Нимб набекрень, или Кому в Раю жить хорошо
Владимир Тормышов

Дизайнер обложки Владимир Тормышов

© Владимир Тормышов, 2026

© Владимир Тормышов, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0071-0985-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Нимб набекрень, или Кому в Раю жить хорошо

Аннотация

Вы думаете, Рай — это место, где ходят в белом и играют на арфах? Спешу вас огорчить. Это самая скучная контора во Вселенной, пока туда не спустили «Специалиста по разрешению парадоксов» из отдела адаптации заблудших душ.

Знакомьтесь: Таня из Двуречек. Вампир. Нежить. Женщина с тяжелым характером и легким перегаром самогона бабы Клавы. Её сослали дежурить к Жемчужным вратам, потому что архангел Гавриил устал разгребать жалобы праведников на отсутствие Wi-Fi и плесень на облаках. Женщину, которая привыкла решать проблемы с помощью осинового кола и крепкого словца, а не псалмов и смирения.

Казалось бы, работа — не бей лежачего: стой себе, кивай блаженным идиотам.

«Нимб набекрень» — это инструкция по выживанию там, где всё идеально. Это история о том, как одна уставшая вампирша доказала Богу, что без коррупции, бардака и бутылки хорошего первача Вечность превращается в обычную офисную рутину.

Смешно до колик, жизненно до слез. Если вы когда-нибудь стояли в очереди в МФЦ или ругались с бухгалтерией — эта книга станет вашей личной терапией. Проверено на грешниках.

Вы когда-нибудь задумывались, почему в Раю так скучно?

Рай — это ошибка планировки. Манна слиплась, арфы расстроены, а праведники ходят с лицами людей, забывших дома кошелек.

Теперь работа Тани — объяснять архангелу Гавриилу, что самогон бабы Клавы — это «антисептик для нимбов».

Вампир Таня наводит бардак в стерильном Эдеме: строит коммунизм для котов, воюет с менеджерами среднего звена и доказывает Святому Петру, что без самогона вечность не работает.

Смешно до чертиков. Буквально. Это смерть забирает лучших, а военкомат — всех подряд.

Таня из Двуречек думала, что после смерти попадет в ад. Там хотя бы тепло и черти понятные. Но теперь она в раю.

Ее задачи: выдать Гавриилу канцелярские скрепки (которых нет), объяснить Фиделю Кастро, почему котам нельзя строить коммунизм на валериановом поле, и понять, куда Шайтан дел грузовик смолы.

Вечность пахнет озоном, бумажной пылью и легким перегаром. Рай — это просто офис класса «А», где кондиционер всегда дует в шею.

НЛО

Таня была единственным вампиром на сто парсеков вокруг, и это ее категорически не устраивало.

Она сидела в засаде у околицы села Двуречки уже третью ночь.

Засада представляла собой покосившийся плетень, за которым Таня пыталась слиться с пейзажем. Проблема была в том, что для правильного слияния требовалась драматическая тень от старой яблони, а яблоню неделю назад пустили на дрова по случаю визита районной налоговой.

Кроме того, мешала комсомольская куртка-стройотрядовка, которую Таня носила под плащом — она никак не могла решить, пугать ли прохожего аристократической бледностью или сразу бить авторитетом трудового студенчества.

— Третий час ночи, — пробурчала Таня, сверяясь с фосфоресцирующими наручными часами «Электроника». — Хоть бы один запоздалый путник. Где классовая ненависть? Где первобытный ужас перед нечистью? Декаданс какой-то, а не феодализм.

Из-за поворота вывернул объект.

Шел он странно: ноги двигались плавно, словно скользили над пыльной дорогой, а сам субъект ритмично покачивался из стороны в сторону, как метроном. Одет он был в нечто среднее между серебристым дождевиком и разорванным мусорным пакетом.

Таня облизнулась. Клыки вышли автоматически, но тут же спрятались обратно. Она откашлялась, приняла позу классического готического хищника и прошипела:

— Стой, несчастный! Кровь твою я выпью до дна!

Объект остановился. Склонил голову набок под углом, физиологически невозможным для человека. Из его грудной клетки раздался звук, похожий на скрежет несмазанной калитки:

— Запрос идентификации. Параметры угрозы: клыки удлиненные, гемоглобиновая зависимость абсолютная. Индекс опасности 4-Б. Принять протокол деэскалации?

— Чего? — опешила Таня.

— Уважаемый местный биологический таксон, — голос пришельца вдруг стал бархатным и успокаивающим, как у диктора программы «Время». — Мы прибыли с миром. Наш корабль потерпел крушение. Нам срочно нужно десять литров вашей местной жидкости, богатой железом, медью и специфическими феромонами страха. Для дозаправки. Не будете ли вы так любезны указать направление к ближайшему пункту забора крови?

Таня моргнула.

За двести лет своей нежизни ей предлагали многое. Ее саму пытались сдать в поликлинику для опытов, приглашали на субботники, однажды даже сватали за местного мельника ради укрепления колхозного хозяйства. Но чтобы жертва сама просила себя высосать…

— Вы кто такие вообще? — подозрительно спросила она.

— Я — Зарк-7, полномочный посол Галактического Содружества Разумных Сгустков Энергии. А ты, судя по анатомическому атласу нашего бортового компьютера, Homo sapiens vampiris, редкий паразитический вид.

— Я не паразитический вид! — обиделась Таня. — Я элитарный ночной хищник-интеллигент. И кровь мне нужна для поддержания метаболизма, а не просто так. Вот скажите, в чем смысл вечной жизни, если в сельпо после восьми вечера не завозят кефир?

Зарк-7 задумчиво поскрипел диафрагмой.

— Согласно параграфу 402-бис Кодекса Первого Контакта, мы обязаны уважать культурные особенности автохтонного населения. Если ваш ритуал потребления требует личного участия жертвы… Мы согласны. Нас трое. Кто начнет?

Из-за кустов сирени выбрались еще двое «дождевиков». Один сжимал в манипуляторах папку с надписью «Дело № СК-412 (Секретно)», второй нервно озирался.

— Только учтите, — строго сказала Таня, доставая из-под плаща стерильный шприц на двести кубиков, одолженный в районной больнице. — Мне много нельзя. Кардиолог не рекомендует, давление скачет. По сто пятьдесят миллилитров с каждого, и чтоб группа была третья положительная. И без антибиотиков, у меня от них чесотка начинается.

Первый пришелец покорно закатил свой дождевик. Под ним обнаружилась сероватая пупырчатая кожа.

— Прошу. Только акт приема-передачи биоматериала подпишите. В трех экземплярах. Галактическая бухгалтерия иначе квартальную премию аннулирует.

Пока Таня возилась со шприцем, пытаясь попасть в вену, которая постоянно уползала куда-то под мышку, третий пришелец подошел ближе.

— Наблюдение, — проскрипел он. — Ваш вид охотится ночью. Местный доминирующий вид, люди, спит ночью. Логический парадокс. Почему вы не эволюционировали, чтобы пить кровь днем, когда доноры доступны?

— Потому что тогда нарушится баланс трудовых книжек! — вспылила Таня, массируя руку Зарку-7. — Если я буду кусать их в рабочее время, упадет производительность труда, сорвется план по зерну, и нас всех заберут за вредительство. Вампирам положено выходить на промысел строго после отбоя. Это социальная конвенция. Понял, гуманоид?

