Тимур Текфи
Последний маршрут Веры Беловой

Глава

северный уютный детектив с элементами мистики

16+

Глава 1

Посадка на маршрут

Марк Ершов вышел из подъезда в семь двадцать три и остановился под козырьком.

Ветер уже был на работе.

Он стоял поперёк улицы, упирался в дома, загонял морось под капюшоны и бил по лицу не сверху, а сбоку, будто дождь в Мурманске давно разочаровался в вертикали. Асфальт блестел. У мусорных баков перекатывался размокший чек. На сопке, за серыми коробками домов, висело небо цвета старой алюминиевой кастрюли.

Зонт Марк не взял. В Мурманске зонт был не средством защиты, а заявлением о наивности. Человек с зонтом как бы говорил погоде: «Давай договоримся». Погода обычно отвечала коротко и по делу.

На плече у Марка висела сумка с папкой маршрута. В папке лежали договорённости, списки, копии билетов, аварийные телефоны, распечатки тайминга, маршрутные листы, музейное письмо и ещё три страницы, которые он распечатал ночью, когда уже понимал, что это лишнее, но остановиться не смог. Дома он проверил папку дважды. У лифта — ещё раз. Под козырьком пальцы сами полезли к молнии.

Синяя папка — список участников. Прозрачный файл — расписание. Боковой карман — письмо из музея. Всё на месте.

Он застегнул сумку, сделал три шага и снова расстегнул.

— Да что ж такое, — сказал он вполголоса.

Во дворе никого не было, кроме женщины с маленькой собакой в комбинезоне. Собака посмотрела на Марка с таким видом, будто тоже не одобряла его подготовку к жизни.

Автобус пришёл почти пустой. В салоне пахло мокрой одеждой, холодным пластиком и вчерашней пиццей, которую кто-то ел на заднем сиденье и проиграл. Марк сел у окна, положил сумку на колени и достал телефон.

Сообщение от водителя мигнуло сразу:

Буду у вокзала в 8:10. Микроавтобус белый. Номер 614.

Марк написал:

Спасибо, принято.

Хотелось добавить: «Павел, пожалуйста, не опаздывайте, у меня сегодня решается если не судьба, то её ближайший черновик». Но он стёр это ещё до того, как палец успел коснуться экрана. Гиды так не пишут. Авторы маршрутов — тем более.

Он открыл заметки и пробежал глазами вступительную речь.

«Доброе утро! Меня зовут Марк Ершов, я гид-методист и автор маршрута “До последнего фонаря”. За эти три дня мы попробуем посмотреть на Север не как на набор популярных точек, а как на пространство памяти…»

Марк поморщился.

Пространство памяти.

Для заявки — терпимо. Для живых людей, которые прилетели, не выспались и хотят кофе, — преступление средней тяжести.

Он стёр фразу. Вернул. Снова стёр.

Автобус подпрыгнул на яме, телефон дёрнулся в руке. Марк поймал его почти у колена и решил, что речь будет как получится. На месте. Живьём. Самая рискованная форма профессионализма.

У морского вокзала ветер оказался наглее. Он шёл от залива, приносил запах воды, мазута, железа и мокрых водорослей. Приезжий сказал бы: «Пахнет морем». Местный застегнул бы куртку выше и пошёл быстрее.

Ледокол «Ленин» стоял у причала тяжёлый, бело-чёрный, с красной полосой. Стоял спокойно, как зверь, который пережил всех дрессировщиков и теперь смотрит на публику без особого интереса. Над ним висело низкое рабочее небо. Без угроз, без обещаний.

Марк пришёл первым.

Так и должно было быть. Автор маршрута обязан приходить раньше группы. Знать, где туалет, где кофе, где можно спрятать людей от ветра, если половина приедет в городских кроссовках и с верой в прогноз «плюс девять, облачно».

Белый микроавтобус уже стоял у тротуара. Водитель, круглолицый мужчина в чёрной шапке, курил у передней двери и смотрел на залив так, будто лично отвечал за его мутность.

— Вы Павел? — спросил Марк.

— Я. А вы Марк?

— Да.

Павел оглядел его с куртки до ботинок.

— Молодой какой.

— Это пока не противопоказание.

Павел хмыкнул, затушил сигарету о край урны и открыл салон.

— Сиденья нормальные. Печка работает. Только сразу предупреждаю: если туристы начнут просить музыку, у меня либо радио, либо тишина. Своё не подключается.

— Тишина нам подходит.

— Все так сначала говорят.

Марк поставил сумку на первое сиденье и пошёл к месту сбора.

На площади уже крутилась девушка в длинном бежевом пуховике. Она держала телефон на стабилизаторе, отходила назад, упиралась в ветер, снова подходила ближе. Микрофон с пушистой насадкой дрожал у неё в руке, как зверёк, которого принесли в ветеринарку.

— Ребята, я на месте, это Мурманск, и тут, конечно, просто невероятная атмосфера! — бодро сказала она в камеру.

Выключила запись.

— Чёрт. «Просто невероятная атмосфера»… Соня, ты тупеешь.

Марк подошёл.

— Доброе утро. Вы, наверное, Софья Зорина?

Девушка обернулась. Быстро посмотрела на лицо, на бейдж, на сумку.

— Соня. Если я Софья, значит, кто-то умер или мне пришло письмо из налоговой. Вы Марк?

— Да. Гид.

— Класс. Я думала, вы будете старше.

— Это сегодня уже звучало.

— Значит, тема дня.

Она улыбнулась без злобы и протянула руку. Пальцы холодные, ногти короткие, на одном облупился серебристый лак. Марк отметил это машинально. Он вообще запоминал такие вещи: манжеты, брелоки, смешные значки, облупленный лак. Люди быстрее перестают быть фамилиями, если у них есть деталь.

— Вы будете снимать весь маршрут? — спросил он.

— Не весь. Только то, что не стыдно показать. Я веду канал про маленькие поездки. Хотя три дня на Севере — это уже не маленькая поездка, а попытка доказать маме, что я самостоятельная.

— Главное, не снимайте людей крупно без разрешения.

— Я приличная. Почти.

Она снова подняла телефон, поймала в кадр ледокол, поморщилась от порыва и убрала стабилизатор в рюкзак.

Следующим появился Евгений Матвеевич Ольхов.

Именно появился. Такие люди не приходят, а возникают из-за угла, как сноска в научной статье. Кепка, пальто не по погоде, портфель, старенький фотоаппарат на шее. Не декоративный, не для образа, а настоящий: с потёртым ремнём и крышкой объектива на шнурке.

— Ершов? — спросил он вместо приветствия.

— Да. Марк.

— Ольхов Евгений Матвеевич. Я вам писал насчёт уточнения по Коле.

— Помню. Про старые названия.

— Не старые, а правильные на тот период. Это разные вещи.

— Учту.

— Учтёте — хорошо. Не учтёте — я поправлю.

Марк не успел ответить, как Евгений Матвеевич достал из внутреннего кармана сложенную карту. Бумага была не новая, с карандашными пометками, маленькими крестиками и линиями.

— Вы в маршруте пишете «исчезнувшие поселения». Я бы осторожнее с этим словом.

— Почему?

— Исчезают фокусы у шарлатанов. Поселения ликвидируют, расселяют, бросают, забывают. Иногда они сами вымирают. Но не исчезают. Фундамент остаётся. Кладбище остаётся. Привычка в речи остаётся. Человек уехал, а всё равно говорит: «у нас там». Понимаете?

Марк посмотрел на карту, на серые линии, на аккуратно обведённые названия.

— Понимаю.

— Пока нет. Но задумка у маршрута правильная. Поэтому я и поехал.

Это, кажется, было одобрение.

Ирина и Ася Морозовы подошли вместе, хотя последние двадцать метров явно шли не совсем вместе. Ирина — высокая, суховатая, в тёмной куртке, с термосом и пакетом контейнеров. Ася — на шаг позади, в яркой шапке и широких джинсах, с телефоном в руке. Она смотрела в экран с выражением человека, который нашёл единственное место, где его не воспитывают.

— Мы не опоздали? — спросила Ирина.

— Нет, всё хорошо. Вы даже заранее.

— Я говорила, что заранее, — сказала Ася, не поднимая глаз.

— Ты говорила: «и так сойдёт». Это другое.

— Мам, мы в Мурманске, не в Швейцарии. Тут у всех плюс-минус ветер.

Марк улыбнулся той улыбкой, которую гиды вырабатывают рядом с семейными конфликтами: тепло, ровно, без участия. Нельзя вмешаться слишком рано — станешь виноватым за обе стороны. Нельзя вмешаться слишком поздно — тоже станешь, но хотя бы не сразу.

— Сейчас подождём ещё двух участников и начнём. Если хотите, кофе там, за углом. Только лучше далеко не уходить.

— У нас есть, — сказала Ирина и подняла термос. — Домашний.

Олег Корнев подошёл последним из тех, кто уже был в списке. Среднего роста, широкоплечий, в серой куртке без логотипов, с маленьким рюкзаком. Лицо у него было усталое и внимательное. Так смотрят люди, которые сперва проверяют петли, замки, колёса, проводку, а уже потом собеседника.

— Корнев Олег? — спросил Марк.

— Да.

— Добро пожаловать.

Олег кивнул, пожал руку крепко, без показухи, и сразу посмотрел на микроавтобус.

— Далеко сегодня?

— Кола, потом музей, вечером размещение.

— Резина нормальная?

Марк моргнул.

— У автобуса?

— У автобуса.

— Думаю, да.

Олег подошёл к переднему колесу, присел, провёл пальцами по протектору. Павел высунулся из салона.

— Началось. Ещё не поехали, уже техосмотр.

— Просто спросил, — сказал Олег.

— А я просто отвечаю: резина нормальная, тормоза нормальные, печка нормальная, водитель относительно нормальный.

— Относительно — честно.

Павел посмотрел на него и засмеялся.

— Садись, проверяющий.

В списке оставалась одна фамилия: Белова Екатерина Сергеевна.

Время было восемь сорок две. Начало маршрута — восемь сорок пять.

Марк посмотрел вдоль дороги. Ветер гнал по асфальту обрывок чека. У входа в вокзал курили двое мужчин в рабочих куртках. Женщина возле ограждения фотографировала ледокол и после каждого кадра прижимала телефон к груди, будто снимок мог сбежать.

Соня снова достала камеру.

— У нас будет драма с опоздавшей туристкой?

— Надеюсь, нет.

— Жаль. Для вовлечения полезно.

— Для расписания не очень.

