до свидания».

На втором этаже жила женщина, которая каждый вечер выставляла у мусоропровода две одинаковые миски с кормом. К утру еда из мисок неизменно исчезала. Павел ни разу за всё это время так и не увидел, кто именно из них ел.

Седьмой дом стоял немного в стороне от остальных, на отшибе двора. За ним начинались гаражи, заброшенный пустырь и заросший ряской пруд. Вечерами возле этого дома дуло заметно сильнее, чем во всём остальном дворе, будто ветер специально выбирал именно это место. Зимой снег собирался у стен высокими неровными сугробами, а летом под окнами буйно росли крапива и лопухи в человеческий рост.

Этот дом был самым старым из всех семи. Или просто выглядел заметно старше остальных.

Его стены давно потемнели от времени, балконы держались на честном слове, на ржавых металлических подпорках, а несколько окон на первом этаже постоянно оставались наглухо занавешены плотными шторами, даже среди белого дня.

Когда Павел только начал здесь работать, на лавочке возле седьмого дома каждый вечер собирались старики. Играли в домино, горячо спорили о футболе, беззлобно ругались друг с другом и просили его приносить газеты прямо сюда, к лавочке, не бросая в почтовый ящик.

Теперь та лавочка почти всегда пустовала. Одни старики умерли. Другие переехали жить к детям. Третьи просто постепенно перестали выходить из дома вовсе.

Двор менялся очень медленно. Настолько медленно, что живущие здесь люди почти не замечали этих перемен. Только Павел иногда вдруг с удивлением понимал, что уже давно не видит какого-то знакомого лица.

Сначала человек встречался ему каждое утро на пути. Потом вдруг пару недель не выходил из дома. Потом на его фамилию постепенно переставали приходить письма. А ещё через несколько месяцев на двери квартиры появлялся совсем новый, незнакомый замок.

Все семь домов вместе образовывали почти замкнутый со всех сторон двор. В самом центре стояли две старые лавочки, детская площадка и огромная старая липа, которую каждую весну грозились наконец спилить коммунальщики. Липа действительно была огромной. Её мощные корни давно подняли асфальт бугром, ветки стучали в окна первых этажей, а во время сильного ветра жильцы боялись даже ставить рядом с ней машины. Но дерево год за годом продолжало невозмутимо стоять на своём месте.

Может быть, никто так и не решался его тронуть по-настоящему. А может, люди просто давно привыкли, что оно было здесь всегда, сколько себя помнят.

Павел иногда думал: если однажды утром этой липы вдруг не станет, весь двор сразу же сделается каким-то чужим, незнакомым. Окажется вдруг, что дома стоят вовсе не так уж близко друг к другу, лавочки давно сгнили изнутри, а люди, которые когда-то охотно собирались под этим деревом, разошлись почти незаметно для самих себя.

Начинал он свой ежедневный маршрут неизменно с первого дома и заканчивал седьмым. Всегда в одном и том же строгом порядке. Так было попросту удобнее. Так он привык за долгие годы, и менять этот порядок уже не хотелось.

На почту Павел когда-то попал совершенно случайно.

Раньше он много лет работал на заводе. Стоял у станка, ворчал на бесконечные ночные смены и был твёрдо уверен, что проработает там до самой пенсии, никуда не денется. Потом завод в одночасье закрыли. Сначала работников по одному отправляли в неоплачиваемые отпуска, потом обещали вот-вот найти нового инвестора, а однажды утром проходную просто заперли на замок. Люди ещё несколько недель по инерции приходили к воротам. Дежурили без особого смысла у входа. Обсуждали друг с другом свежие слухи. Кто-то до последнего искренне надеялся, что завод всё-таки снова откроется. Павел тоже приходил каждое утро. Не потому, что во что-то верил всерьёз. Просто не знал, куда ещё девать себя по утрам.

Потом несколько месяцев перебивался случайными заработками где придётся. Разгружал мебель на переездах, устанавливал пластиковые окна, охранял ночами склад стройматериалов. На складе было особенно тяжело морально. Ночами он подолгу сидел один в маленькой сторожевой будке, слушал негромкое радио и просто ждал, пока за окном наконец рассветёт.