— Конвенция нелогична, — заключил пришелец. — Но зафиксирована.

Внезапно кусты затрещали, и на дорогу выскочил участковый Петров с фонариком «Летучая мышь».

— Так! Та-а-ак! Нарушаем общественную тишину! Гражданка Таня, опять ты своим ролевикам-сектантам представление показываешь? А вы чего блестите? Документики попрошу!

Петров посветил фонариком на Зарку-7. Тот рефлекторно принял протокол деэскалации:

— Мы есть мирный караван органического удобрения. Путешествуем автостопом. Этот красный след на шее — производственная травма от крапивы.

— От крапивы, значит, — прищурился Петров. — А почему крапива светится в темноте пульсирующим фиолетовым светом? И почему она говорит голосом Левитана?

Он шагнул вперед, профессионально заламывая руку второму пришельцу. Тот взвыл пожарной сиреной.

— Не имеете права! Мы члены комиссии ООН по изучению аномальных фольклорных элементов! У меня дипломатическая неприкосновенность!

— ООН? — хмыкнул Петров, ловко защелкивая на пупырчатом запястье советские наручники образца 1956 года. — Знаем мы вашу ООН. В прошлом годе тоже один такой приземлился возле силосной башни, представился шведским журналистом. Пока участковый Иванчук отвернулся за понятыми, весь стратегический запас комбикорма высосал. Пошли в отделение, будем устанавливать личность.

— И бутылку принеси, Тань, — бросил он через плечо. — Протокол осмотра места происшествия спиртом дезинфицировать надо.

Пришельцев повели в сторону сельсовета. Зарк-7 семенил рядом с милиционером и пытался вести просветительскую работу:

— Послушайте, офицер. Наша цивилизация достигла сингулярности. Мы можем искривлять пространство-время. Зачем вы применяете ко мне грубую физическую силу локального примата?

— Затем, сынок, — философски ответил Петров, — что во Вселенной должен быть порядок. Видишь вон ту луну? Она круглая. Земля — тоже. А человек, кем бы он ни был — зеленым, красным или вот таким, пупырчатым, — обязан соблюдать паспортный режим. Демократия демократией, а статья 198 Административного кодекса — вещь суровая.

Таня посмотрела вслед процессии, допила из мензурки остатки плазмы Зарка-7, поморщилась (железа было маловато, сплошные тяжелые металлы) и побрела домой. На душе было тепло и привычно.

Вечная жизнь, межзвездные перелеты, загадки космоса — все это, конечно, хорошо. Но ничто так не подтверждает стабильность бытия, как родной участковый, волокущий инопланетную делегацию в вытрезвитель за нарушение правил благоустройства территории. Главное, чтобы завтра эти туристы из туманности Андромеды успели сдать макулатуру. План горит.

Ночь, Двуречки, тракторист

Ночь в Двуречках выдалась такая, что даже комары летали по синусоиде. Танька сидела на покосившемся кресте и страдала от тоски. В городе вампиры как люди: носят плащи с подбоем из бутика, пьют кровь девственниц через трубочку для коктейлей и страдают красиво, под Эдгара По. А в Двуречках ты просто нежить уездного масштаба.

Трубочка у Таньки была — пластмассовая, синяя, осталась от «Инвайта» девяносто восьмого года. Девственницы закончились еще при царе Горохе. Оставалось только эстетическое чувство прекрасного, которое приводило ее каждый четверг на местное кладбище. Тут тихо, пахнет сырой землей и прошлогодней геранью, никто не просит взаймы до аванса.

Вдруг тишину распорол звук, которым обычно заканчиваются все великие философские беседы в райцентре — глухое «бульк», за которым следует падение тела весом в центнер. Из-за могилки деда Матвеича, ветерана мясокомбината, выпал тракторист Коля. Он был прекрасен той особой сельской красотой, которая достигается смесью солярки, портвейна «777» и неразделенной любви к зоотехнику Нине. Глаза его смотрели в разные стороны Млечного Пути.

Коля поднял голову, увидел на кресте силуэт в черном, сложил два и два (силуэт + ночь + он сам уже лежит = пятница) и издал горловой звук раненого лося.

— Оборотень! — просипел Коля, пытаясь собрать конечности в кучу. Локус контроля у него всегда уезжал вместе с выхлопом. — Слышь, шерстяной, я тебе сейчас монтировку покажу!

Танька театрально вздохнула. Она репетировала эту сцену перед зеркалом сто сорок лет. Сейчас она должна медленно спланировать вниз, обнажить белоснежные клыки, которые ей ровнял один ссыльный дантист-белогвардеец, и сказать голосом умирающей оперной дивы:

— Я не оборотень, смертный. Я жажду твоей горячей крови. Бойся меня.

Она плавно спрыгнула с креста. Плащ эффектно взметнулся, зацепился ржавым гвоздем и треснул на спине от воротника до копчика. Один каблук предательски застрял в рыхлой могиле бабушки Аграфены.

— Крови он мне захотел, — пробурчала Танька, дергая ногой. — У тебя в жилах одна брага гуляет, паразит. Отравишься же. Мне потом санэпидемстанцию вызывать?

Но Колю физиологические подробности уже не интересовали. Его мозг, спасаясь от когнитивного диссонанса, перешел в режим экстренной эвакуации. Увидев, как баба с кладбища сама себе отрывает ногу, а та чавкает и не поддается, тракторист совершил эволюционный скачок. Он встал на четвереньки и показал рекорд скорости района на стометровке по пересеченной местности памятников.

Танька наконец высвободила сапог, стерла с лица землю и крикнула вслед:

— Эй, механизатор! Сапоги верни! Итальянские, модельная колодка, «Скороход»! Куда понес, они ж на каблуке, ты ноги переломаешь!

Колин ответ долетел уже со стороны силосной ямы:

— Иди к дьяволу бесяка! И резину мою захвати, я там возле оградки обронил, когда перекатывался!

Танька плюнула. Не кровавой слюной, а обычной, тягучей. Попала точно в пустую полторашку из-под минералки. Достала телефон, включила фонарик. Экран осветил лицо мертвым синим светом, окончательно уничтожив всю готическую романтику.

На соседнем памятнике сидел местный кот Василий, которого хоронили всем селом раза четыре. Кот смотрел на Таньку с осуждением.

— Что смотришь? — огрызнулась вампирша. — Видишь, работаю с населением. Повышаю культурный уровень.

Василий зевнул, показав желтые прокуренные зубы, и растворился в воздухе. Ему было можно, он был местным духом, ему за ЖКХ платить не надо.

Танька побрела к выходу. Настроение было безнадежно испорчено. Никакого величия ночи. Спина мерзнет из-за порванного плаща, во рту вкус землицы, да еще этот пьяница спер резиновый тапочек, который лежал в кармане про запас.

У калитки стоял председатель сельсовета Демонеев. Он светил в темноту мощным китайским фонарем.

— Татьяна? Ты чего тут шароебишьс… То есть, осуществляешь патрулирование? Участковый велел докладывать о посторонних.

— Драматургию рушите, Демонеев, — мрачно сказала Танька. — Я тут страх сею. Эпоху Возрождения вашего села приближаю. Там вон ваш лучший кадр в канаве спит, весь мой перформанс испортил. Даже тапок уволок.