В восемь сорок четыре к площади подлетело такси. Из машины вышла женщина в тёмно-зелёном пальто, с небольшим чемоданом. Расплатилась, придерживая воротник подбородком, потом резко обернулась, постучала в стекло. Водитель что-то буркнул и передал ей через окно телефон. Она взяла его, закрыла глаза на секунду.

Марк знал это выражение. Маленькая катастрофа миновала, но успела оставить грязный след на настроении.

— Екатерина Белова? — спросил он, подходя.

— Да. Простите. Такси сначала увезло меня к какому-то другому вокзалу. Я пыталась объяснить, что мне к морскому, он говорил: «Да знаю я, садитесь». Все всё знают, а потом ты стоишь у автовокзала с чемоданом и думаешь, что Север решил проверить тебя ещё до экскурсии.

Голос у неё был низкий, чуть хриплый, как после простуды или бессонной ночи. Тёмные волосы собраны небрежно, несколько прядей прилипли к виску от мороси. Она не улыбалась, но и не была резкой. Просто приехала с погодой, которую несла внутри отдельно от общей.

— Вы успели, — сказал Марк. — Мы как раз начинаем.

— Я очень старалась выглядеть человеком, который всё контролирует.

— Получилось почти убедительно.

Она посмотрела на него внимательнее и улыбнулась краем рта.

— Спасибо за «почти». Оно оставляет пространство для развития.

Марк помог ей поставить чемодан в багажник. Чемодан оказался лёгким. Слишком лёгким для человека, который едет на Север на три дня. Зато в руках Катя держала старую коричневую папку на резинках. Не туристическую и не офисную. Такую, в которых хранят документы, фотографии, справки, вырезки, письма и прочие семейные вещи, которые некуда деть и невозможно выбросить.

Когда все собрались, Марк встал у микроавтобуса, поправил бейдж, достал список и тут же убрал. Читать по бумаге было глупо: лица он уже запомнил.

— Доброе утро. Меня зовут Марк Ершов. Я буду вашим гидом на маршруте «До последнего фонаря». Сразу скажу: это не классический тур «посмотрели, сфотографировались, поехали дальше». Мы будем много ходить, мёрзнуть в разумных пределах, пить чай в не очень подходящих местах и смотреть на Север через детали, которые обычно пропускают.

Павел, стоявший у двери, одобрительно кивнул.

— У маршрута простая идея, — продолжил Марк. — На карте остаются города, дороги, музеи, памятники. А рядом с ними есть вещи поменьше: старый фонарь, табличка, пустой фундамент, название, которое помнят три человека. Иногда они держат историю крепче официальных дат. Мы попробуем пройти по таким точкам. Без страшилок и выдуманных легенд. Насколько получится — без туристического вранья.

— А если местное враньё красивое? — спросила Соня.

— Тогда отдельно отметим, что оно красивое.

Евгений Матвеевич хмыкнул.

— Правильный подход.

— Сегодня у нас Мурманск, Кола и первая музейная часть. Вечером заселение. Если у кого-то есть ограничения по ходьбе, еде, самочувствию — лучше скажите сразу. Если замёрзли — не геройствуйте. Если потерялись — звоните. Если нашли что-то странное — тоже звоните, но сначала убедитесь, что это не мусор.

— На Севере тонкая грань, — сказал Павел.

— Именно.

Группа засмеялась, и у Марка внутри немного ослабла первая скоба. Люди были живые. Не удобные, не простые, но живые. С такими можно было ехать.

Перед посадкой он предложил всем пройти к ограждению, чтобы начать маршрут с вида на ледокол. Это не была экскурсия по «Ленину», полноценное посещение планировалось в другой программе, но Марку хотелось поставить правильную точку входа. Для него Север начинался не с сияния и китов. Он начинался с тяжёлого корпуса у причала, с железа, которое прожило большую жизнь, с воды, которой всё равно, готов ты к ней или нет.

Группа собралась у ограждения. Ветер тут же начал листать людям капюшоны.

— Перед вами атомный ледокол «Ленин», — сказал Марк. — Про него часто говорят как про символ освоения Арктики. Это правда. Только символы со временем становятся гладкими, как сувенирные магниты. Мне важнее другое: такие объекты напоминают, что Север не был пустым белым листом. Здесь работали, строили, спорили, ошибались, возвращались. Иногда не возвращались. У любого места есть то, что попадает на открытку, и то, что остаётся за краем кадра.

Катя стояла чуть в стороне. Папку она держала обеими руками. Слушала Марка, но смотрела не на ледокол, а вниз — на мокрые плиты у ограждения.

Соня снимала короткий проход: ледокол, группа, ветер, Марк с папкой. Когда объектив повернулся к Кате, та заметила и слегка отвернулась. Соня сразу опустила телефон.

— Не снимаю, — сказала она тихо. — Если не хотите.

— Спасибо.

Марк отметил это. Соня была шумной, но не пустой.

После вводной части он дал десять минут на кофе и туалет. Группа разошлась маленькими связками.

Ирина сразу достала контейнер.

— Мам, сейчас девять утра, — сказала Ася.

— И что?

— Что там?

— Сырники.

— Господи.

— Не господикай. На ветру сахар падает.

Евгений Матвеевич подошёл к ограждению и начал фотографировать не ледокол, а ржавую цепь на столбике. Олег разговаривал с Павлом у микроавтобуса, кажется, про аккумулятор. Соня пыталась записать сторис, но ветер грыз звук; она выругалась в шарф.

Катя стояла одна у края площади.

Марк подошёл не сразу. Сначала проверил сообщения, написал в музей, что группа собралась, уточнил у Павла время выезда. Потом всё-таки направился к ней.

Катя раскрыла коричневую папку и смотрела на фотографию.

Снимок был старый, цветной, выцветший до странной желтизны. Молодая женщина стояла у деревянного дома или барака: за спиной доски, низкое крыльцо, сбоку камень, дальше тёмная полоса склона. Женщина улыбалась не в камеру, а чуть мимо, будто фотограф сказал что-то смешное, и она не успела повернуться. На ней была куртка с широким воротником, волосы убраны под платок. У самого края кадра торчал фонарь на металлической стойке: не городской, не декоративный, а служебный, грубый, с защитной решёткой вокруг стекла.

Катя заметила взгляд Марка и, поколебавшись, протянула снимок.

— Можно спросить странное?

— На этом маршруте странные вопросы входят в стоимость.

— Вы не знаете, где это?

Марк взял фотографию за края. Бумага была плотная, углы чуть загнулись. На обороте проступали следы шариковой ручки, но он пока не переворачивал.

— Это Мурманск? — спросила Катя.

— Не похоже. Может быть область. Старая база, посёлок, служебный дом. По одному фото сложно.

— Мне говорили, что это где-то «на Севере». У нас в семье все очень точные, когда не хотят говорить.

— Кто на снимке?

Она ответила не сразу. Смотрела на фотографию, словно женщина на снимке могла наконец повернуться и сама всё объяснить.

— Моя бабушка. Вера Белова. Она пропала в конце восьмидесятых. Я её не знала.

Марк перевернул снимок.

На обороте было несколько слов. Чернила расплылись, часть букв съел сгиб.

«…ледн… фон…»

Ниже — дата. Кажется, 1988 или 1989. Последняя цифра ушла в пятно.

— Семья обращалась в архивы?

— Мама обращалась. Потом перестала. Дед говорил, что нечего ворошить. По его версии, Вера просто ушла. Оставила ребёнка, мужа, дом, всю свою нормальную жизнь и куда-то уехала. Очень удобная версия, если не хочешь ничего объяснять.

Катя забрала фотографию, но не убрала.

— Простите. Я не собиралась грузить этим в первые десять минут тура. Просто название… «До последнего фонаря». Я увидела его в описании и сразу купила место. Глупо, наверное.

— Не глупо.

— Вы так говорите, потому что вы гид.

— Гиды обычно говорят: «Очень интересная семейная история, напишите нам после тура». Я сейчас говорю как человек, который видит на фото фонарь и не понимает, почему он кажется знакомым.

Катя подняла глаза.

— Знакомым?

Марк почти сразу пожалел, что сказал это вслух.

— Я встречал похожий в старых материалах. Не уверен. Может быть, музейный предмет или элемент старой инфраструктуры. Надо смотреть.

— В вашем маршруте есть это место?

— Не знаю.

— А может быть?

Марк снова посмотрел на фотографию. Камень у крыльца. Линия склона. Фонарь у края кадра. Что-то цепляло, но не складывалось. Пока он готовил маршрут, пересмотрел сотни снимков: музейные страницы, старые буклеты, туристические карты, фотографии из открытых групп, архивные заметки. Некоторые детали потом всплывали без подписи, как чужие ключи в кармане.

— Может быть, — сказал он. — Но обещать не буду.

Катя кивнула. Не благодарно даже, а спокойно: будто ей было нужно не утешение, а отсутствие фальши.

— Спасибо.

За их спиной раздался голос:

— Марк Александрович?

Он обернулся.

К ним шла Марина Васильева.

Тёмно-синее пальто, кожаная папка под мышкой, шарф завязан так аккуратно, будто ветер не имел к нему доступа. Волосы короткие, с проседью. Лицо собранное, музейное. С такими лицами говорят с группой школьников, с начальством, с пенсионерами на лекции и с ребёнком, который уже тянет руку к экспонату.

Марк видел её дважды: на согласовании и в музее. Она показалась ему строгой, но не неприятной. Из тех специалистов, которые сначала проверяют, не идиот ли ты, а потом решают, помогать или нет.

— Марина Сергеевна, доброе утро, — сказал Марк. — Мы почти готовы.

— Вижу. Группа небольшая, это хорошо. В такую погоду большие группы быстро превращаются в стадо мокрых капюшонов.

— У нас камерный формат.

— Сейчас все так говорят, когда не набрали автобус.

Марк засмеялся. Без злобы — и почти справедливо.

— Познакомьтесь, Екатерина Белова. Участница маршрута.

Катя протянула руку. Марина пожала её и уже собиралась что-то сказать, но взгляд упал на фотографию.

Это длилось меньше секунды.

Марк всё равно заметил, как изменились пальцы на кожаной папке. Марина сжала её крепче, край чуть прогнулся. Лицо осталось прежним. Почти.

— Где вы это взяли? — спросила она.

Катя опустила глаза на снимок.

— Это семейная фотография. Моя бабушка.

— Бабушка, — повторила Марина.

— Вера Белова. Вы её знали?

Марина посмотрела на Катю, потом на Марка. Ветер поднял с асфальта сухой листок, прибил его к её туфле. Она не пошевелилась.

— Нет, — сказала она. — Не думаю.