Тогда соседка по лестничной клетке и сказала ему как-то в лифте:

— У нас в отделении почтальон уволилась совсем недавно. Ты бы попробовал сходить. Всё лучше, чем коробки по ночам сторожить.

Павел попробовал тогда, особо не раздумывая. Думал — временно перекантуюсь месяц-другой. Временное, как оказалось, иногда незаметно задерживается на всю оставшуюся жизнь.

Первые месяцы работы дались особенно тяжело. Газеты. Квитанции. Письма. Пенсии старикам. Сумка тянула плечо, лестничные пролёты казались совершенно бесконечными, а люди на каждом этаже постоянно спрашивали то, чего он попросту не мог знать по определению.

— Почему пенсию опять не прибавили в этом месяце?

— Где моя посылка, третью неделю жду уже?

— Почему газета пришла на целый день позже обычного?

— Когда наконец включат горячую воду в доме?

Павел сначала честно пытался как-то объяснять ситуацию. Потом со временем научился отвечать коротко и без лишних извинений:

— Не знаю, простите.

Не всегда это помогало разрядить обстановку. Зато со временем он крепко запомнил всё остальное, куда более важное. Кому письмо можно спокойно оставить в почтовом ящике. Кому обязательно нужно вручить лично в руки. Кто на этом этаже уже плохо слышит. Кто почти совсем не видит без очков. Кто старательно делает вид, что вовсе не ждёт звонка от сына, но при этом каждый раз украдкой спрашивает у порога:

— Из Москвы случайно ничего нет для меня?

Он видел этих людей чаще, чем видели их собственные родственники, живущие в других городах. Но почти никогда сам ничего у них лишнего не спрашивал. Не из равнодушия вовсе. Просто искренне считал: чужая настоящая жизнь начинается сразу за захлопнутой дверью, а его собственное дело простое — передать конверт в руки и идти дальше по маршруту. Наверное, так было действительно проще жить и работать.

Пока ты всего лишь почтальон, от тебя формально не требуется спасать чужие покосившиеся семьи, мирить обиженных соседей или подолгу выслушивать чьи-то запоздалые признания. Всё устроено просто. Принёс письмо. Отдал в руки. Пошёл дальше по своим делам.

И всё же иногда, уже поздним вечером, Павел возвращался домой и невольно вспоминал чью-то открытую настежь дверь, тёмную неосвещённую прихожую или короткую фразу, сказанную будто бы между делом, на прощание:

— Хорошо, что ты сегодня зашёл.

Ему становилось от таких слов немного не по себе внутри. Потому что он прекрасно понимал: человек говорил в этот момент вовсе не про письмо в его руках.

Глава 2. Первый снег

В понедельник Павел пришёл во двор заметно раньше обычного. Ночью выпал первый в этом году снег. Совсем ещё немного. Он лежал тонким слоем на крышах припаркованных машин, на спинках старых лавочек и аккуратно прикрывал собой грязный ноябрьский асфальт. Под ногами, уже понемногу превращался в серую кашу, но во дворе всё равно ещё сохранялось стойкое ощущение свежести и чистоты. Так почти всегда бывает именно с первым снегом. На несколько коротких часов он честно делает город немного лучше, чем тот есть на самом деле.

Возле булочной как раз разгружали свежий хлеб. Молодой грузчик деловито бросал ящики на тележку и тихо ругался себе под нос на холод. Из открытой настежь двери магазина тянуло приятным теплом и запахом свежей выпечки.

Павел остановился на секунду, стянул перчатку и достал из своей сумки пачку утренних писем. Пальцы сразу же неприятно закоченели на морозе. Он вошёл в первый подъезд. День начинался как обычно, ничем не примечательно. Квитанции за коммуналку. Два заказных письма с уведомлением. Одна яркая открытка — специально для Марии Ивановны с четвёртого этажа.

Она открыла дверь не сразу. Сначала щёлкнул один замок, потом с трудом провернулся второй, затем негромко звякнула дверная цепочка.

— Кто там? — донеслось из-за двери.

— Почта.

— Павел, ты, что ли?

— Я самый.

Она наконец открыла дверь.