— Это Коля, что ли? — хмыкнул Демонеев. — Так он не посторонний, он свой. Он после смены в погреб за картошкой упал, жена крышку заперла. Орал оттуда часа три. Мы думали, это опять призрак агронома Самсонова бродит, который в восьмидесятом самогона перебрал.

Демонеев посветил фонарем на босые ноги Таньки.

— А обувка где?

— Жертва репрессий, — вздохнула вампирша. — Скинула в процессе гипноза. Верните потом как-нибудь. Бюджет у нас скромный.

— Завтра завхоз занесет, — кивнул председатель. — Только без этих ваших штучек. Он человек тонкой душевной организации, инфаркт словит. Скажу, что инвентаризация была.

Танька вышла на дорогу. До усадьбы идти километр. Под ногами хрустели замерзшие лягушки. Где-то вдалеке выл тракторист Коля, заблудившийся между двумя березами. На востоке серело.

— Вот так и живем, — сказала она пролетавшей мимо вороне Матильде. — Ни тебе славы, ни почетного легиона. Одна сплошная трудовая повинность и дефицит импортной обуви. Пойду хоть у мышей кровушки попью, раз уж встала затемно.

Кот в шоке

Таня была вампиром новой формации. Из Двуречек, что под Липецком. Никакого этого вашего готического лоска: плащ в химчистке, клыки заказала на маркетплейсе по акции «вторая пара со скидкой», а вместо гроба спала на раскладушке. Питалась она концептуально — томатным соком из пакета с трубочкой. Говорила, это почти кровь, только без холестерина и угрызений совести.

Ночью её потянуло на экзистенцию. В смысле, на кладбище. Там тихо, фонарь мигает как стробоскоп в сельском клубе, комаров нет — боятся чего-то. Таня села на оградку могилы товарища Зильбермана, достала сок и задумалась о вечном. О том, почему от томатного во рту потом такой привкус, будто съела старые ключи.

Из-за склепа вышел кот. Чёрный, гладкий, наглый до скрипа усов. Сел напротив, облизал лапу и уставился Тане прямо в душу. У неё даже пакетик с трубочкой дрогнул.

— Мря? — спросил кот баритоном человека, который вчера затопил соседей снизу.

— И тебе не хворать, — ответила Таня, пряча сок за спину. Мало ли, животное бешеное, ещё прививку делать заставят.

— Мр-мяу! — возмутился кот, встал и начал нервно нарезать круги вокруг надгробия тёти Сары.

Таня напряглась. Она знала этот типаж. Сейчас он начнёт говорить человеческим голосом, требовать портвейна и вершить судьбы мира. А ей завтра к восьми на гостиницу для инопланетян, там ревизия сгущёнки.

Кот остановился. Его шерсть встала дыбом так, что силуэт увеличился вдвое. Глаза полыхнули зелёным ацетиленовым огнём. Он набрал воздуха в несуществующие лёгкие, чтобы выдать какую-нибудь древнюю египетскую скороговорку про Анубиса…

…и увидел зубы.

Не те аккуратные накладные штучки из латекса, которые Таня купила вместе с плащом. А настоящие, рабочие инструменты ночного хищника. Клыки размером с хороший баклажан матушки Голды сверкнули в свете луны.

У кота случился когнитивный диссонанс, плавно перешедший в кататонический шок. Животное, которое секунду назад планировало править миром, вдруг осознало простую деревенскую истину: оно находится в пасти. Причём в той части пасти, где стоматолог уже бессилен.

Вопль Василия был слышен в соседнем районе. Так кричат только бухгалтеры при виде налоговой проверки и кастрированные коты, которым внезапно всё объяснили. Не закончив маневра, Василий совершил вертикальный взлёт. Он пробил головой низкую кладбищенскую берёзу, оставил на коре свой точный трёхмерный портрет и исчез в направлении областной психиатрической больницы. Больше его в этих краях не видели. По слухам, он заделался ночным сторожем и принципиально боится любых теней.

Таня выплюнула кусок пластиковой трубочки. Руки тряслись. Пакет сока предательски брызнул красным на белую блузку. Отлично, теперь она похожа на героиню дешёвого хоррора, а не на солидную упыриху с пропиской.

Тут за её спиной раздалось деликатное покашливание. Не астматическое, а такое… литературное. С нотками сарказма и недосыпа.

На соседней скамейке сидел мужичок в грязной ночной рубашке, заляпанном колпаке и одном тапке. В руках он держал примус. Примус чихал синим пламенем и вонял керосином на весь погост. Мужичок щурился на луну с видом гастарбайтера, которому третий месяц не платят зарплату.

— Шалю, — доверительно сообщил он Тане, хотя она ничего не спрашивала. — Никого не трогаю. Починяю вот.

Он потряс примусом. Оттуда вывалился поршень и упал в муравейник. Муравьи организованно эвакуировались.

— Вы тоже нежить? — вежливо спросила Таня, пытаясь салфеткой стереть с груди пятно, похожее на карту боевых действий.

— Я призрак пролетариата, — обиделся мужичок. — Литературный консультант. Но для вас, девушка, можно просто мессир. Хотя какой я мессир, если гаечный ключ на двенадцать дома забыл… Кстати, считаю долгом предупредить, что кот — древнее и неприкосновенное животное.

Таня икнула.

— Я его не ела! Я вообще питаюсь исключительно восстановленным продуктом переработки помидоров! Посмотрите, у меня даже гемоглобина нет!

— Это мы понимаем, — кивнул мужичок. — Мы сами вегетарианец. В некотором роде. С тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Но регламент есть регламент. Кот ушёл в ужасе? Ушёл. Значит, нанесена моральная травма. Будем составлять протокол. Фамилия, имя, инициалы укусившего?

— Татьяна Михайловна Нестерова, село Двуречки, — пролепетала Таня. — Только я не кусала! Он сам виноват, смотрел осуждающе! И вообще, у меня справка есть, что я социально адаптированный монстр. Я налоги плачу!

Мужичок тяжело вздохнул, отложил примус и достал из воздуха потрёпанный блокнот. Полистал его, послюнявил палец.

— Налоги — это хорошо. Это сближает нас с населением. Но порядок должен быть. Древнее и неприкосновенное… Ладно, сделаем вид, что вы — санитар леса. Проводите утилизацию грызунов и нервных животных. Но впредь, гражданка, будьте любезны носить намордник. Или хотя бы пейте свой кетчуп через закрытый рот. Эстетика страдает.

Он дунул на пламя примуса. Огонь погас с тихим философским шипением.

— Идите уже, — махнул рукой литературный консультант. — Рассвет скоро, а мне ещё масло менять. Эти современные смазки совсем потеряли духовность.

Таня свернула сок, спрятала клыки (один шатался после стресса) и побрела к выходу. На душе было муторно. Одно дело — пить томатный сок в одиночестве, другое — когда твою диету обсуждает покойник с примусом, а территорию покидают все местные животные, включая червей.

Сельская готика оказалась делом хлопотным, неблагодарным и сильно пахнущим палёным металлом.

Охота

Таня была вампиром, но не из этих ваших голливудских. Никакого латекса и тоски по вечности. Таня жила в Двуречках, работала на полставки оператором газовой котельной и пила исключительно томатный сок «Добрый» с мякотью. Кровь — это холестерин, от него бляшки, а у Тани ипотека до 2054 года, ей помирать от атеросклероза нельзя.