— Но вы спросили…

— Старые фотографии часто похожи одна на другую. Деревянные дома, фонари, люди в одинаковых куртках. Север в семейных альбомах вообще небогат на разнообразие.

Она говорила ровно. Слишком ровно для человека, которого просто попросили посмотреть снимок.

Евгений Матвеевич подошёл ближе. Конечно, он не мог не подойти.

— Можно? — спросил он у Кати.

Катя передала фотографию. Старик достал очки, надел на кончик носа, посмотрел сначала на лицо женщины, потом на фонарь, потом перевернул снимок.

— Хм.

— Что? — спросила Катя.

— Пока ничего. Бумага хорошая. Конец восьмидесятых, может быть. Надпись поплыла.

Марина посмотрела на часы.

— Нам пора. Если задержимся, в Коле собьётся встреча. Марк Александрович, вы же не хотите начинать маршрут с нарушения собственного расписания?

— Конечно, нет.

— Вот и прекрасно.

Она повернулась к автобусу, но сразу не пошла. Остановилась рядом с Марком и сказала тише:

— Не обещайте людям того, чего не сможете проверить.

— Я ничего не обещал.

— Пока нет.

Она ушла к микроавтобусу.

Марк остался с Катей и Евгением Матвеевичем. Старик всё ещё держал снимок, но смотрел уже не на него, а на Марину.

— Она знает, — сказал он негромко.

Катя взяла фотографию обратно.

— Вы тоже это заметили?

— Деточка, я сорок лет работал с людьми, которые приходили в архив и говорили: «Мне просто справочку». Все они врали. Кто-то больше, кто-то меньше. Васильева сейчас врала аккуратно.

Марк хотел возразить. Попросить не делать выводов на ветру, у ледокола, перед первым выездом. Не стал. Вместо этого проверил карманы: телефон, ключи, ручка, маршрутный лист. Ничего не искал. Просто пальцы прошлись по привычным местам.

Из автобуса высунулась Соня.

— Мы едем или остаёмся жить у ледокола? Я в целом не против, но у меня пауэрбанк на восемьдесят процентов.

— Едем, — сказал Марк.

Группа начала рассаживаться.

Ирина устроилась ближе к середине и сразу достала термос. Ася села у окна, надела наушники, один оставила висеть. Евгений Матвеевич занял место за Марком и положил портфель на колени, как школьник, который никому не доверяет парту. Соня ушла на задний ряд — оттуда удобнее снимать салон. Олег сел у прохода, недалеко от двери. Марина — впереди, через сиденье от Марка.

Катя задержалась у входа. Убрала фотографию в папку, но резинку натянула не сразу. Снимок торчал краем, и Марк снова увидел фонарь: тёмная стойка, металлическая решётка, мутное стекло.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да. Просто…

Она не договорила, поднялась в автобус и села у окна справа.

Павел закрыл дверь. Печка загудела, дворники размазали морось по лобовому стеклу. Микроавтобус тронулся, медленно выехал с площади, оставляя позади ледокол, вокзал, мокрые плиты и чайку у урны. Чайка стояла с видом местного начальника, которому опять не доложили.

— Друзья, — сказал Марк, повернувшись к салону, — до Колы ехать недолго. По дороге расскажу немного о логике маршрута, а потом дам вам десять минут просто посмотреть в окна. Это тоже часть программы, хотя за неё редко ставят хорошие отзывы.

— Я поставлю, если будет драматично, — сказала Соня.

— Постараемся без аварийной драматургии.

Группа тихо рассмеялась.

Марк начал говорить про город, залив, дороги, про то, как Мурманск часто кажется слишком молодым, если забыть, что земля вокруг него помнит куда больше, чем успели построить люди. Слова ложились не идеально, зато живо. Он решил, что так лучше.

За окном тянулись мокрые дома, гаражи, серые склоны, вывески, остановки. Люди в капюшонах шли против ветра с выражением древней личной обиды.

Соня подняла телефон и сняла несколько секунд через стекло. Потом повернула камеру в салон: Марк с папкой, Катя у окна, Марина впереди. Марина заметила объектив и отвернулась.

Через несколько минут телефон Сони тихо пискнул. Она отсмотрела запись, нахмурилась, приблизила кадр пальцами. Ещё раз. Её лицо, обычно быстрое и насмешливое, стало неподвижным.

— Марк, — сказала она.

Он сбился на полуслове.

— Да?

— А мы у вокзала ничего не ставили для атмосферы? Ну… реквизит какой-нибудь?

— Что?

— Фонарь.

Катя медленно повернула голову.

— Какой фонарь?

Соня протянула телефон через проход.

На экране был кадр, снятый у ограждения: группа спиной к заливу, край ледокола, Марк с папкой в руке. Позади, возле металлического столбика, стоял фонарь.

Старый. На тонкой стойке. С защитной решёткой вокруг мутного стекла.

Марк взял телефон, приблизил. Картинка распалась на пиксели, но форма осталась ясной.

— Его там не было, — сказала Соня. — Я бы заметила. Он в кадре секунды две. Потом я повернула камеру, а на следующем видео его уже нет.

Павел, не оборачиваясь, сказал:

— У вокзала фонарей хватает.

— Не таких, — сказала Катя.

Марина сидела впереди очень прямо. Руки лежали на кожаной папке. Большие пальцы медленно тёрлись друг о друга, будто она пыталась стереть невидимое пятно.

Марк вернул телефон Соне.

— Скиньте мне видео, пожалуйста.

— Уже.

Катя достала фотографию Веры. Не спеша. Почти осторожно. Положила на колени рядом с телефоном Сони.

Фонарь на старом снимке и фонарь на видео были не просто похожи. Криво сидела одна и та же верхняя крышка. Стойка у основания гнулась одинаково. Даже тёмное пятно на стекле было с той же стороны.

Микроавтобус свернул, и ледокол пропал за домами.

Марина наклонилась к водителю.

— Павел, сделайте, пожалуйста, потише печку. Душно.

Печка шумела едва слышно. Павел пожал плечами и убавил.

Марк посмотрел на её затылок, на ровную линию шарфа, на пальцы, всё ещё трущие край папки.

— Марина Сергеевна, — сказал он, — вы уверены, что не видели этот фонарь раньше?

Она не обернулась.

— Марк Александрович, если мы будем останавливаться у каждого старого фонаря, мы до Колы не доедем.

— Это не ответ.

— Зато полезное замечание по таймингу.

Катя аккуратно убрала фотографию обратно. Резинка щёлкнула по картону слишком громко. Соня молчала, держа телефон обеими руками. Евгений Матвеевич полез во внутренний карман за очками, хотя очки уже сидели у него на носу.

Микроавтобус набирал скорость.

Впереди дорога уходила между мокрыми склонами. Утренний город отступал, оставляя после себя серый свет, запах печки и маленький экран, на котором старый фонарь успел постоять две секунды там, где его никто не видел.

Глава 2

Кола, где всё началось

До Колы ехали недолго. Недостаточно долго, чтобы забыть фонарь, и достаточно, чтобы каждый в салоне успел придумать ему свою причину.

Павел вёл микроавтобус уверенно, одной рукой держал руль, другой время от времени трогал регулятор печки. Печка жила отдельной жизнью: то дула в ноги жаром, то делала вид, что умерла по техническим причинам. За окнами Мурманск отходил назад кусками: мокрые пятиэтажки, автосервисы, гаражи, заборы, остановки, где люди стояли боком к ветру, как птицы на камнях. Потом дома стали реже, дорога шире, и город без предупреждения сменился серыми склонами, трубами, редкими строениями и тем северным пространством, где ближайшая дверь всегда кажется дальше, чем надо.

Марк стоял вполоборота к салону. Одной рукой держался за поручень, другой — за папку. Он пытался продолжить рассказ, но мысли то и дело сбивались на видео Сони.

Две секунды.

Старый фонарь у ограждения.

На месте его не было. В кадре был.

Если бы это снял кто-нибудь из тех, кто заранее ищет мистику в каждом пятне на стекле, Марк нашёл бы объяснение быстрее. Монтаж. Отражение. Фильтр. Ожидание, которое само дорисовало нужное. Но Соня сняла случайно, на ходу, даже звук ветра не успела прикрыть.

— Справа, если смотреть внимательно, — говорил Марк, — видно, как город заканчивается, но его следы ещё долго идут вдоль дороги. Склады, гаражи, старые съезды, линии коммуникаций. Для Севера это обычная вещь: граница между живым и заброшенным здесь редко бывает чистой. Место вроде бы уже не используется, а кто-то всё равно помнит, где лежал ключ, кому принадлежал сарай и как называли поворот.

Евгений Матвеевич одобрительно кашлянул.

— Вот это верно. Повороты у нас дольше живут, чем учреждения. Учреждение переименовали три раза, а поворот всё равно «у Васькиной будки», хотя Васька умер в семьдесят девятом, а будку снесли в восемьдесят шестом.

— А кто был Васька? — спросила Соня.

— Вот именно, — сказал Евгений Матвеевич. — Никто уже не знает. А поворот остался.

Ирина разливала кофе из термоса в пластиковые стаканчики. Делала это сосредоточенно, почти торжественно, словно от точности струи зависело благополучие поездки. Ася держала свой стакан обеими руками и дула на крышку, хотя кофе был ещё внутри.

— Осторожно, горячий, — сказала Ирина.

— Мам, я не первый день живу среди жидкостей.

— Ты вчера суп в микроволновке взорвала.

— Он сам. У него была тяжёлая судьба.

Павел прыснул.

Олег сидел у прохода и смотрел в окно. После истории с фонарём он почти не говорил. Только один раз попросил Соню показать видео, посмотрел, не задав ни одного вопроса, вернул телефон и долго тёр большим пальцем шов на рукаве. Руки у него были рабочие: короткие ногти, сухая кожа у костяшек, мелкие царапины. Он не походил на человека, который едет в «уютный тур» за красивыми фотографиями и горячим чаем в термосе.

Катя сидела у окна, коричневая папка лежала у неё на коленях. Резинка была натянута слишком туго, угол картона выгнулся. Время от времени Катя опускала на папку ладонь, задерживала её на секунду и возвращала к рукаву. Марк видел это в отражении лобового стекла.

Марина Васильева сидела впереди, не прислоняясь к спинке. Она достала из сумки маленький блокнот, раскрыла его на чистой странице и ничего не записала. Ручка лежала между пальцев. Кончик смотрел в пустую строчку, как указка на человека, которого ещё не вызвали отвечать.

— Марина Сергеевна, — сказал Марк, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — может, добавите пару слов про Колу? Всё-таки ваша часть.