Невысокая, худощавая, в тёмном домашнем платье и старой вязаной кофте поверх него. Седые волосы были аккуратно собраны на затылке в тугой пучок, будто она заранее ждала важных гостей с самого утра.

Павел протянул ей открытку. На лицевой стороне красовалось море, белоснежный отель и две высокие пальмы. Мария Ивановна долго и внимательно рассматривала эту картинку, поднеся её ближе к глазам.

— От внучки моей, — сказала она наконец, не отрывая взгляда.

— Вот и хорошо.

— В Турции они сейчас отдыхают. С мужем поехали. Уже второй раз за этот год, представляешь.

Она осторожно провела пальцем по нарисованной синей воде на открытке.

— Кому же хорошо-то от этого? — спросила она вдруг, не поднимая глаз.

Павел не нашёлся, что ответить, и промолчал. Мария Ивановна перевернула открытку другой стороной. Там было написано всего несколько строчек крупным синим почерком.

— Мне бы хоть позвонила разок, — вздохнула она.

Павел точно знал, что внучка ей звонила совсем недавно. Мария Ивановна сама с гордостью рассказывала об этом ему неделю назад. Но сам разговор длился тогда всего шесть минут. Для неё лично это, судя по всему, почти не считалось настоящим общением.

Когда человек ждёт звонка весь долгий день напролёт, шесть минут разговора проходят обычно раньше, чем успеваешь спросить всё по-настоящему важное и накопившееся.

— Может, ещё позвонит вам на днях, — сказал Павел неуверенно.

— Конечно позвонит, — Мария Ивановна вдруг улыбнулась.

Не потому, что сама в это по-настоящему поверила. Просто не хотела ставить его в неловкое положение своим унылым видом.

— Погоди-ка минутку.

Она скрылась в глубине квартиры и вскоре вернулась с двумя яблоками в руках. Небольшими, красными, уже немного мягкими на бочок.

— Возьми обязательно.

— Да не надо, что вы.

— Бери, говорю тебе. Всё равно ведь пропадут зря.

Павел взял только одно яблоко. Второе оставил ей. Если взять сразу оба, Мария Ивановна наверняка решит, что ему совершенно нечего есть дома. Если же не взять вовсе ни одного — искренне обидится на отказ. За долгих двадцать два года работы он успел научиться таким тонкостям на собственном опыте.

— Спасибо вам большое.

— Это тебе спасибо, милый.

— За что же?

Она посмотрела на открытку в своих руках.

— За то, что принёс.

Павел хотел было заметить, что это, в общем-то, просто его обычная работа. Но не стал ничего говорить вслух. Иногда человек искренне благодарит вовсе не за то, что ты формально сделал по долгу службы, а просто за то, что ты вообще потрудился постучать именно в его дверь сегодня.

Во втором доме мальчик лет десяти сидел прямо на ступеньках лестницы и старательно завязывал непослушный шнурок. Рядом на полу лежал раскрытый рюкзак. Куртка была застёгнута криво — одна сторона заметно ниже другой. Вязаная шапка торчала наружу из бокового кармана.

— В школу опоздаешь так, — заметил Павел, проходя мимо.

— Не опоздаю я.

— Уроки во сколько начинаются у вас?

— В восемь тридцать ровно.

Павел машинально взглянул на наручные часы.

Было ровно восемь двадцать семь.

— Ну, значит, ещё успеешь добежать.

— Конечно успею, я же говорю.

Мальчик при этом совершенно не торопился, продолжая возиться со шнурком. Павел прошёл выше по лестнице, потом всё-таки обернулся на полпути.

— Шапку хоть надень, замёрзнешь.

— Да не холодно совсем.

— Мне в детстве тоже так все говорили.

— И что было дальше?

— Да ничего особенного не было. Просто теперь всем подряд об этом напоминаю на всякий случай.

Мальчик посмотрел на него неожиданно серьёзно, будто взвешивая услышанное, потом всё-таки послушно достал шапку из кармана и нахлобучил на голову.

На третьем этаже дверь открыла молодая женщина с ребёнком на руках. Глаза у неё были заметно красными. Не от слёз вовсе — от банального недосыпа. Волосы собраны кое-как, второпях, на плече темнело свежее пятно от детской молочной смеси.

— Вам письмо тут, — сказал Павел.