Утро началось как обычно. В пять утра сосед дядя Коля уронил во дворе лом. Звук был такой, будто кто-то пытался вскрыть консервную банку размером с гараж. Таня проснулась, сглотнула кислоту, поправила ночнушку с ежами и пошла ставить чайник.

На кухне сидел хаски Ленин. Звали его так потому, что он умел делать щенячьи глаза перед любой бабкой, после чего та отдавала ему всю пенсию и кусок пирожка с ливером. Идеологически подкованная собака.

— Владимир Ильич, — строго сказала Таня, макая сухарик в томатный сок. — Опять ты вчера съел мои резиновые сапоги? Я же говорила, капитализм внутри семьи недопустим.

Ленин тяжело вздохнул, демонстрируя классовое угнетение, и положил голову на стол. От собаки пахло псиной, свободой и слегка паленой проводкой.

Вчера к Тане приезжал участковый. Сказал, что шатун подрыл сарай деда Егора, сожрал три улья вместе с пасечником Петровичем (Петровича потом нашли на яблоне, живого, но задумчивого) и вообще нарушает административный кодекс Липецкой области своим наглым видом. Участковый предложил решить вопрос радикально. У него самого радикально решать вопросы получалось только с закрытием ларька Ашота, поэтому задачу делегировали Тане. Всё-таки упырь. Ей медведя загрызть — как нам чихнуть, только без соплей.

Таня надела ватник, поверх ватника — лифчик пуш-ап для солидности, сверху еще один ватник, взяла кол осиновый (остался от ремонта забора), чеснок (на случай, если медведь окажется поляком) и двинулась в лес. Ленин бежал впереди, делая вид, что ищет белку, хотя на самом деле метил каждый куст, объявляя тайгу своей суверенной территорией.

Шатуна они нашли через сорок минут по характерному запаху меда, перегара и тлена. Медведь сидел на поваленной сосне, смотрел вдаль и страдал. Рядом валялась пустая канистра из-под медовухи.

— Изыди, нечисть! — хрипло крикнула Таня, выставив вперед кол. Голос получился не очень инфернальным, скорее как у кассирши, которой пробивают тридцать пакетов кошачьего корма по акции.

Медведь медленно повернул голову. Один глаз у него косил в сторону магазина, второй изучал курс юаня. Он икнул.

— Женщина, — сказал медведь голосом уставшего хирурга. — Ты время видела? Пять утра. Дай поспать.

— Я тебе дам «поспать»! — возмутилась Таня. — Ты Петровича на дерево загнал! Дед Егор теперь свой сарай только со стремянки узнает! А ну выходи на честный бой!

— На какой честный? — медведь попытался встать, но центровка ушла, и он снова сел. — У меня абонемент в берлогу не оплачен. И жена звонила, требует шубу. Какая тут честь, сплошная бытовуха. Слушай, у тебя выпить нет? Башка раскалывается.

Таня растерялась. По всем законам жанра она должна была сейчас воткнуть кол ему в грудину, произнести речь про светлое будущее человечества и умереть красиво. Но перед ней сидел просто похмельный мужик в шерсти. Родственная душа.

— Нет выпить, — буркнула она. — Есть сок. Томатный. «Добрый».

— Давай, — обреченно махнул лапой шатун.

Таня протянула ему пакет. Медведь всосал литр сока одним глотком, почмокал и рыгнул огнем. Аккуратно прожег муравейник.

— Хороший сок, — кивнул он. — Кисленький. Ладно, разбудила — пошли смотреть ущерб. Ленина своего убери, он мне на лапу нассал, я за это геополитически оскорблен.

— Ленин — художник, он так видит, — вступилась за собаку Таня.

Они дошли до сарая деда Егора. Шатун профессионально осмотрел разрушения, потрогал выломанную дверь.

— Фундамент гнилой, — вынес вердикт медведь. — Тут арматура нужна двенадцатая, иначе я весной опять зайду, извините. Где ваш этот… строитель?

— В погребе сидит, — сказала Таня. — Боится.

Медведь подошел к люку, деликатно постучал когтем.

— Выходи, старый. Не съем. Максимум ипотеку твою рефинансирую.

Из погреба высунулась бледная голова деда.

— Правда, Потапыч? — спросил он, узнав зверя.

— Какой я тебе Потапыч, — обиделся медведь. — Я Владимир Владимирович. Мы ж с тобой в бане прошлый вторник парились.

Тут из-за кустов выбежал настоящий участковый Петров. В камуфляже, с ружьем, весь красный от служебного рвения.

— Стоять! Всем мордой в землю! Ружье на предохранитель забыл поставить, но вы все равно падайте!

Медведь посмотрел на Петрова, Петров на Таню, Таня на Ленина. Ленин зевнул, показав два ряда зубов, которыми можно перекусывать арматуру.

Петров оценил диспозицию. Понял, что падать лицом в землю придется именно ему, причем навсегда. Медленно поднял руки.

— Это самое. Заявление отозвано. Сарай мы сами деду перекроем. Шифером. Хорошим. Давайте жить дружно.

— Вот это другой разговор, — подобрел медведь. — Таня, наливай. За счет заведения.

Таня достала из внутреннего кармана ватника вторую пачку сока. Протянула участковому.

— Тебе нельзя, ты при исполнении. Пей, Вова.

Медведь взял пакет, покосился на Ленина.

— Собаку свою уйми, товарищ. Нехай он мою классическую буржуазную собственность больше не экспроприирует. Задолбал уже ботинки жрать.

— Хорошо, — кивнула Таня. — Ленин, фу. Оставь государству хотя бы подошву.

И они пошли завтракать к деду Егору. Потому что в Двуречках даже охота на медведя заканчивается совместным поеданием вчерашних блинов, и никакая сверхъестественная сущность этого векового порядка изменить не может. Разве что кончится томатный сок.

Вождь собак товарищ Крупский

У Тани из Двуречек была проблема масштаба среднего районного центра. Звали проблему Ленин, и это был хаски. Не в смысле вождь мирового пролетариата, хотя по уровню разрухи в отдельно взятой квартире они были идентичны.

Таня — вампир. Настоящий, классический, из тех, что спят днем в гробах от IKEA (модель «Свалка», цвет венге) и питаются исключительно туристами, которые ищут в Двуречках аутентику. Туристы кончились еще в девяносто восьмом, когда закрылся единственный краеведческий ларек. Поэтому Таня перешла на гематоген и обиду.

Вечером она вывела Ленина гулять. На поводке держать его было бессмысленно, как пытаться удержать айсберг бельевой веревкой. Ленин просто вставал в стопор всеми четырьмя лапами, включал режим сибирского тракториста, и Таня летела за ним через кусты сирени, элегантно матерясь баритоном.

Из-за поворота вырулила стая бродячих собак. Штук восемь профессиональных тунеядцев: разной степени кудрявости, комплектации и душевных травм. Стая замерла. Так замирает отдел продаж перед приходом налоговой.

Инстинкт подсказывал Тане два сценария. Первый — принять боевую форму нетопыря, оскалить клыки и орать ультразвуком. Второй — притвориться мертвой инсталляцией современного искусства. Но пока Таня выбирала между оперой Дракулы и перформансом, Ленин совершил акт высшей дипломатии. Он посмотрел на хозяйку взглядом кота, которому надоело жить, сел, аккуратно выплюнул из пасти ручку от авоськи и пошел знакомиться.