Она повернула голову не сразу.

— Конечно.

Ручка щёлкнула. Блокнот закрылся.

— Кола — не приложение к Мурманску, хотя многие сейчас воспринимают её именно так. Это старый город. Намного старше областного центра. Когда Мурманска ещё не было, Кола уже жила своей жизнью: торговля, церковь, река, дорога, люди, которые приходили, уходили и оставляли после себя названия, кладбища, документы. Там не нужно искать эффектную древность, как на открытках. Её там лучше вообще не искать. Кола держится не фасадами, а слоями.

— Красиво сказано, — заметила Соня.

— Это не красиво, это удобно для запоминания, — сухо ответила Марина. — Красивое часто мешает точности.

Евгений Матвеевич повернулся к Марку:

— Слушайте Марину Сергеевну. Не всё потеряно в музейном деле.

Марина чуть улыбнулась, но улыбка вышла карандашная: стереть можно в любой момент.

Марк продолжил рассказ, однако салон уже слушал иначе. Фонарь занял между людьми лишнее место. Соня листала запись, приближала кадр, отдаляла, снова приближала. Ася пыталась смотреть поверх её плеча. Ирина сделала вид, что не интересуется, но налила кофе мимо стаканчика. Несколько капель упали на крышку термоса. Она вытерла их салфеткой.

— Может, это отражение? — сказала она наконец.

— Отражение чего? — спросила Ася.

— Не знаю. Столба. Ограждения.

— Мам, отражения не стоят на ножке с крышечкой.

— Я просто предлагаю нормальную версию.

— Нормальные версии иногда самые слабые, — сказал Евгений Матвеевич.

Ирина посмотрела на него поверх стаканчика.

— А ненормальные сильнее?

— Ненормальные хотя бы не притворяются приличными.

Соня подняла телефон.

— Я могу увеличить и стабилизировать, когда будет нормальный интернет. Сейчас качество так себе. Но он реально похож на тот, что на фото, да?

Катя не ответила. Она выдвинула фотографию из папки наполовину, посмотрела на край, где был фонарь, и снова спрятала.

— Похож, — сказал Марк. — Но похожесть не доказательство.

— О, — сказала Соня. — Гид-методист включил внутреннего следователя.

— Гид-методист пытается не сойти с ума в первый час маршрута.

Павел фыркнул.

— Нормальный первый час. У меня однажды группа в Териберку ехала, так турист потерялся на заправке до выезда из города. Вышел за кофе, сел не в тот автобус, уехал на корпоратив нефтяников. Через сорок минут звонит и спрашивает, почему программа изменилась.

— И что было? — спросила Ася.

— Вернули. Нефтяники его не приняли. Сказали, грустный.

Даже Катя улыбнулась. Быстро, почти виновато. Марк заметил эту улыбку и отвернулся к окну, чтобы не смотреть лишнего.

Кола встретила их без торжественности. Никаких ворот в прошлое, никакой музыки из глубины веков. Просто дорога, дома, мокрые крыши, провода, река где-то внизу, машины у обочины и человек с пакетом, который переходил улицу так медленно, будто погода была его личным делом. Старые города редко показывают возраст у входа. Они выдают его понемногу, если не приставать.

Павел остановился у небольшого сквера. Дождь к тому времени стал мелким, почти пылью, но ветер всё равно нашёл занятие: залезал под воротники, хлопал дверью микроавтобуса, пытался утащить Сонину шапку. Она поймала её обеими руками и сказала в камеру, даже не включая запись:

— Север, я поняла, ты главный.

— Сейчас пройдём пешком, — сказал Марк. — Недолго. Сначала общая точка, потом дом культуры, старая часть, потом небольшой перерыв. Дальше по ситуации.

— «По ситуации» — моё любимое в организованных турах, — сказала Ася. — Значит, всё уже разваливается.

— Пока только волосы, — ответила Соня, прижимая шапку.

Марина вышла последней. Огляделась, поправила шарф, взяла папку и подошла к Марку.

— Здесь не надо говорить про исчезновение, — сказала она тихо.

— Я и не собирался.

— Собирались. Вы уже думаете об этом.

— Это запрещено?

— Марк Александрович, люди приехали на маршрут. Не на семейное расследование.

— Пока расследования нет.

— Вот именно. И лучше, чтобы не было.

Она сказала это без угрозы. Почти устало. От усталости фраза стала неприятнее.

Марк хотел спросить прямо, почему её так задела фотография, но группа уже собралась. Соня включила камеру, Евгений Матвеевич раскрыл свою карту, Ирина застёгивала Асе куртку.

— Мам, ну хватит!

— У тебя горло открыто.

— Мне двадцать два.

— Горло не знает, сколько тебе.

— Начинаем, — сказал Марк громче, чем нужно.

Они пошли по улице. Кола под ногами была мокрой, неровной, будничной. В этом будничном и было главное. Марк рассказывал о старшинстве города, о реке, о том, как вокруг таких мест накапливаются не только даты, но и привычки, пересказы, неверные подписи, чужие воспоминания. Он не давил лекцией. Останавливался у деталей: резной наличник, старый забор, табличка на здании, след от снятой вывески, бетонная ступенька, по которой всё ещё ходят, хотя дверь давно перенесли.

Евгений Матвеевич пару раз вставлял уточнения. Первый раз — деликатно, второй — громко, третий — с удовольствием. Марк не спорил. Туристы слушали старика охотно: он говорил не как экскурсовод, а как человек, у которого дома в шкафу лежит лишняя правда, и он иногда достаёт её проветрить.

— Вот вы говорите «малый город», — сказал Евгений Матвеевич, когда они остановились у старого здания с облупленным цоколем. — А малость — это современная обида. Раньше город не знал, что он малый. Он просто был центром для тех, кто вокруг него жил. Нельзя мерить прошлое нынешними комплексами.

— Евгений Матвеевич, — сказала Соня, — вам надо вести канал.

— Зачем?

— Люди бы слушали.

— Люди и так слушают, когда не перебивают.

— Это вы сейчас меня укусили?

— Нет. Пока примерился.

Ася засмеялась первой. Ирина хотела сделать ей замечание, но не удержалась и тоже улыбнулась. Кола постепенно переставала быть точкой в программе и становилась местом, где эта странная компания могла идти рядом, спорить, мёрзнуть и почему-то не расходиться.

Катя шла ближе к Марку, но не рядом. Она всё время смотрела не туда, куда остальные: не на здания целиком, а на углы, заборы, фонари, тёмные проходы между домами. Один раз остановилась у старого деревянного сарая, подняла фотографию, приложила её к виду и покачала головой.

— Не то? — спросил Марк.

— Нет. Там склон другой. И дом ниже. Или я себе придумала.

— Фотографии обманывают. Особенно старые.

— Люди тоже.

Она сказала это спокойно и пошла дальше.

У небольшого краеведческого стенда рядом с домом культуры Марина взяла слово. Здесь она была в своей среде. Говорила ровно, точно, без лишней сладости. Рукой показывала коротко, как расставляла бы предметы на полке. Марк слушал и понимал, почему её ценят: она умела давать месту достоинство, не раздувая его до фальшивой величины.

— Память территории, — говорила Марина, — не хранится в одном большом рассказе. Она рассыпана. В документах, в частных фотографиях, в старых маршрутах, в школьных музеях, в ошибках на табличках. Иногда ошибка живёт дольше правильной версии, потому что её чаще повторяли.

— Золотые слова, — тихо сказал Евгений Матвеевич. — Запишите, блогер.

Соня действительно записывала.

Марк посмотрел на Катю. Та стояла неподвижно, прижав папку к груди.

После короткой остановки Марина повела группу в помещение при местном культурном центре, где обещали показать подборку старых фотографий и буклетов. Комната была обычная: столы, стулья, батареи под окнами, шкаф со стеклянными дверцами, запах пыли, мокрой одежды и дешёвого чая. На стене висел плакат районного конкурса рисунков. В углу стоял кулер, на котором маркером написали: «Не бить, работает».

— Вот это я понимаю — подлинность, — сказала Соня и сняла кулер.

— Не надо снимать кулер, — сказала Марина.

— Но он прекрасен.

— Он муниципальный.

— Тем более.

За столом их встретила женщина лет шестидесяти в бордовом кардигане. Представилась Ниной Павловной и сразу спросила, кто будет чай. Ирина оживилась, как человек, признающий власть горячей воды. Ася шёпотом сказала: «Мам, не вступай в чайную секту», но стакан взяла первой.

На столе лежали папки с копиями старых открыток, программами мероприятий, туристическими буклетами разных лет. Большинство — скучновато-официальные: гербы, даты, фотографии зданий, бодрые тексты о развитии культуры. Но попадались и живые вещи: любительская карта с кривыми стрелками, программа школьной экспедиции, список экскурсий, напечатанный на машинке, фотография группы у автобуса с подписью «Выезд № 3».

Марк любил такие материалы. Чаще они были некрасивыми, плохо свёрстанными, с выцветшей печатью и случайными шрифтами. Зато в них чувствовалась рука. Кто-то сидел, печатал, вырезал, клеил, ошибался, торопился сдать к понедельнику. Туризм в бумагах выглядел не индустрией, а человеческим упрямством.

— Вот, — сказала Нина Павловна, выкладывая ещё одну папку. — Это копии по любительским маршрутам. Школьники, заводские группы, дом культуры. Не всё подписано, сразу предупреждаю. У нас один шкаф после ремонта переезжал три раза, а после третьего переезда все стали делать вид, что так и было.

— Обычная судьба архива, — сказал Евгений Матвеевич.

— Это не архив, это шкаф, — поправила Нина Павловна.

— Тем более обычная судьба.

Катя села за край стола. Семейную папку положила рядом, но не открывала. Её пальцы постукивали по картону в одном ритме: два раза быстро, пауза, один раз. Сама она, похоже, этого не замечала.

Марина держалась у окна. В помещение вошла, но в разговор не села. Смотрела, как Нина Павловна раздаёт папки, иногда поправляла дату, иногда подсказывала название. Когда кто-то доставал особенно старый лист, её подбородок чуть двигался, будто она заранее готовила объяснение.

Соня листала буклеты и фотографировала самые нелепые обложки.

— «Край суровой романтики приглашает друзей», — прочитала она. — Боже, это надо на мерч.

— В восемьдесят девятом это звучало нормально, — сказал Евгений Матвеевич.

— В восемьдесят девятом многое звучало нормально, что теперь лучше не трогать.

— Молодёжь думает, что изобрела стыд.

— А старшее поколение думает, что изобрело ворчание.