— От кого хоть?

— Из банка какого-то.

— Тогда, может, и не надо мне такое счастье.

— Уже пришло на ваше имя, никуда не денешься.

Она устало усмехнулась одним уголком рта. Ребёнок на руках в этот момент проснулся и сразу же громко заплакал.

— Тише, тише, маленький…

Женщина принялась укачивать его на руках, но малыш кричал всё громче и требовательнее. Павел молча положил конверт на тумбочку у двери, чтобы не мешать. Хотел уже уходить дальше по маршруту. Потом заметил на полу выпавшую детскую пустышку. Поднял её, аккуратно протянул женщине.

— Спасибо вам.

— Да не за что вовсе.

Он осторожно прикрыл за собой дверь снаружи, чтобы ей не пришлось лишний раз тянуться с ребёнком на руках. На лестничной площадке ещё долго был слышен доносящийся детский плач.

Павел постоял секунду на месте. Ему вдруг некстати вспомнилась собственная дочь в младенчестве. Когда она была совсем маленькой, его жена тоже почти не спала ночами. Он тогда работал на заводе и был твёрдо уверен, что его собственная усталость важнее.

— Мне же завтра рано на смену, — говорил он тогда жене, отворачиваясь к стене и закрывая глаза.

Дочь давно уже жила в другом далёком городе. Они созванивались теперь разве что по большим праздникам. Иногда Павел думал про себя, что вполне можно было бы позвонить ей просто так, без особого повода. Потом раз за разом откладывал этот звонок. Не знал толком, с чего именно начать такой непростой разговор после стольких лет молчания.

В третьем доме его, как обычно, поджидала Вера Семёновна. Она всегда его поджидала на площадке. Даже если никакой корреспонденции для неё в этот день не было вовсе. Просто выходила из квартиры в одно и то же привычное время и делала вид, что внимательно проверяет свой почтовый ящик.

— Ничего нет сегодня? — спросила она с надеждой.

— Сегодня пусто.

— Совсем-совсем ничего?

— Совсем ничего, увы.

— Ну, понятно тогда.

Она медленно и с явным разочарованием закрыла дверцу ящика. На ней был старый коричневый домашний халат и толстая шерстяная кофта поверх. Из приоткрытой квартиры тянуло знакомым запахом лекарств и варёной гречневой каши.

— Холодно как-то стало резко.

— Так зима на носу уже.

— Какая ещё зима, ноябрь только на дворе.

— Почти что зима, я имею в виду.

Вера Семёновна посмотрела в узкое окно подъезда. На карнизе снаружи лежал тонкий слой свежего снега.

— Растает же скоро всё равно.

— Скорее всего, растает к обеду.

— Всё в этой жизни рано или поздно тает.

Она произнесла эту фразу совершенно без всякой грусти в голосе. Просто как человек, который уже давно не спорит по пустякам с очевидными вещами этого мира. Павел машинально поправил тяжёлую сумку на плече.

— До свидания тогда.

— Павел, постой-ка.

— Да, слушаю вас.

— А ты случайно не знаешь, Лидия Павловна в пятом доме ещё живёт там?

— Живёт, конечно.

— Точно живёт?

— Да я её только вчера своими глазами видел во дворе.

— А то она телефон совсем не берёт последнее время, сколько ни звони.

— Может, просто сломался аппарат у неё.

— Может, и сломался, кто знает.

Вера Семёновна ненадолго замолчала, задумавшись о своём.

— Мы с ней раньше, знаешь, каждый вечер вместе чай пили на кухне.

— А теперь что же?

— Поссорились мы с ней тогда крепко.

— Из-за чего хоть поссорились?

Она нахмурила брови, будто пытаясь честно вспомнить давнюю причину.

— Да какая теперь уже разница, столько лет прошло.

Павел ничего не стал отвечать на это. Иногда люди годами упрямо хранят внутри старую обиду – есть такая привычка. Они уже даже не помнят толком, что именно нужно было в своё время просто взять и простить друг другу.

— Вы бы всё-таки позвонили ей ещё разок, — мягко посоветовал он.

— Позвоню обязательно, — кивнула она.