Собаки напряглись. Вожак, старый одноглазый таксообразный дворянин по кличке Интеллигент (судя по желтой бирке на ухе), сделал шаг вперед. Они обнюхались. Это длилось ровно сорок секунд. Для собаки — целая вечность, время, за которое можно пересмотреть внутренний конфликт, простить мать и составить завещание.

А потом произошло страшное.

Интеллигент тявкнул. Тоненько, вопросительно. Ленин ответил басовитым «гав». И вся стая вдруг потеряла свою уличную суть. Из них будто вынули ржавые пружины. Пропали сутулость, голодный блеск в глазах и желание отгрызть ногу курьеру. Перед Таней стояли восемь воспитанных домашних шпицев, которых впервые отпустили с поводка в парке Горького.

Ленин развернулся. Посмотрел на Таню с выражением лица мужа, который двадцать лет терпел борщ без мяса, махнул хвостом-снегоуборочной лопатой и потрусил прочь. Вся стая молча, строевым шагом отставного прапорщика двинулась за ним.

— Куда?! — крикнула Таня. — Эй! А меня кто покусает?!

Но банда уже скрылась в направлении заброшенного элеватора.

Таня осталась одна посреди Двуречек. Сумерки сгущались. Поодаль пьяный электрик дядя Жора пытался починить фонарь методом удара по нему валенком. Идиллию портило только то, что теперь Таня официально стала матерью-одиночкой для восьми парковых гопников.

Через час Ленин вернулся один. Подошел, тяжело дыша, лег у тапочек и захрапел так, что завибрировал сервант.

Утром Таня вышла на крыльцо. У калитки сидел весь личный состав ночного патруля. Интеллигент держал в зубах чей-то ботинок сорок пятого размера. Остальные смотрели на Таню преданными глазами лабрадоров, ожидающих команды «фас».

— Значит так, — сказала Таня, поправляя капюшон. — Вы теперь не бродячие. Вы — выездная охрана. Оклад кровью. Кто нассыт на клумбу дяди Жоры — лишу премии и выгрызу печень. Вопросы?

Интеллигент положил ботинок к ее ногам, гавкнул и вилянием хвоста четко обозначил сумму оклада плюс вредность.

Теперь Двуречки обходят стороной даже цыгане-гадалки. Потому что если раньше здесь жил всего один упырь, то теперь у него есть личная армия под командованием хаски, который искренне считает себя председателем домкома. Главное, чтобы Ленин однажды не решил повести их голосовать. Тогда рухнет не только местный бюджет, но и основы мироздания.

Электрическая Таня

В Двуречках, где асфальт — это исторический миф, а главным транспортным средством считается корова Зойка с навигатором в виде пучка сена, жила вампирша Таня.

Вампиршей она была по трудовой книжке и бледности. По факту же Таня страдала от жесточайшего кризиса среднего возраста и анемии одновременно. Кровь девственниц её не брала — гемоглобин низкий. От летучих мышей у неё начиналась аллергия на шерсть. А единственный аристократичный клык шатался после того, как она накануне пыталась открыть им банку со сгущенкой.

Славилась Таня в округе лютым любопытством. Если сосед дядя Вася чинил свой «Москвич-412» при помощи лома и такой-то матери, Таня стояла над душой три часа, подавая советы про искру и зажигание. Когда местный электрик Жора тянул провода к сельсовету, Таня сидела на столбе верхом, свесив ноги в готических ботфортах, и спрашивала: «А фаза — это больно?»

— Фаза, милая, это когда ты уже ничего не спросишь, — философски затягивался Жора «Беломором». — К лентяям смерть приходит в постель, во сне, тепленькая, гуманная. А к самым любознательным бабам — через розетку. Раз — и полетела изучать астральный план без обратного билета.

Таню эта перспектива только раззадорила. Вечером, вместо того чтобы идти пугать запоздалых путников (путники в Двуречки забредали редко, обычно они сразу крестились и убегали в сторону райцентра), она притащила из сарая старый советский кипятильник.

Ей пришла в голову гениальная бизнес-идея.

— Зачем сосать кровь? — рассуждала она, глядя на свое отражение в самоваре. — Это прошлый век. Капитализм требует диверсификации. Буду делать живой лимонад.

План был прост, как инструкция к лопате. Берется трехлитровая банка родниковой воды. Туда опускается вилка кипятильника. Вилка включается в сеть 220 вольт. Вода весело пузырится, насыщаясь свободными электронами. Таня макает туда палец, получает заряд бодрости на неделю вперед, а потом продает эту воду местным мужикам под видом приворотного зелья. Мужики пьют, их бьет током, они дергаются, выглядят мужественно и влюбляются в Таню от переизбытка адреналина. Профит.

Первым делом нужно было заземление. В учебниках физики об этом писали туманно. В Двуречках знали точно: если тебя что-то бьет, нужно крепко держаться за землю. Таня сняла левый сапог, голой пяткой встала в коровью лепешку для лучшей проводимости, правой рукой взяла кипятильник, левой — банку.

Она торжественно воткнула вилку в переноску, которую протянула из бани.

Вселенная моргнула. Сработал закон Ома, о существовании которого Двуречки даже не подозревали. Ток пошел искать кратчайший путь. Он проигнорировал банку, фыркнул на родниковую воду и решил, что лучшая дорога к центру земли лежит прямо сквозь готическую барышню.

Таню подбросило метра на полтора. Банка пошла вверх красивым баллистическим снарядом и наделась деду Епифану на голову, пока тот шел проверять давление в котле. Дед принял боевую стойку, решив, что началось нашествие инопланетян с тазиками. Корова Зойка, наблюдавшая за процессом из-за забора, впервые в жизни замычала в тональности ре-минор.

Очнулась Таня в бане. Пахло паленой синтетикой и озоном. Рядом сидел фельдшер Михалыч и мерил ей давление аппаратом, который последний раз калибровали до распада СССР.

— Сколько пальцев? — спросил он.

— Двести двадцать, — прошептала Таня. Волдыри на её теле складывались в точную схему электропроводки панельной пятиэтажки.

— Вот ведь дура бессмертная, — вздохнул Михалыч. — Говорил тебе Жора: к любознательным смерть через розетку ходит. Она почти дошла. У тебя теперь кардиостимулятор бесплатный, до ста лет дотянешь, но пломбы светиться будут. И главное — твой клык от удара окончательно выпал. Лови.

Он протянул ей зуб, завернутый в подорожник.

Вечером Таня вышла на крыльцо. Есть хотелось невыносимо. Сосед гнал самогон. Таня принюхалась. Подошла, заглянула в змеевик.

— Чистый метанол, градусов семьдесят, — авторитетно заявила она. — И альдегиды. Дай кружечку. На кровь больше смотреть не могу, тошнит. И дай пассатижи, у меня тут в спине, кажется, плюсовой контакт отошел.

Похороны

В Двуречках, где время течёт медленнее, чем очередь за сахаром в девяносто втором, а главным событием года считается падение старой яблони на крышу сельсовета, Таня-вампир была явлением скорее бытовым, чем мистическим. Она пила не кровь, а портвейн «Три топора», и пугала селян не клыками, а тем, что могла починить любой карбюратор одной отвёрткой и взглядом полным вековой тоски.

Первый раз она пришла на похороны дяди Васи из-за любви к драме. Дядя Вася был хорошим человеком, но при жизни храпел так, что у соседей скисало молоко. Отпевание шло по канону: батюшка путал слова псалма с составом удобрений, старушки синхронно вздыхали, пахло ладаном и вчерашним борщом.