— Мы не думаем. Мы знаем.

Ирина аккуратно развернула салфетку и достала сырники. Нина Павловна посмотрела на них так, словно сразу признала родню.

— Домашние?

— Да.

— Правильно. На казённых печеньях далеко не уедешь.

— Вот! — сказала Ирина, поворачиваясь к Асе.

— Меня победили сырниками, — вздохнула Ася. — Запомните этот день.

Марк взял одну папку и стал просматривать машинописные листы. Планы экскурсий: «История старой дороги», «Памятные места района», «Пеший маршрут выходного дня». Много исправлений ручкой, стрелки, пометы на полях. В одной программе кто-то перечеркнул слово «заброшенные» и написал сверху «бывшие». Евгений Матвеевич был бы доволен.

— Марк, — тихо сказала Катя.

Она держала тонкий буклет с серой обложкой. Бумага рыхлая, дешёвая. На обложке — маленькая фотография дороги и фонаря, почти слившаяся с фоном. Название расплылось, но читалось:

«По дорогам памяти. Проекты школьных и молодёжных маршрутов. 1989»

Катя раскрыла буклет на середине и повернула к нему. В списке участников одного проекта печать местами пропала, но две строки виднелись достаточно ясно:

Белова В. А. — фотофиксация, текст маршрута.

Ниже:

Васильева М. С. — музейное сопровождение.

Марк прочитал сначала быстро, потом ещё раз, медленнее. Бумага пахла пылью и чужими руками.

— Марина Сергеевна, — сказал он.

Марина не подошла.

— Да?

— Посмотрите, пожалуйста.

Она всё ещё стояла у окна. Нина Павловна, ничего не понимая, улыбалась и подливала кипяток Евгению Матвеевичу. Соня перестала снимать. Олег поднял голову.

Марина подошла к столу так, как подходят к неприятной бумаге, которую давно ждали. Посмотрела на буклет, потом на Катину руку. Палец у Кати чуть дрожал, и страница сухо шуршала под ним.

— Старые списки часто содержат ошибки, — сказала Марина.

— Это ваша фамилия? — спросила Катя.

— Фамилия моя.

— И Вера Белова рядом с вами.

— В конце восьмидесятых в любительских проектах участвовало много людей.

— Вы сказали, что не знаете её.

Марина подняла руку к лицу, будто хотела снять очки, но очков на ней не было. Пальцы задержались у переносицы и опустились.

— Я сказала, что не думаю, что знаю женщину на фотографии. Это не одно и то же.

— Марина Сергеевна, — вмешался Марк, — вы же понимаете, как это звучит.

— Я понимаю, что вы находитесь в начале маршрута и уже позволяете частной истории менять программу.

— Программа сама меняется, — сказала Соня.

Марина повернулась к ней.

— Программы не меняются сами. Их меняют люди, которым не хватает дисциплины.

— А фонари сами появляются?

— Девушка, я не обязана комментировать дефекты вашей видеосъёмки.

— Моей видеосъёмке больно, но она переживёт.

Нина Павловна наконец перестала улыбаться.

— Марина Сергеевна, может, чай?

— Нет, спасибо.

Евгений Матвеевич взял буклет, подвинул к себе и достал из кармана маленькую лупу. Конечно, у него была лупа. У такого человека иначе и быть не могло.

— Погодите, — сказал он. — Тут не просто список. Вот сноска. Маршрут назывался… Так. Бумага съела половину, но видно: «До последнего…» Дальше пятно.

Катя открыла свою папку и вынула фотографию. Положила рядом с буклетом. На обороте снимка расплывшиеся слова: «…ледн… фон…»

— До последнего фонаря, — сказала Ася.

Все посмотрели на неё.

— Ну а что? — Она смутилась и спрятала руки в рукава. — У вас же маршрут так называется. И тут похоже. Я просто сказала.

— Устами дочери, которую не заставили застегнуть куртку, — пробормотала Соня.

Ирина шикнула, но без силы.

У Марка пересохло во рту.

Название маршрута он придумал сам. По крайней мере, был уверен, что сам. Оно пришло ночью, когда он собирал заявку: последняя точка, последний свет, граница между тем, что ещё помнят, и тем, что уже списали. Он помнил холодный чай на столе, открытую карту на экране, собственную радость от удачной фразы.

Если в буклете 1989 года уже был маршрут с почти тем же названием, его находка переставала быть находкой. Он где-то видел это. Мог видеть. В старом скане, в чьей-то заметке, в подписи без источника. Подхватил чужую фразу, как подхватывают мелодию и потом честно считают своей.

Марина закрыла буклет ладонью.

— Эту тему лучше оставить специалистам.

— Каким? — спросила Катя.

— Архивистам. Музейным сотрудникам. Людям, которые умеют работать с источниками, а не складывать семейные мифы с туристическими совпадениями.

Катя медленно убрала руку от фотографии. Край снимка остался лежать на буклете и закрывал часть фамилии Васильевой.

— Вы всё время говорите «семейные мифы», — сказала она. — Я ещё ничего вам не рассказывала.

— Вы достаточно сказали у вокзала.

— Нет. Я сказала, что моя бабушка пропала. А вы уже решили, что это миф.

Марина посмотрела на неё. Взгляд был не злой, скорее закрытый, как дверь с табличкой «приёма нет».

— Поверьте, я много раз видела, как люди приезжают искать в прошлом то, чего там не было.

— А если там было то, что кто-то убрал?

Нина Павловна поставила чайник на стол с лишней осторожностью.

— У нас, может, ещё папки есть, — сказала она. — По маршрутам. Только это надо смотреть внизу, в шкафу. Там ключ у завхоза, а завхоз сегодня на больничном. Но, может, второй ключ…

— Не надо, — сказала Марина.

Слишком быстро.

Евгений Матвеевич поднял лупу и посмотрел поверх неё.

— Почему не надо?

— Потому что у группы расписание.

— Расписание не святыня. Его люди придумали.

— Иногда люди придумывают расписание, чтобы другие люди не лезли куда попало.

— Марина Сергеевна, вы сейчас говорите как сотрудник учреждения или как человек из этого списка?

В батарее щёлкнул воздух. За окном проехала машина. В коридоре кто-то засмеялся. Комната не стала тихой, но разговор на секунду встал, как ложка в густой каше.

Марина взяла буклет двумя пальцами за край и закрыла его.

— Как человек, который не хочет, чтобы хорошая программа превратилась в самодеятельное расследование на основании старой бумаги и испорченной фотографии.

— Фотография не испорченная, — сказала Катя.

— Я не это имела в виду.

— Именно это.

Катя взяла снимок. На этот раз рука не дрожала. Она сложила фотографию в папку, но буклет не отпустила.

— Можно сфотографировать эту страницу? — спросила она у Нины Павловны.

Нина Павловна открыла рот, посмотрела на Марину, потом на Марка.

— Ну… если для личного пользования…

— Нельзя, — сказала Марина.

— Почему? — спросила Соня. — Это буклет, не секретный приказ.

— Материалы культурного центра требуют согласования на публикацию.

— Я не буду публиковать, — сказала Катя.

— Все так говорят.

Марк положил ладонь на край стола.

— Марина Сергеевна, мы сделаем фото для рабочей фиксации. Без публикации. Я как руководитель группы беру это на себя.

Марина повернулась к нему. В лице впервые появилось что-то почти личное: не раздражение, не строгость, а досада на человека, который оказался глупее, чем она надеялась.

— Руководитель группы, — повторила она. — Хорошо.

Катя сфотографировала страницу. Камера щёлкнула тихо, но звук прошёл через всю комнату. Соня тоже подняла телефон, однако Марк покачал головой. Она закатила глаза, но послушалась.

После этого чайный перерыв испортился окончательно. Сырники лежали на салфетке, их ели уже без прежней радости. Нина Павловна суетилась, предлагала варенье, говорила про погоду, ремонт и про то, как зимой у них дверь примерзла так, что председатель входил через окно. Ей хотелось вернуть разговор в безопасное место. Ирина помогала: задавала вопросы про отопление, контейнеры и местные магазины. Ася сидела рядом с Катей и украдкой смотрела на её папку.

Олег подошёл к окну. За стеклом виднелись мокрая лавка, мусорный контейнер и голая рябина. Он засунул руки в карманы и смотрел вниз. Марк подошёл спросить, всё ли нормально, но Олег заговорил первым:

— Фонарь на видео не отражение.

— Почему вы так уверены?

— У отражения нет тени на мокром асфальте.

Марк не сразу ответил. Он не заметил тени. Надо будет пересмотреть.

— Вы разбираетесь в съёмке?

— Нет.

— В фонарях?

Олег усмехнулся, не поворачиваясь.

— В вещах, которые стоят где-то, а потом их убирают.

— Это профессия такая?

— Опыт.

Он достал телефон, посмотрел на экран, заблокировал. На секунду Марк увидел заставку: старая фотография женщины в платке, снятая то ли на кухне, то ли в больничной палате. Лицо было неразборчивым.

— Вы знали Веру Белову? — спросил Марк.

Олег повернулся. Не резко. Просто перестал смотреть в окно и посмотрел на него.

— Нет.

— Но вы приехали не случайно.

— Все куда-нибудь приезжают не случайно.

— Это можно написать на сувенирной кружке, но вопрос не снимается.

Олег помолчал.

— У меня мать из этих мест. Она иногда повторяла одно слово. Я думал, это старость. Потом увидел название вашего маршрута.

— Какое слово?

— Фонарь.

Он снова отвернулся к окну.

— Пока больше не спрашивайте.

Марк кивнул, хотя Олег не смотрел.

У стола Евгений Матвеевич разговаривал с Ниной Павловной. Он вытянул из неё, что где-то «внизу» действительно есть ещё один шкаф со старыми папками после переезда. Нина Павловна сопротивлялась вежливо, но слабо. Такие люди обычно сопротивляются до первого правильного вопроса.

— А второй ключ где может быть? — спросил Евгений Матвеевич.

— Ну, теоретически у Тамары Ивановны.

— Теоретически — это уже география. Где Тамара Ивановна?

— В библиотеке через дорогу. Но она сегодня до обеда.

— Сейчас ещё до обеда.

Марина услышала и резко закрыла свою папку.

— Нет. Мы не идём в библиотеку. У нас нет на это времени.

— У нас по программе свободные пятнадцать минут, — сказал Марк.

— Для санитарной остановки и кофе.

— Кофе уже был.

— Вы начинаете злоупотреблять гибкостью маршрута.

— Я начинаю пользоваться тем, что маршрут живой.

— Маршрут должен быть ответственным.

— Ответственным перед кем?