Вера Семёновна ушла обратно в свою квартиру. Павел точно знал наперёд: не позвонит она Лидии Павловне. По крайней мере, не сегодня точно.

Глава 3. Дверь 42

Кошку он заметил впервые возле четвёртого дома. Сначала увидел на снегу её следы. Маленькие, чёткие, аккуратные. Они пересекали тонкий свежий снег и вели прямо к подъезду. Павел поднял голову вверх. Кошка сидела на подоконнике первого этажа. Чёрная, с небольшим белым пятном на груди. Одно ухо было слегка надорвано с краю.

Она смотрела не на него, а мимо, прямо на дверь подъезда. Шерсть у неё была на удивление чистой, хотя снег вокруг уже вовсю превращался в грязную талую воду. Хвост кошка аккуратно обернула вокруг передних лап, как это делают только очень терпеливые животные.

— Чего ждёшь-то? — спросил Павел просто так, вслух.

Кошка неспешно повернула голову в его сторону. Глаза у неё оказались зелёными, совершенно спокойными. Она ничуть не испугалась незнакомого человека рядом. Не приготовилась убегать при первом же движении. Просто внимательно на него посмотрела, будто оценивая.

Павел толкнул тяжёлую дверь подъезда.

— Заходи, если тебе действительно надо внутрь.

Кошка осталась сидеть на прежнем месте, никак не отреагировав на приглашение.

— Ну и сиди тогда себе на здоровье. А я пойду по делам.

На втором этаже этого дома пахло жареной рыбой на весь пролёт.

На третьем этаже — привычными лекарствами.

На четвёртом этаже дверь квартиры сорок два оказалась неожиданно приоткрытой настежь.

Павел негромко постучал костяшками пальцев.

— Почта!

Никто не ответил на стук. Он постучал ещё раз, настойчивее. Из глубины квартиры вдруг донёсся тихий, глухой звук — будто что-то тяжёлое упало на пол. Павел моментально насторожился и замер на пороге.

— Есть кто-нибудь дома?

В ответ — тишина.

Он хорошо знал хозяйку этой квартиры. Нина Алексеевна, семьдесят четыре года. Жила совсем одна. Сын приезжал к ней редко. Привозил продукты, быстро поднимал тяжёлые пакеты наверх и почти сразу же торопился уехать по своим делам. Павел однажды видел их вдвоём на лестнице — сын всё время нервно поглядывал на наручные часы, а Нина Алексеевна старалась говорить быстрее обычного, чтобы успеть сказать побольше за отведённые минуты. Дверь она всегда открывала сразу, без промедления.

— Нина Алексеевна, вы дома? — позвал он громче.

В прихожей горел яркий свет. На полу лежала опрокинутая сумка с продуктами. Из неё выкатились на паркет две картофелины и небольшая банка сметаны. Павел осторожно прошёл дальше вглубь квартиры. Нина Алексеевна сидела прямо на холодном кухонном полу, привалившись спиной к кухонному шкафу.

— Господи, что же это…

Он быстро подошёл к ней.

— Что у вас случилось-то?

— Да ничего страшного. Поскользнулась просто на ровном месте.

— Давно уже так сидите на полу?

— А я почём знаю, время не засекала.

Она старалась говорить нарочито раздражённо и бодро, но голос всё равно предательски дрожал при этом.

— Встать сами сможете хоть?

— Сейчас встану, не суетись ты под ногами.

Она попыталась было приподняться самостоятельно и сразу же болезненно поморщилась от резкой боли.

— Нога, что ли, болит?

— Похоже на то, что нога.

Павел уже доставал из кармана телефон.

— Скорую сейчас вызову вам.

— Да не надо никакой скорой.

— Надо обязательно.

— Павел, я ведь и сама как-нибудь…

— Не сами, хватит спорить.

Он всё же вызвал скорую помощь. Потом собрал с пола рассыпавшиеся продукты, аккуратно убрал сметану в холодильник и поднял закатившуюся под стол картофелину. Пока доставал её из-под стола, случайно заметил на столе две чашки. Одна стояла возле самого чайника, как обычно. Вторая — напротив, на другом конце стола. Совершенно чистая и пустая. Наверное, Нина Алексеевна просто не успела её убрать после мытья. Или же машинально поставила по давней привычке, ещё с тех пор, как в доме был кто-то ещё. Павел не стал ни о чём спрашивать вслух. Он молча включил электрический чайник. Нина Алексеевна смотрела на его хлопоты с явным неодобрением.