Вынесли гроб. Носильщики — братья-близнецы Шурик и Лёха — люди широкой души, но узкого дверного проёма. Они взяли слишком круто вправо. Дубовый ящик стоимостью в три пенсии глухо чмокнул о косяк.

И тут изнутри раздалось деликатное:

— Ой.

Шурик икнул. Лёха перекрестился левой рукой. Крышку сдёрнули быстрее, чем обёртку с новогоднего подарка. Внутри, щурясь от дневного света, лежал покойный дядя Вася. Он выглядел недовольным.

— Вы чего шумите? — спросил он басом. — Я только задремал.

С тех пор дядя Вася прожил ещё двадцать лет. Стал местной достопримечательностью. На рынке ему давали лучшие места, милиция никогда не штрафовала, а участковый просто отдавал честь. Умер он окончательно и бесповоротно во сне, дожив до восьмидесяти пяти, потому что после такого воскрешения бояться смерти было как-то глупо.

Прошло сорок дней. Снова похороны. Вся деревня собралась проводить тракториста Петрова, который решил проверить, выдержит ли его «Беларусь» погружение в пруд (спойлер: нет).

Гроб с Петровым плыл над толпой, как линкор. Носильщиками снова подрядили Шурика и Лёху, потому что больше некому — молодёжь вся в городе таксует. Процессия медленно ползла к выходу из церквушки. Близнецы уже мысленно были на поминках, высчитывая, успеют ли они ухватить куриную ножку до того, как её разберут родственницы усопшего.

Внезапно сквозь ряды молчащих скорбящих, расталкивая локтями бабушек с клюками, прорвалась женщина в леопардовом пальто. Это была Зинаида, жена воскресшего дяди Васи. Глаза её горели безумием хозяйки, чей лотерейный билет чуть не выбросили в мусор.

Она вклинилась между стеной и гробом, раскинула руки крестом и закричала на всю церковь голосом диспетчера вокзала:

— Стойте! Осторожно, стена!

Носильщики затормозили так резко, что Петров внутри подпрыгнул, звякнув медалями за посевную. Толпа ахнула. Батюшка выронил кадило. Таня-вампир, стоявшая в углу, поперхнулась воздухом и впервые за двести лет покраснела.

— Зина, ты чего?! — прошипел Шурик. — У нас тут похороны вообще-то! Настоящие! Человек умер навсегда!

— Знаю я ваше «навсегда»! — отрезала Зинаида, бдительно ощупывая дубовую стенку гроба. — Сначала «умер-умер», а потом глаз откроет посреди панихиды, конфуз людям устроит! А мне перед соседями опять красней! Ишь, моду взяли — оживать! Несите ровно, говорю! Там слева штукатурка отбита, об неё вечно все бьются! Голову береги, Васенька! — добавила она нежно внутрь гроба, обращаясь к абсолютно чужому мертвецу Петрову.

Петров, будь он жив, обязательно бы ответил, что никакой он не Вася. Но Петров был мертвее мёртвого и философски молчал.

Таня подошла к Зинаиде, взяла её под локоть и мягко повела прочь от процессии.

— Зиночка, — сказала вампирша бархатным голосом, от которого обычно глохли собаки. — Пойдём покурим. Объясню тебе концепцию необратимости энтропии. На пальцах. И про портвейн есть новости.

Зинаида позволила себя увести, но всё равно оглядывалась через плечо, контролируя траекторию гроба.

Петрова вынесли идеально ровно. Больше в Двуречках никто не оживал. То ли стены в церкви укрепили, то ли местный патологоанат оказался убедительнее судьбы. Хотя злые языки поговаривали, что дело в Тане: чтобы прекратить этот цирк с воскрешениями, она лично сходила в сельсовет и переписала устав деревни. Теперь первым пунктом там значилось: «Умер — сиди смирно».

Сосед

В субботу в восемь утра, когда сон ещё плотнее бетона и крепче портвейна «777», в дверь к Петровичу забили так, будто там с той стороны колотит лось. Или налоговый инспектор с группой захвата.

Петрович упал с дивана прямо на пульт от телевизора. Пульт издал предсмертный писк, а сам Петрович — звук старой гармошки. Он доковылял до двери, по пути наступив на деталь конструктора, которая за ночь эволюционировала в местного демона боли.

— Кто? — просипел он в дерматин.

— Свои! — ответили из-за двери голосом Тани из Двуречек. Голосом, которым обычно сообщают о конце света или просят соли.

Таня была местной достопримечательностью. Ростом метр в прыжке с табуретки, весом как три хомяка после обеда, но авторитетом давила лучше асфальтоукладчика. Вчера она заходила занять луковицу и взглядом заставила Петровича вспомнить все грехи, включая кражу яблок в третьем классе.

Щёлкнул замок. На пороге стояла Смерть. Маленькая-маленькая. Чёрный балахон ей явно шили на заказ в отделе для барби, коса волочилась по линолеуму и противно скрипела. Из-под капюшона торчал только бледный нос картошкой и сурово поджатые губы.

Реальность Петровича треснула по швам, как старые треники на коленях. Он икнул, перекрестился левой ногой и рухнул. Не просто упал, а красиво стек по косяку прямо гостье в ноги, обняв тапок сорок пятого размера.

— Матушка! — взвыл Петрович, размазывая по ламинату вчерашний борщ (он ел его прямо из кастрюли). — Погоди! Дай дожить! Я банку огурцов не доквасил! Мать старенькую в Кинешму не свозил! Карбид в сарае лежит неразбавленный, пацаны во дворе без опыта останутся! Христом Богом молю, возьми ЖКХ вместо меня, они мне душу вынули!

Смерть тяжело вздохнула. Звук получился такой, словно спустило колесо у гужевой повозки.

— Да уйди ты! — басом рявкнула маленькая смерть и брезгливо отпихнула босую пятку Петровича ручкой косы. — Слезь с моей обуви, я её вчера только полировала! Мужик, тебе сколько лет? Поднимайся давай, сквозит.

— Не встану! — рыдал Петрович, пытаясь облобызать край чёрного мешка. — Бери печень, почки, бери спин-офф от ипотеки! Только душу не тронь, она у меня хоть и прокуренная, но родная!

— Сказала же, отвяжись! — Смерть упёрла руки в боки. Балахон угрожающе затрещал на плечах. — У тебя совесть есть? Я тут полчаса звоню, палец отсохла на кнопку жать. Звонок у тебя работает вообще? Я за хомяком пришла.

Петрович замер. Сел на пол. Поморгал.

— За каким… хомяком?

— За Кузей твоим! — Смерть достала из складок балахона маленький потрёпанный блокнот. — Белый, одноглазый, левая лапка хромает. Срок годности вышел. По регламенту положено изъять. А то вы, двуногие, потом начинаете плакать, венки из ромашек плести, хоронить их в спичечных коробках. Бюрократия одна. Давай зверя сюда, у меня еще семь вызовов по району и обед остывает.

До Петровича начало медленно доходить.

Смерть ростом не удалась.

— Так Кузя же… того… — пролепетал Петрович. — Он неделю назад преставился. Мы его в огороде, под смородиной… Царствие ему небесное, грызуну. Хороший был хомяк, обои только любил…

Маленькая смерть побагровела. Капюшон затрясся.