Марина не ответила. Слишком много людей слушали.

Павел заглянул в дверь.

— Командир, мы когда двигаем? Я не тороплю, но стоянка у меня не вечная, как северная тоска.

— Через десять минут, — сказал Марк.

— Понял. Десять по-мурмански или по-человечески?

— По-человечески.

— Смело.

Он исчез.

В библиотеку пошли не все. Ирина осталась с Ниной Павловной обсуждать контейнеры, отопление и странное поведение дочерей в поездках. Ася тоже осталась, но через три минуты передумала и догнала группу. Соня, разумеется, пошла. Евгений Матвеевич шёл впереди с видом человека, который почувствовал запах закрытого шкафа за квартал. Олег двигался позади, не отставая и не приближаясь. Марина пошла потому, что не могла не пойти. Это было видно по походке: каждый шаг сообщал, что виноваты все остальные.

Библиотека оказалась в здании с тяжёлой дверью и ковриком, давно проигравшим войну с грязью. Внутри пахло книгами, мокрыми куртками и линолеумом. За стойкой сидела Тамара Ивановна, маленькая женщина с крупными очками на цепочке.

Евгений Матвеевич преобразился. Снял кепку, представился полным именем, назвал два архивных термина, один общий знакомый фонд и фамилию человека, которого Тамара Ивановна, судя по лицу, либо уважала, либо боялась.

Через пять минут ключ нашёлся.

— Только ничего там не перетряхивайте, — сказала Тамара Ивановна. — У нас после ремонта всё разложено приблизительно.

— Приблизительно — родная сестра исторической правды, — сказал Евгений Матвеевич.

— Не умничайте, Ольхов. Я вас помню.

— Меня все помнят. Это моё проклятие.

Шкаф стоял в узком помещении за актовым залом. Не под лестницей, а рядом с лестницей, и Марк отметил про себя: для будущего рассказа место годилось почти идеально. Дверцы открылись со скрипом, который сразу сделал затею менее разумной. Внутри лежали папки, коробки, старые программы, перевязанные бечёвкой подшивки районной газеты, несколько фотоальбомов в пластиковых листах.

— Ничего не вытаскиваем без нужды, — сказала Марина.

— Нужда уже наступила, — ответил Евгений Матвеевич.

Соня включила фонарик на телефоне.

— Только не снимайте, — сказала Марина.

— Я свечу. У меня есть и другие таланты.

Катя стояла рядом с Марком. В тесном помещении ей пришлось прижать папку к боку. От сырости картон чуть выгнулся, резинка оставила на нём тёмную полоску.

Евгений Матвеевич перебирал папки быстро, но бережно. Читал корешки, шептал даты. Наконец достал тонкую серую папку без названия. На ней карандашом было написано: «Маршр. мол. гр. 88–89». Угол обгрызло время или мышь.

— Вот, — сказал он.

Марина протянула руку.

— Давайте я посмотрю.

— Вместе посмотрим.

Он положил папку на подоконник. Внутри были листы разного размера: машинописный текст, рукописные правки, несколько фотографий, вырезка из газеты. Верхний лист назывался:

«Проект краеведческого маршрута по исчезающим поселениям Кольского района».

Слово «исчезающим» было зачёркнуто. Над ним другой рукой написано: «бывшим и расселяемым».

Евгений Матвеевич довольно цокнул языком.

— Умный человек правил.

Марк наклонился ближе.

На втором листе название читалось ясно:

«До последнего фонаря»

Ниже стояли две фамилии:

В. А. Белова

М. С. Васильева

Катя не издала ни звука. Только поставила чашку с чаем, которую зачем-то принесла из культурного центра, на подоконник и промахнулась мимо ровной поверхности. Чашка качнулась, чай выплеснулся на старую краску. Олег успел подхватить её за край.

— Спасибо, — сказала Катя.

Олег поставил чашку правильно.

Марина смотрела на лист. Лицо у неё было такое, будто ей вернули старый долг и не сказали, кто теперь будет платить.

— Это черновик, — произнесла она.

— Значит, вы всё-таки знали Веру, — сказала Катя.

Марина провела пальцем по краю листа, не касаясь фамилий.

— Знала.

Никто не перебил. Даже Соня молчала; телефон в её руке был поднят, но камера смотрела в пол.

— Мы вместе участвовали в нескольких проектах, — продолжила Марина. — Это было давно. Молодые специалисты, энтузиазм, методические идеи… Тогда таких инициатив было много.

— Она была вашей подругой?

Марина закрыла глаза на долю секунды.

— Мы работали вместе.

— Это не ответ.

— Сегодня все требуют от меня ответов, которые я не обязана давать.

— А кто обязан?

Катя спросила тихо. Почти без нажима. Марина побледнела заметнее, чем у вокзала.

Тамара Ивановна заглянула в дверь.

— Вы там живые? А то мне зал закрывать надо.

— Живые, — сказал Евгений Матвеевич. — Относительно.

Он перевернул следующий лист.

Там была схема маршрута, грубая, от руки: Кола, старый посёлок, музейная точка, дорога к воде, метеопост, турбаза, последняя отметка у берега. У последней отметки стоял маленький крестик и подпись мягким карандашом:

фонарь у воды

Марк посмотрел на схему, и по спине неприятно прошёл холод, хотя в помещении было душно от батарей. Некоторые точки были похожи на его маршрут. Не полностью. Но достаточно, чтобы слово «совпадение» стало тесным.

Он вспомнил ночи подготовки, открытые вкладки, старые заметки, случайные фото, обрывки маршрутов, которые собирал, как костёр из чужих щепок, не спрашивая, чей дом когда-то был деревом.

— Марк, — тихо сказала Соня, — это же почти…

— Вижу.

Марина закрыла папку.

— Всё. Достаточно.

— Нет, — сказала Катя.

— Екатерина, вам лучше оставить это.

— Вы даже имя моё запомнили. А бабушку — нет?

Марина взяла папку в руки. Евгений Матвеевич удержал второй край.

— Папка не ваша, — сказал он.

— И не ваша.

— Поэтому держим вместе. Демократия в архивном деле.

— Это не архив.

— Тем хуже для вас. В архиве хотя бы опись есть.

Марк шагнул между ними, не касаясь папки.

— Мы сделаем копии страниц и вернём всё на место. Никаких публикаций без согласования. Но материал важен для маршрута и для Екатерины.

— Для маршрута? — Марина посмотрела на него с сухим смешком. — Вы всё ещё думаете о маршруте?

— Да. Потому что он, похоже, начался раньше меня.

Фраза вышла слишком открытой. Марк сам почувствовал, как она легла между ним и Мариной тяжёлым предметом, который никто не хотел поднимать.

Марина отпустила папку первой.

— Делайте что хотите, — сказала она. — Только не называйте это поиском правды. Чаще всего это просто поиск виноватых, которым уже нечего ответить.

Она вышла. Дверь закрылась мягко, почти вежливо.

Катя стояла у подоконника. Чай пролился ей на пальцы, но она, кажется, не заметила. Олег протянул бумажную салфетку. Она взяла, не глядя.

— Это её почерк? — спросила она.

— Чей? — Марк понял, но всё равно спросил.

Катя достала фотографию, перевернула оборотом вверх и положила рядом со схемой. На снимке — расплывшиеся буквы. На схеме — подпись: «фонарь у воды». Тот же наклон, длинная петля у «у», странно обрезанная «д».

— Похож, — сказал Евгений Матвеевич. — Очень похож.

Соня наклонилась ближе.

— То есть это писала Вера?

— Скорее всего, — ответил старик.

Катя не взяла фотографию сразу. Смотрела на две бумажки рядом. Потом аккуратно провела пальцем не по лицу бабушки, а по пустому месту возле фонаря.

Из коридора донёсся голос Марины. Она говорила по телефону. Слов было не разобрать, только интонацию: короткая, сдержанная, деловая. Потом дверь приоткрылась, и фраза вошла в помещение уже целиком:

— Антон, они нашли папку.

Все замерли кто как был.

Соня подняла глаза на Марка. Олег перестал складывать салфетку. Евгений Матвеевич медленно снял очки и начал протирать их платком, хотя стёкла были чистые.

В коридоре Марина слушала ответ.

— Нет, — сказала она. — Уже поздно. Они видели название.

Катя закрыла свою папку. Резинка долго не попадала на угол, соскальзывала, била по картону. На третий раз она натянула её как надо и взяла снимок под мышку, прижав к себе так крепко, что край фотографии внутри наверняка согнулся.

— Марк! — крикнул Павел с улицы через открытое окно где-то внизу. — У нас десять минут давно умерли!

Марк не ответил.

Он смотрел на серую папку с надписью «Маршр. мол. гр. 88–89», на схему с последней точкой у воды и на узкую щель под дверью, за которой Марина всё ещё слушала человека по имени Антон.

Потом в коридоре щёлкнул замок телефона.

— Пойдёмте, — сказала Катя.

— Куда? — спросила Ася.

Катя посмотрела на схему.

— Дальше.

Глава 3

Экспонат без имени

Обратно в Мурманск ехали так, будто в автобус подсел ещё один пассажир. Места он не занял, билета не покупал, но все невольно оставляли между собой лишний воздух.

Серая папка из культурного центра лежала у Марка в сумке, в отдельном файле, поверх маршрутного листа. Формально он не имел права увозить её никуда. Фактически Нина Павловна сама сунула папку ему в руки, когда они выходили из библиотеки, и сказала шёпотом:

— Только верните. И не говорите, что я давала. Я не давала.

— Мы сделаем копии и вернём сегодня.

— Сегодня — это хорошо. Сегодня ещё можно сделать вид, что ничего не было.

Она перекрестила шкаф, тут же смутилась, будто её поймали на мелком должностном суеверии, и ушла к стойке.

Марина Васильева после звонка с Антоном держалась сухо и безупречно. В автобус села первой, пристегнулась, раскрыла блокнот и наконец начала писать. Писала мелко, быстро, отрывисто. Иногда останавливалась, смотрела в окно на мокрую Колу и снова водила ручкой по странице. Марк видел только верх листа: не слова, а царапающиеся линии.

Хотелось спросить, что именно она фиксирует. Нарушение программы. Фамилии свидетелей. Собственную панику, переведённую на служебный язык.

Он молчал.

Катя сидела через проход. Папку с фотографией она убрала в рюкзак, но молнию не закрыла. Край коричневого картона торчал наружу, как язык у старого почтового ящика. Она смотрела в окно. На стекле дрожало её отражение, а за отражением проходили дома, провода, голые кусты, серые гаражи — всё то, что не попадает в туристические ролики, потому что мешает продавать настоящий Север. Соня сняла бы это хорошо, если бы включила камеру.