— Тоже мне, называется, почтальон.

— А что не так-то?

— Чай он мне тут взялся заваривать.

— Вода закипит — сразу выключу, не переживайте.

— Сахар в шкафчике над плитой лежит.

— Мне не нужно, я не буду пить.

— А вот я буду обязательно.

Он послушно достал сахарницу с полки. Положил в её чашку две полные ложки с горкой.

— Три ложки клади, — потребовала Нина Алексеевна.

— Вам же вроде нельзя столько сахара.

— Ещё и врача мне тут не хватало в лице почтальона.

Павел, усмехнувшись, добавил третью ложку без лишних споров.

Скорая приехала уже минут через двадцать. Врачи внимательно осмотрели пострадавшую и, к общему облегчению, перелома не обнаружили. Оказался просто сильный ушиб мягких тканей.

Врач на прощание посоветовал полный покой и настоятельно сказал, чтобы первое время кто-нибудь обязательно заходил её проведывать.

— У вас есть кто-нибудь рядом, кто сможет заглядывать? — спросил он.

Нина Алексеевна отвела глаза в сторону.

— Соседи как-нибудь помогут, наверное.

Павел прекрасно знал, что с ближайшими соседями она принципиально не разговаривает уже третий год подряд. Из-за старой протечки с потолка. Кто именно кого тогда затопил, теперь уже толком никто и не помнил за давностью лет.

После того как врачи скорой уехали, он помог ей осторожно перебраться с холодного пола на диван в комнате.

— Сыну хоть позвонить? — предложил он.

— Не надо ему звонить понапрасну.

— Почему же не надо-то?

— Он на работе занят весь день.

— Всё равно надо бы сообщить, мало ли.

— Павел, я тебя очень прошу.

Он понял по её тону, что дальше спорить с ней совершенно бесполезно.

— Тогда хотя бы соседке вашей скажу обязательно.

— Это какой ещё соседке ты собрался говорить?

— Галине Викторовне, кому же ещё.

— Даже и не думай об этом, я тебя очень прошу.

— Хорошо, хорошо, не скажу.

Он ответил это как-то слишком уж быстро и легко для убедительности. Нина Алексеевна тут же прищурилась подозрительно.

— Ты ведь всё равно ей потом расскажешь, я же тебя знаю.

— Скажу, конечно, куда деваться.

— Вот ведь предатель настоящий.

— Работа у меня такая, ничего не поделать.

Она неожиданно тихонько захихикала в ответ, совсем как маленькая девочка. Почти беззвучно, зажимая рот ладонью. Павел впервые за последние несколько лет услышал от неё настоящий, живой смех. И вдруг подумал про себя, что раньше, наверное, эта женщина смеялась куда чаще. Когда её муж ещё был жив. Когда сын был совсем маленьким мальчишкой. Когда на кухонном столе стояли не две пустые чашки, а много тарелок и приборов сразу. Когда несколько голосов одновременно, перебивая друг друга, обсуждали что-то за общим шумным ужином. Потом жизнь постепенно становилась всё тише и тише год за годом. Настолько медленно и незаметно, что сама Нина Алексеевна, возможно, даже и не заметила этого момента вовремя.

Глава 4. Старые обиды

Когда Павел наконец вышел из подъезда, кошка всё так же сидела на своём подоконнике. Точно на том же самом месте, будто и не двигалась вовсе.

— Дождалась меня, значит?

Она медленно, с достоинством моргнула в ответ. Потом легко спрыгнула вниз, прошла мимо Павла и уверенно направилась через весь двор. Никуда особо не торопясь. У самого бордюра ненадолго остановилась, понюхала свежий снег и брезгливо стряхнула с лапы налипшую крошку льда. Совершенно обычная дворовая кошка на первый взгляд. Если, конечно, не считать того странного факта, что всё это время она будто заранее знала, где именно нужно терпеливо ждать. Кошка неторопливо подошла к пятому дому, уселась возле третьего подъезда и снова уставилась прямо на дверь. Павел невольно нахмурился, наблюдая за ней издалека.