— Какого лешего?! — взвизгнула Смерть. — Я перлась через весь район! Через лужу, где чуть не утонула по пояс! Я ради этого Кузи годовой отчёт прервала! Где он?!

— В земле-матушке… — прошептал Петрович, всё ещё сидя на полу.

Смерть сорвала капюшон. Дождевая вода потекла ей за шиворот. Она посмотрела на Петровича тем самым взглядом, которым вчера провожала в последний путь таксиста.

— Петрович. Ты идиот?

— Есть такое, — честно согласился тот.

— Ладно, — Смерть швырнула серп обратно в коридор. Серп воткнулся в антресоль между зимней обувью и лыжами. — Раз уж припёрлась, пошли. У тебя рассол огуречный остался? И аспирин. У меня после твоей двери башка раскалывается. И халат сними этот дурацкий, жарко.

Через десять минут они сидели на кухне. Петрович в одних семейниках, Смерть в хозяйском махровом халате, который висел на ней как на флагштоке. Перед ней стоял стакан с мутной жидкостью.

— Значит, помер твой хомяк, — констатировала она, морщась. — Ну и ладно. Всё равно вонял.

— Это природа, — философски заметил Петрович, прикладывая холодную ложку ко лбу.

— Природа природой, а мне теперь пешком обратно идти. Автобусы встали.

Она залпом выпила рассол, крякнула и поднялась.

— Пойду я. Вечером зайду, лампочку на площадке вкручу. А то темно, как у негра в… ну, понятно где. И замок себе нормальный купи, бесишь стучаться.

Смерть запахнулась в дедовский дождевик, нахлобучила капюшон, взяла серп и вышла из дома.

Петрович долго смотрел на закрытую дверь. Потом перевел взгляд на стену, где в рамочке стояла фотография одноглазого белого хомяка.

— Эх, Кузя, — вздохнул он. — Не вынесла душа поэта позора мелочных обид. Даже смерть от нас, простых смертных, устаёт.

Он допил холодный чай и пошел досыпать. Жизнь продолжалась, хотя паркет в коридоре пришлось отмывать от слёз ещё два дня.

Смерть-подруга

Таня была вампиром старой школы. Не из этих ваших бледных подростков с челочкой, которые страдают от тоски и не могут купить квартиру в ипотеку. Тане было двести лет, она жила в селе Двуречки Липецкой области и страдала исключительно от давления.

Вчера соседка Зинаида Петровна угостила ее кабачковой икрой собственного приготовления. Икру Таня оценила высоко — густая, как гудрон, можно клеить обои. Но сегодня у бессмертного кровопийцы пульсировало в левом виске так, будто там репетировал сводный оркестр пожарных частей Черноземья.

Таня вышла на крыльцо проветриться. В палисаднике цвела картошка, за забором мычала чья-то корова о тщете всего сущего. Воздух пах прелым сеном и самогоном дяди Коли. Идиллию нарушил детский писк.

На завалинке сидел мелкий пацан лет пяти. В черном капюшоне, который сползал ему на нос. В одной руке он держал серп, которым баба Валя обычно жала рожь для гербария, а в другой — совочек.

— Ты кто? — спросила Таня, массируя висок. — Ряженый? Хэллоуин отменили по причине отсутствия тыкв.

— Я Смерть, — серьезно сказал мальчик и поправил капюшон мизинцем. — Маленькая. Мне только практику дали. На испытательный срок.

— Ага, — кивнула Таня. — А коса где?

— Это стереотипы ЖКХ, — обиделся мальчик. — У нас теперь оптимизация. Вот, серп выдали. И инвентаризационную ведомость. Сказали, начать с пенсионеров и тех, кто ел икру Зинаиды Петровны.

Таня похолодела. Вампирьей своей частью.

— Меня нельзя, — быстро сказала она. — Я нежить. У меня отсрочка до второго пришествия или пока сельсовет не развалится.

— По базе ты проходишь как «гражданка Татьяна, двести лет, группа крови минус-резус-фактор-ад», — заглянул в ведомость Смерть. — Лимит исчерпан еще при Екатерине Великой. Просто курьерская служба раньше работала плохо, извещение затерялось. А тут я мимо практики шел, дай, думаю, зайду.

Смерть достал из-под полы балахона бланк казенного вида и протянул шариковую ручку на веревочке.

— Расписывайся. Причина ухода: «надоело».

— Погоди, — Таня выставила вперед ладони. Кровососы славятся скоростью реакции, но сейчас скорость была равна нулю из-за спазма сосудов головного мозга. — Какое «надоело»? У меня рассада! Помидоры сорта «Бычье сердце»! Они же без хозяйской энергии засохнут! Это бесхозяйственность. Напиши статью УК.

— Бесхозяйственность — это когда ты людей кусаешь, — строго сказал мальчик. — А помидоры — это ботаника, нам не указ. Ну, давай быстрее, у меня после обеда песочница. Нужно куличик слепить размером с Тадж-Махал.

Таня поняла, что аргументами этого функционера не взять. Нужна смекалка. Она посмотрела на серпы бабы Вали, потом на свой дом. Идеальный план созрел мгновенно.

— Слушай, мелкий, — зашептала Таня. — Давай договоримся. Я тебе дам взятку натурой. Видишь вон тот сарай?

— Сарай как сарай. Профнастил, шифер битый.

— Там дядя Коля гонит первач. Очищенный, на кедровых орешках. Если его выпить, любой аудит превращается в джазовую импровизацию. Тебе с твоим ростом хватит одного глотка, чтобы забыть про отчетность до совершеннолетия. А мне нужно всего сто лет. Дядя Коля через сто лет все равно сопьется окончательно, приходи тогда снова.

Мальчик задумчиво почесал переносицу рукояткой серпа.

— Взятка должностному лицу при исполнении… — протянул он голосом уставшего прокурора. — Это превышение полномочий.

— Да какое превышение! — всплеснула руками Таня. — Мы просто проводим межведомственное взаимодействие! Синергия загробного мира и агропромышленного комплекса!

Она метнулась в дом, вынесла граненый стакан, плеснула туда прозрачной жидкости, бросила для антуража один кедровый орешек и сунула Смерти.

— За знакомство. Без свидетелей.

Маленький Смерть подозрительно понюхал. Пахло авиационным керосином и отчаянием. Он зажмурился, выдохнул и опрокинул стакан.

Сначала ничего не происходило. Потом черный капюшон слегка пошел розовыми пятнами. Серп в детской руке начал выписывать восьмерки.

— Ой, — сказал Смерть тонким голосом. — Потолок танцует. И звезды внутри сарая. Красиво. Мама заругает.

Он попытался встать, но ноги запутались в балахоне. Мальчик сел обратно на завалинку, обнял серп и вдруг заплакал.

— Я домой хочу! — заныл он. — К маме! У меня практика не сдана! Я даже хомячка забыл оформить, он три года назад под диван закатился, а я акт списания не написал! Теперь ревизор придет, премии лишат!

— Тише-тише, — перепугалась Таня. Впервые за двести лет ей пришлось нянчить плачущее высшее зло. — Пойдем, горе луковое. Отведу тебя к дяде Коле, он тебя уложит. У него раскладушка крепкая.

Она взяла мальчика-Смерть за шиворот, подняла (оказалось легким, килограммов пять вместе с сельхоз инвентарем) и повела к соседскому участку.

Через час, убедившись, что юный аудитор спит мертвецким сном, подложив под щеку серп, Таня вернулась к себе. Голова прошла чудесным образом.