Но Соня не снимала.

Она сидела на заднем ряду, телефон лежал у неё на коленях экраном вверх. На экране застыл фонарь у морского вокзала: тёмный, чуть кривой, чужой в утреннем видео. Соня увеличивала изображение двумя пальцами, возвращала обратно, снова увеличивала. Рядом Ася пыталась смотреть незаметно и каждый раз наклонялась так явно, что незаметность страдала первой.

— Ты сейчас дырку в экране прожжёшь, — сказала Ася.

— Я ищу тень.

— Нашла?

— Нашла мокрый пиксель. Он хамит.

— Покажи.

Соня подвинула телефон. Ася уткнулась в экран, её яркая шапка почти коснулась Сониного плеча.

— Ну, он правда как с фотки, — сказала она. — Не один в один, конечно, но…

— Один в один, — отозвался Олег.

Он сидел впереди них, у прохода, не поворачиваясь.

— Вы смотрели? — спросила Соня.

— Смотрел.

— И молчали?

— Я часто.

— Удобная черта. Мне бы такую для комментариев.

Ирина, которая после Колы устала спорить даже с реальностью, достала пакет с сырниками, посмотрела на него и снова убрала. Потом всё-таки достала один, завернула в салфетку и передала через проход Кате.

— Возьмите. Вы с утра почти ничего не ели.

Катя повернулась не сразу.

— Спасибо, не надо.

— Надо. На пустой желудок старые тайны хуже переносятся.

Ася тихо сказала:

— Мам, это звучит как название санаторной лекции.

— Сама послушаешь лет через тридцать.

Катя взяла сырник. Не откусила. Держала в салфетке на коленях, и крошка упала на тёмную ткань пальто. Она заметила, смахнула крошку, потом всё-таки откусила маленький кусок.

— Вкусно, — сказала она.

Ирина кивнула так, будто речь шла не о сырнике, а о минимальной победе человеческого порядка над происходящим.

Евгений Матвеевич сидел сзади Марка и листал копии, которые успел сделать на телефон. При каждом увеличении сопел, как плохо настроенный чайник. Марк пару раз оборачивался, но старик отмахивался.

— Не мешайте. У вас глаза молодые, они слишком самоуверенные.

— Что-нибудь нашли?

— Нашёл, что люди в восемьдесят девятом писали понятнее, чем теперь в методических рекомендациях.

— Это к делу?

— Ко всему.

Павел вёл молча. В какой-то момент включил радио, поймал шипение, обрывок песни, сводку погоды, снова шипение и выключил.

— Даже радио сегодня не хочет участвовать, — сказал он.

Марк посмотрел на часы. По первоначальной программе после Колы должен был быть обеденный перерыв, потом музейная часть в Мурманске, затем прогулка у Семёновского озера. Теперь программа выглядела как бумага, которую уже уронили в воду и пытаются разгладить на батарее.

Он открыл телефон. Два пропущенных от незнакомого номера. Одно сообщение.

Антон Пестриков:

«Марк, добрый день. Марина Сергеевна сообщила, что возникли вопросы по старым материалам. Предлагаю не перегружать группу непроверенной информацией. В музее придерживайтесь утверждённой программы. После маршрута созвонимся».

Марк прочитал два раза.

Слова были аккуратные, мягкие, офисные. От них почему-то захотелось вытереть руки.

Он набрал: «Добрый день. Программа будет соблюдена. Вопросы по материалам зафиксировали».

Посмотрел на фразу, стёр «зафиксировали».

Написал: «Обсудим после музейной части».

Отправил.

Через несколько секунд пришёл ответ:

«Надеюсь на вашу профессиональную осторожность».

Марк убрал телефон в карман. Потом достал, проверил, действительно ли убрал, и положил обратно. Катя заметила это движение, но ничего не сказала.

Музей встретил их теплом, которое сперва показалось спасительным, а через две минуты стало липким. В тамбуре пахло мокрыми куртками, пылью с ковриков и гардеробными номерками. Двери хлопали. У кассы смеялись школьники. Охранник с лицом человека, давно заключившего перемирие с посетителями, попросил снять рюкзаки.

— Даже маленький? — спросила Соня.

— Даже красивый, — сказал охранник.

— Он некрасивый, он рабочий.

— Тогда тем более.

Соня сдала рюкзак с видом человека, у которого изъяли часть личности. Катя стояла у гардероба и медлила с коричневой папкой. Гардеробщица потянулась за её пальто, но Катя не разжимала руку.

— Папку можно с собой, — сказал Марк.

Марина услышала.

— Личные документы лучше оставить в камере хранения.

— Я возьму, — сказала Катя.

— Как хотите.

В этих двух словах было столько служебного неодобрения, что даже охранник посмотрел на Марину с уважением.

Марк получил групповые билеты, пересчитал людей, хотя видел всех перед собой. Олег стоял чуть в стороне и рассматривал план эвакуации на стене. Не просто глядел, а изучал.

— Вы всегда проверяете выходы? — спросила Соня, подойдя к нему.

— Да.

— Тревожно.

— Полезно.

— Вы пожарный?

— Нет.

— Спасатель?

— Нет.

— Человек, который не любит умирать в учреждениях культуры?

Олег чуть повернул голову.

— Ближе.

Марина собрала группу у входа в первый зал. Здесь она снова стала музейной Мариной: голос ровный, спина прямая, папка под мышкой, взгляд поверх голов. Если бы кто-то вошёл сейчас и увидел её впервые, он бы никогда не подумал, что час назад она звонила Антону и говорила: «Они нашли папку».

— Мы начнём с природного блока, — сказала она. — Это важно, потому что история края всегда опирается на условия, в которых жили люди. Рельеф, климат, ресурсы, расстояния. Без этого легко превратить Север в набор эмоций, а эмоции плохо объясняют, почему одни поселения росли, а другие уходили с карты.

Евгений Матвеевич одобрительно кивнул. Марк тоже.

Марина говорила правильно. В этом и была сложность. Человек мог говорить правильно и всё равно прятать главное.

Они прошли в зал с витринами минералов, картами и старыми фотографиями. Свет падал сверху мягко. Пыль на стекле была незаметна, пока не наклонишься. На стендах — подписи, даты, названия, всё уверенное, музейное. Марк любил музеи за эту попытку навести порядок. Даже если порядок был временным, даже если половина предметов попала в фонды случайно, даже если каждая табличка скрывала спор о том, чью версию считать официальной.

Соня сначала держалась прилично. Снимала только общие планы и руки Марины, когда та показывала на карту. Потом увидела чучело птицы с таким выражением, словно птица при жизни знала про людей всё, и шёпотом сказала Асе:

— Это я на втором курсе.

— Почему?

— Стою вроде красиво, а внутри уже оформление кредита.

Ася прыснула и сразу закашлялась. Ирина посмотрела строго, но уголки губ не выдержали.

Катя двигалась медленно. Ей было неинтересно в обычном туристическом смысле. Она не фотографировала витрины, не читала все подписи подряд. Она искала. По стенам, по углам, по предметам, которые могли быть похожи на то, что было на снимке. У каждой витрины останавливалась на секунду дольше остальных, и Марк слышал, как в её папке тихо шуршит бумага, когда она меняет хватку.

После природного зала Марина повела их к экспозиции по истории освоения края. Там было больше человеческого: инструменты, фотографии рабочих, документы, модели судов, предметы быта, куски старых вывесок. Евгений Матвеевич оживился окончательно. То наклонялся к стеклу, то отступал, то что-то бормотал себе под нос.

— Вот это подпись неверная, — сказал он у одной витрины.

Марина не повернула головы.

— Уточнение принято в работу.

— Оно уже лет десять принято.

— Значит, глубоко в работу.

— Вы язвите, Марина Сергеевна.

— Защитная реакция музейного сотрудника.

— Понимаю. У меня такая же, только без зарплаты.

Марк шёл чуть позади группы и следил сразу за всем: чтобы Соня не снимала посетителей, чтобы Ирина не отстала у стенда с фотографиями, чтобы Олег не исчезал надолго, чтобы Марина не обходила подозрительные места слишком быстро.

Именно поэтому он заметил, как она изменила траекторию.

По плану следующей должна была быть небольшая ниша с предметами старых промысловых и служебных маршрутов. Марк помнил её по предварительному осмотру: дорожные знаки, фрагменты оборудования, керосиновые и электрические фонари, элементы связи. Тогда он даже отметил, что это хорошая точка для разговора о малых предметах памяти.

Сейчас Марина повела группу мимо.

— Марина Сергеевна, — сказал Марк, — мы же хотели показать дорожную витрину.

— Там сейчас частично меняется экспликация.

— Утром она была доступна?

— Доступность витрины не означает готовность к показу.

— Можно всё равно подойти на минуту?

Марина остановилась. Группа остановилась следом, как вагончики за резким тормозом.

— Если вы считаете нужным, — сказала она.

— Считаю.

— Тогда, пожалуйста.

Она сделала жест рукой, но сама вперёд не пошла.

Ниша была узкая, освещённая хуже других залов. Витрина стояла вдоль стены. Под стеклом лежали и стояли предметы, которым не хватало парадной музейности: металлические таблички, треснувший плафон, кусок провода с фарфоровым изолятором, походная аптечка, дорожный указатель с облупившейся краской, несколько фонарей. У большинства были подписи.

У одного — не было.

Он стоял в правом углу, чуть в глубине, словно его поставили туда временно и забыли на годы. Металлическая стойка. Защитная решётка вокруг мутного стекла. Крышка криво просела на один бок. На подставке перед ним остались два маленьких отверстия и светлый прямоугольный след, где раньше была табличка.

Катя подошла к стеклу очень близко. Дыхание оставило на витрине бледное пятно.

— Это он, — сказала она.

Никто не спросил, кто.

Соня подняла телефон, но не стала снимать. Держала у груди, будто лишнее движение могло спугнуть предмет.

Катя раскрыла папку. Пальцы действовали аккуратно, почти деловито: резинка, клапан, снимок, два края. Она подняла фотографию к стеклу и сравнила фонарь на снимке с музейным.

Кривая крышка. Решётка. Пятно на стекле.

— Может быть, похожая модель, — сказал Марк.

Он обязан был это сказать. Хоть кто-то должен был.

Олег, стоявший чуть позади, наклонился и посмотрел на основание фонаря.

— Не модель.

— Почему? — спросила Катя.

— Вмятина. Вот тут, снизу. На фото такая же.