— У тебя что, тоже свой личный маршрут по двору, как у меня?

Она даже не обернулась на его слова. Он посмотрел на наручные часы. Опаздывал по графику уже на добрых двадцать минут. Нужно было спешить дальше. Павел вошёл в пятый дом. На третьем этаже жила Лидия Павловна — та самая женщина, о которой утром спрашивала Вера Семёновна. Павел поднялся по лестнице, негромко постучал в дверь. Долго никто не открывал ему. Потом за дверью наконец послышались медленные, шаркающие шаги. Лидия Павловна появилась на пороге в старом синем свитере крупной вязки.

— А, это ты, Павел.

— Доброе утро вам.

— Какое ещё доброе? Обычное утро, как всегда.

Он молча протянул ей квитанции за коммуналку. Она взяла их, не глядя. В квартире за её спиной было темно, хотя на улице уже давно рассвело по-настоящему. На столике в прихожей стоял телефон со снятой задней крышкой — явно в процессе неудачного ремонта.

— Вера Семёновна сегодня спрашивала, как вы поживаете.

Лидия Павловна посмотрела на него очень внимательно, изучающе.

— Неужели правда спрашивала?

— Чистая правда, только что.

— С чего бы это вдруг ей интересоваться?

— Так вы же телефон совсем не берёте последнее время.

— Сломался он у меня, вот и не беру.

— Она из-за этого сильно волнуется за вас.

— Нечего ей за меня так уж волноваться, сама справлюсь.

Павел молча кивнул своим мыслям, сделал было шаг в сторону лестницы.

— А она сама-то как там поживает? — вдруг спросила Лидия Павловна ему вслед.

— Живёт помаленьку, как обычно.

— Это я и без тебя прекрасно знаю, что живёт.

— Тогда вы бы сами у неё и спросили при случае.

Она недовольно поджала тонкие губы, разглядывая его.

— Умный больно стал за последнее время, я смотрю.

— Возраст такой уже, простите.

Лидия Павловна уже собиралась было закрыть дверь перед его носом, но вдруг неожиданно спросила совсем другим тоном:

— А она всё ещё чай с молоком пьёт по вечерам, не знаешь случайно?

— Этого я уже не знаю точно.

— Раньше всегда с молоком пила, хорошо помню.

— Значит, вы всё-таки помните такие мелочи про неё.

Лидия Павловна пристально посмотрела на него в упор. Взгляд её при этом заметно изменился — стал не мягче, а скорее холоднее прежнего.

— Я всё прекрасно помню, Павел, поверь мне на слово.

Иногда лучше было бы и вовсе не помнить так отчётливо, подумал он про себя. Она закрыла дверь перед ним — не резко, а как-то очень осторожно, почти бережно. Павел ещё несколько секунд молча постоял на лестничной площадке. Из-за двери квартиры не доносилось больше ни единого звука.

Одиночество, как оказывается, бывает очень разным по своей природе. Иногда рядом с человеком действительно совсем никого нет физически. А иногда человек сам когда-то намеренно закрыл свою дверь на все замки — и потом много долгих лет молча ждёт, что кто-то другой всё-таки наберётся смелости и постучится первым.

Во дворе кошки к тому моменту уже нигде не было видно. Павел закончил свой обычный маршрут в тот день почти на целый час позже графика. Вернулся в почтовое отделение, сдал накопившиеся документы, выпил уже совсем остывший чай из кружки и молча выслушал заслуженное замечание от начальницы.

— Опять у тебя задержка по времени.

— Человек упал дома, помощь понадобилась.

— Так на то есть скорая помощь, между прочим.

— Я её и вызвал сразу, не переживайте.

Начальница устало вздохнула, глядя на него.

— Павел, ты вообще-то простой почтальон, если ты забыл.

— Я в курсе своей должности.

— Вот и занимайся спокойно своей прямой почтой, без самодеятельности.

Он ничего не ответил на эту отповедь, молча снял с себя куртку. На рукаве неожиданно заметил одну чёрную кошачью шерстинку. Павел осторожно провёл по ней пальцем, задумавшись. Странно. Ведь кошка сегодня к нему вроде бы ни разу не прикасалась вплотную. Он сдул шерстинку с рукава прямо на пол отделения. Она медленно, плавно опустилась куда-то рядом с батареей отопления.

Глава 5. Маршрут кошки

На следующее утро кошка сидела уже возле шестого дома, прямо у самой двери подъезда. Внимательно смотрела внутрь через стекло. Павел невольно остановился при виде неё.

— Ну здравствуй снова!

Она поднялась с места, лениво потянулась всем телом, сделала несколько неспешных шагов в сторону подъезда. Потом вдруг обернулась к нему, будто чего-то терпеливо дожидаясь.

— Нет уж, сегодня я иду строго по своему обычному порядку домов.

Кошка в ответ спокойно села обратно на асфальт. Павел решительно пошёл в сторону первого дома, как и планировал с утра. Через несколько шагов он всё же невольно оглянулся назад. Она по-прежнему неотрывно смотрела ему вслед. Спокойно, терпеливо, будто заранее точно знала, что он всё равно рано или поздно вернётся к ней. Павел негромко выругался себе под нос, развернулся на полпути и решительно пошёл обратно к шестому дому. На секунду ему почему-то отчётливо вспомнились сразу две одинокие чашки на кухне у Нины Алексеевны, сломанный телефон Лидии Павловны на столике, яркая открытка с чужим далёким морем.

Люди за этими семью десятками дверей жили бок о бок годами напролёт, прекрасно слышали шаги друг друга через стены, шум воды в общих трубах, чужой кашель за перегородкой, детский плач и звук чьего-то телевизора по вечерам. И всё равно умудрялись оставаться совершенно поодиночке внутри своих стен. Павел вдруг отчётливо подумал, что даже обычное почтовое письмо всегда точно знает заранее, к кому именно оно направляется в итоге.

У живого человека такой простой уверенности в жизни иногда, увы, совсем нет. Он тогда ещё даже не подозревал, что уже через несколько дней начнёт незаметно для себя выстраивать весь свой рабочий маршрут не по привычным номерам домов подряд, а по тому, возле какой именно двери в это утро будет терпеливо поджидать чёрная кошка с белым пятном на груди.

Глава 6. Люди за дверями

Павел уже давно перестал по-настоящему удивляться, встречая эту кошку по утрам. Каждый день она сидела возле какого-то нового подъезда. Иногда возле одной конкретной квартиры, иногда совсем возле другой. Ничего особенного при этом как будто и не происходило — по крайней мере, поначалу так казалось со стороны. Но уже через несколько дней Павел начал замечать одну по-настоящему странную вещь: вокруг него понемногу всё стало заметно меняться к лучшему.

Нина Алексеевна после своего неудачного падения теперь уже сама уверенно открывала дверь. Ходила пока медленно, опираясь на палочку, но вполне самостоятельно. Однажды Павел с удивлением увидел возле её квартиры чужие ботинки — явно женские, аккуратно расставленные у порога.

Из-за приоткрытой двери доносились оживлённые голоса:

— Сахару клади две ложки, не меньше.

— Да куда тебе целых две, одной вполне хватит для здоровья.

— Я уже семьдесят лет как кладу ровно две ложки, привыкла.

— Вот именно поэтому на тебя врач в поликлинике и ругается постоянно.

Павел невольно улыбнулся, услышав этот знакомый перебор голосов. Галина Викторовна всё-таки решилась и пришла в гости — та самая соседка, с которой Нина Алексеевна принципиально не разговаривала целых три долгих года подряд.

Через несколько дней возле третьего дома он неожиданно встретил Веру Семёновну. Она несла в руках небольшой аккуратный пакет.

— К Лидии направляетесь, я так понимаю?

— А ты откуда вообще мог узнать…

— Просто догадался сам, по вашему виду.

Она немного смутилась от такой прямоты:

— Телефон я ей новый купила, если хочешь знать.

Павел искренне удивился такой новости:

— Прямо совсем новый аппарат?

— Да какой там новый, если честно… У внука своего старый забрала на время. Лишь бы только звонила теперь исправно.

Она ненадолго замолчала, глядя куда-то в сторону:

— Глупо всё тогда получилось между нами, если подумать хорошенько.