Марк пригляделся. На старом снимке у основания стойки действительно была тёмная выбоина, почти слившаяся с землёй. На музейном фонаре в том же месте металл был замят внутрь.

— Хорошо, — сказал Евгений Матвеевич. — Теперь это стало неприятно интересно.

Марина оставалась у входа в нишу.

— Предметы такого типа использовались широко, — сказала она. — Без инвентарной карточки нельзя утверждать, что это тот же самый фонарь.

— А где табличка? — спросила Соня.

— Снята на переоформление.

— Когда?

— Я не обязана знать дату снятия каждой временной подписи.

— Но вы же музейный сотрудник.

— Именно поэтому я знаю, что временные подписи иногда снимают.

Евгений Матвеевич присел на корточки, чтобы посмотреть на нижнюю полку.

— Инвентарный номер есть?

— Должен быть на обороте или подставке, — сказала Марина.

— То есть мы его не видим.

— Именно.

Марк смотрел на светлый прямоугольник от таблички. Пыль вокруг лежала тонким серым слоем, а место под табличкой было почти чистым. Сняли недавно. Не вчера, может быть. Но точно не годы назад.

Он провёл пальцем по внешнему краю стекла и тут же отдёрнул руку. Нельзя трогать.

— Кто отвечает за эту витрину? — спросил он.

— Отдел фондов и экспозиционный сектор.

— Можно запросить карточку?

— Официально — да.

— Неофициально?

Марина наконец подошла ближе. Встала рядом с Марком, но на него не посмотрела.

— Неофициально сегодня вы уже взяли достаточно.

Катя услышала. Она опустила фотографию.

— Достаточно для кого?

Марина сжала губы.

— Екатерина, я понимаю ваше желание найти связь, но…

— Нет, — перебила Катя.

Не громко. Просто сразу.

— Вы не понимаете. Или понимаете слишком хорошо.

К ним подошла смотрительница зала, пожилая женщина в сером жилете. На лице у неё было выражение человека, который за день много раз произносит «не прислоняйтесь к витрине», но сейчас чувствует, что одной этой фразой не отделаться.

— Коллеги, у вас всё в порядке?

Марина быстро повернулась.

— Да, Валентина Петровна. Всё хорошо. Группа заинтересовалась предметом.

— А, этим, — сказала смотрительница. — Так табличку всё никак не вернут.

Марк повернул голову.

— Давно сняли?

— Валентина Петровна… — сказала Марина.

Но смотрительница уже ответила:

— Да месяца два как. Или три. Я точно не скажу. Приходил молодой человек, фотографировал, потом Марина Сергеевна сказала, что подпись надо уточнить. Сняли. А новую не поставили.

— Какой молодой человек? — спросила Соня.

— Ну как… молодой. В очках. В пальто. Из администрации, что ли. Или от культуры. Я всех их путаю. Вежливый такой, но глаз беспокойный. Всё спрашивал, есть ли упоминание, откуда фонарь.

Марина закрыла глаза. На этот раз заметно.

— Антон? — спросил Марк.

Смотрительница оживилась.

— Точно. Антон. Пестриков, кажется. Хороший мальчик. Всегда здоровается.

— Конечно, хороший, — сказала Соня. — Плохие обычно тоже здороваются, если им нужна табличка.

— Девушка, — сказала Марина.

— Что? Я тихо.

— Вы совсем не тихо.

Валентина Петровна посмотрела на фонарь с новым интересом.

— А что с ним? Он ценный?

— Теперь да, — пробормотал Евгений Матвеевич.

— Евгений Матвеевич, — предупредил Марк.

— Молчу. Но с трудом.

Катя снова подняла фотографию. Поставила почти вплотную к стеклу, не касаясь. Получилась странная музейная композиция: старый снимок в руке и старый предмет за стеклом. Женщина на фотографии улыбалась мимо камеры. Фонарь рядом с ней стоял ещё не экспонатом, а вещью, которую кто-то включал, чинил, обходил в темноте.

— Откуда он поступил? — спросила Катя.

— Без карточки нельзя сказать, — ответила Марина.

— А вы знаете без карточки?

Марина молчала.

Валентина Петровна, почувствовав, что попала туда, где половицы скрипят не просто так, отступила на шаг.

— Я пойду… там дети у минералов. Они обычно кварц любят пальцем проверять.

Она ушла.

Марк достал телефон и сфотографировал витрину. Общий вид. Фонарь. След от таблички. Потом написал Антону Пестрикову:

«Мы в музее. Нужна информация по фонарю из дорожной витрины. Почему снята табличка и где инвентарная карточка?»

Ответ пришёл не сразу.

За это время группа успела перейти в следующий зал, но никто уже не слушал Марину как раньше. Она рассказывала о послевоенном восстановлении, о городской инфраструктуре, о людях, которые строили дома и дороги, а Катя смотрела на её руки. Соня — на телефон. Олег — на двери и углы. Евгений Матвеевич — на подписи.

Телефон Марка завибрировал.

Антон Пестриков:

«Марк, не понимаю, почему вы обсуждаете внутренние музейные вопросы с группой. Фонарь не входит в утверждённый сценарий. Прошу не создавать ложных ожиданий у участников».

Марк набрал: «Он есть на фото Веры Беловой и на видео сегодняшнего сбора».

Посмотрел на фразу. Убрал про видео. Это пока было слишком странно даже для сообщения.

Отправил: «Он есть на старом фото, связанном с найденным в Коле маршрутом».

Ответ:

«Тем более прошу остановиться. Старые совпадения легко превращаются в публичные фантазии. Это вредно всем».

Марк убрал телефон. Через секунду снова достал — проверить, не пришло ли ещё что-нибудь. Ничего.

После музея по программе была прогулка у Семёновского озера. Марина предложила отменить её из-за погоды и сразу ехать в гостевой дом. Предложила ровно, с заботой о группе, но все уже научились слышать в её заботе скрип тормозов.

— Нет, — неожиданно сказала Ирина.

Все посмотрели на неё.

— Что нет? — спросила Марина.

— Не надо отменять. Мы весь день ходим по помещениям и старым бумагам. Нужно проветриться. И поесть нормально. У меня, между прочим, ещё контейнеры.

— Мам, — сказала Ася, — ты сейчас спасла культурную программу сырниками.

— Хоть какая-то польза от матери.

— Я не это имела в виду.

— Но сказала.

Марк чуть не улыбнулся от облегчения.

— Тогда едем к озеру. Ненадолго. Там можно пройтись, выпить кофе, потом заселение.

— С учётом погоды — двадцать минут, — сказала Марина.

— Тридцать, — сказал Павел, появившийся у выхода. — Пока все загрузятся, пока выгрузятся, пока кто-то потеряет перчатку, двадцать всё равно не будет. Я жизнь знаю.

— Тридцать, — согласился Марк.

Семёновское озеро выглядело так, как обычно выглядят северные места отдыха вне рекламной погоды: мокрые дорожки, скамейки с каплями, сероватая вода, колесо обозрения, которое казалось чуть задумчивым, редкие прохожие, детская площадка без детей и кот Семён — памятник, вокруг которого люди всё равно останавливались. Городу нужны домашние символы. Не великие, не бронзово-громкие, а такие, к которым можно подойти с кофе и пакетом из магазина.

Группа разбрелась, но не распалась.

Ирина поставила термос на лавку, достала контейнер с сырниками, второй — с бутербродами, третий — с чем-то завёрнутым в фольгу. Ася смотрела на это с ужасом и гордостью.

— Мам, у тебя там случайно не раскладушка?

— Не язви. Лучше салфетки достань.

— Я уже боюсь, что салфетки у тебя в отдельном термосе.

Соня купила кофе в ближайшем киоске и принесла два стакана Кате и Марку. На своём стакане маркером было написано «Соня», на Катином — «Катя», на Марковом — «Мрак». Бариста, видимо, услышал по-своему.

— Тебе идёт, — сказала Соня, вручая стакан Марку.

— Спасибо. У меня сегодня имидж сам собрался.

Катя взяла кофе двумя руками. Поставила на лавку, раскрыла папку и снова достала фотографию. Рядом положила телефон с кадром музейного фонаря. Потом — фото страницы из буклета. Получился маленький следственный стол под открытым небом: между сырниками, стаканами и пластиковыми крышками.

Олег подошёл к ним с бумажным пакетом.

— Пирожки, — сказал он. — Купил там.

— Вы умеете появляться с полезным, — сказала Соня.

— Это несложно. Надо слушать, когда люди говорят, что хотят есть.

— Мне кажется, вы опасный человек.

— Из-за пирожков?

— Из-за внимания к деталям.

Он пожал плечами и поставил пакет на лавку.

Евгений Матвеевич сел рядом, достал из портфеля карандаш и сложенный лист. Начертил грубую схему: морской вокзал, Кола, музей, озеро. Рядом нарисовал другую — из найденной папки, по памяти.

— Смотрите. Я не утверждаю, что совпадает полностью. Но логика есть. Начальная городская точка, старая административная или историческая точка, предметная фиксация в музее, потом выезд к бывшему поселению. Если ваш маршрут, Марк, дальше ведёт к старой дороге и воде, то это уже не случайность.

— Ведёт, — сказал Марк.

— Куда именно? — спросила Катя.

— Завтра у нас выезд к старой дороге и месту бывшего поселения. Я включил его как пример расселённой территории. Там остались фундаменты, несколько хозяйственных построек, старая линия.

— Название? — спросил Евгений Матвеевич.

Марк назвал.

Старик задумался, постучал карандашом по листу.

— В папке было похоже, но не точно. Может быть, старое название. Может быть, соседняя точка. Надо смотреть карту.

— У вас есть? — спросила Соня.

Евгений Матвеевич посмотрел на неё с укоризной.

— Девушка, вы спрашиваете человека моего возраста, есть ли у него карта. Это почти оскорбление.

Он достал из портфеля сложенную карту, потом вторую, потом маленький пакет с прозрачными закладками.

Ася наклонилась к Соне и прошептала:

— Он мой краш.

— Мой тоже, но я боюсь его лупы.

Марк развернул карту на лавке. Ветер сразу попытался унести край. Олег прижал его пакетом с пирожками. Ирина — термосом. Так и работали: история края под кофе, пирожками и материнской термодинамикой.

Марина к ним не подходила. Она стояла у воды, разговаривала по телефону. Спиной к группе. Иногда поворачивалась вполоборота, и Марк видел, как её рука поднимается к шарфу и опускается. Разговор был долгий. Не служебная мелочь. Скорее всего, Антон. Или кто-то ещё, кому не понравилось, что старый фонарь перестал быть музейным предметом без имени.