Она села на крыльцо. Закат над Двуречками был багровым, как свекла. Из сарая доносился могучий храп дяди Коли, которому удалось приобщить к прекрасному даже потусторонние силы.

Таня достала из кармана халата ведомость, которую забытый впопыхах мальчик оставил на завалинке. Размашисто написала поперек графы «Причина ухода»: «Отработка перенесена в связи с производственной необходимостью. Срок — плюс вечность. Подпись: Гражданка Татьяна. Печать кровью размазалась, извините».

Потом пошла поливать помидоры. Вечность предстояла хлопотная, зато помидорная рассада обещала быть выдающейся. Главное — прятать от практиканта икру Зинаиды Петровны. Такое испытание ни одна преисподняя не выдержит.

Тоска подкралась незаметно

Таня из Двуречек — это не тот вампир, который порхает по готическим замкам в шелках и страдает от неразделенной любви к собственной шее. Наш упырь приземленный. Если бы Брэм Стокер жил Липецкой области, его Дракула торговал бы на «Авито» бэушным профнастилом и пил чай из пакетика, заваренного сразу на неделю.

Внутри Тани действительно умер поэт. И философ. И еще участковый терапевт Инга Семеновна, которая перед смертью успела поставить миру диагноз «острый недостаток валерьянки». Вообще, как говорит сама Таня, в ней сдохло народу больше, чем помещается в пазике маршрута «Липецк- Двуречки» в пятницу вечером.

Периодически она пытается их воскресить. Не молитвами, конечно. Литрами самогона на мухоморах, рецепт которого ей продала за три тысячи рублей цыганка под Псковом, клятвенно заверив, что после третьей стопки открывается третий глаз, а после пятой — закрываются все кредиты.

— Открылся, — хрипит Таня утром, изучая потолок своей кухни цвета «раскаяние грешника». — Третий глаз открылся и сразу увидел, что я дура. А потом закрылся обратно, потому что ему тоже стало стыдно.

Но лучше всего сидеть на кладбище. У них в Двуречках погост старый, интеллигентный. Сосед справа при жизни был агрономом, слева — учителем труда. С ними можно молчать часами. Молчание мертвых обладает идеальной акустикой: оно плотное, теплое и никогда не перебивает.

А дома у Тани филиал дурдома имени Карла Густава Юнга. Ее субличности не просто комментируют реальность, они ведут там прямые эфиры с места событий.

Философ, например, просыпается ровно в 23:14, когда Таня уже натянула носочки с котиками и собралась спать. Он откашливается и заявляет:

— Посмотри на этот бутерброд с «Краковской», Татьяна. Что есть колбаса? Иллюзия сытости. Прах свиньи, ставший прахом человека. Мы едим смерть, чтобы отсрочить собственную. Дай мне майонеза, ужас нужно чем-то заедать.

Поэт вылезает исключительно во время мытья посуды. Тарелка жирная, вода холодная, Фейри кончился. Поэт бьет себя кулаком в тощую Танину грудь:

— О раковина! О стылый хром судьбы! Сквозь пену дней проглядывает дно! Где ты, мой принц, наследник «Госуслуг»?! Несешь ли ты колготки капроновые сорок пятого размера?!

Участковый терапевт Инга Семеновна материализуется, когда мимо проходит сосед Витя. Она хватает Таню за локоть и орет голосом санэпидемстанции:

— Таня, у него походка шаткая! Явный дефицит магния группы Б! Поди спроси, чем он вчера закусывал! Это же интоксикация коронарных сосудов души!

И вся эта труппа народных театров ежесекундно рвет одеяло реальности на куски одностороннего восприятия мира. Пока Таня хочет просто купить макароны по акции, внутри нее голосуют: Философ требует взять булгур (это метафора тщеты бытия), Поэт настаивает на рифме «любовь-морковь» и килограмме сахара для вдохновения, а Инга Семеновна блокирует кассу, требуя измерить давление кассиру («У мальчика синие губы, это цианоз или он просто жизнь познал?»).

Единственный, кто может собрать эту комиссию по распилу мозга в кучу — это дед Матвей со второго ряда кладбища. Когда Таня совсем перестает вывозить хор своих мертвецов, она берет трехлитровую банку того самого мухоморного первача, идет к деду и ставит ее на лавочку.

Дед долго смотрит на банку, потом на Таню.

— Опять, — констатирует он. — Хор запел?

— Матвеюшка, альтами давят, — плачет Таня. — Реальность рвут. Я им говорю: дайте мне просто посидеть, я устала быть транслятором вашего внутреннего ада. А они мне про отчуждение труда при капитализме.

Матвей вздыхает, свинтил крышку. Разливает по пластиковым стаканчикам.

— Ну, давай, — говорит он. — Помянем твоего писателя Владимира. Хороший был мужик, только ямба от хорея в магазине отличить не мог, сдачи вечно не додавали.

Они выпивают. Самогон пахнет паленой резиной и осенней тоской. На третьем глотке кладбище начинает медленно покачиваться.

В голове у Тани становится тихо. Очень тихо. Настолько, что слышно, как в лопухах чихнула чья-то мышь. Философ захлебнулся невысказанным, Поэт забыл слово «Эолова арфа», а Инга Семеновна наконец-то нашла у кого-то реальный кариес и ушла его лечить.

Таня сидит, прислонившись к покосившемуся кресту деда Матвея. Одностороннее восприятие мира возвращается — плоское, серое, но благословенно пустое. В нем нет ни ямба, ни хорея, ни дефицита магния. Только комар, который сейчас будет пить кровь. Обычную, теплую, без всяких там готических изысков. Жизнь, в общем-то, налаживается. Главное — до дома доползти мимо огорода бабки Зины, иначе воскреснет четвертая субличность — налоговый инспектор, и тогда самогон придется отдать в счет погашения пени.

Леший и новости

Вампир Таня из Двуречек — женщина строгая, но гостеприимная. Кровь она давно не пьет по медицинским соображениям: от нее холестерин и отечность на лице. Поэтому гостей встречает самогоном на кедровых орешках.

В тот вторник к ней завалился леший Филимон. Пришел через портал в старом платяном шкафу, стряхнул с плеча сухую листву, вежливо поздоровался с фикусом и сразу уставился в телевизор. Там как раз шли новости. Филимон смотрел их так внимательно, что у него даже мох на бровях дыбом встал.

Таня нарезала сало, достала банку огурцов размером с голову годовалого младенца и налила по первой. Филимон опрокинул стопку, занюхал бородой и выдал тост:

— По мнению британских ученых, Танька, в оценке любого процесса важны не абсолютные величины, а их изменение. Вот взять демилитаризацию соседней державы. Четыре года назад они теряли каждый день десять беспилотников. Жалкие крохи! А сейчас теряют тысячу в сутки. Это же успех невиданного масштаба! Скорость их демилитаризации увеличилась ровно в сто раз. Экономика просто летит вперед! Если такими темпами пойдет, то через пару лет они нам сами свои дрова возить будут, потому что гореть станет нечему.

Таня пожевала огурец. Логика была безупречной, как швейцарские часы, только циферблат немного в крови.

— Филечка, — ласково сказала она, подливая гостю. — Ты бы закусывал плотнее. У тебя от этих интегральных вычислений глаз дергается. И слово «демилитаризация» ты произносишь с тремя ошибками.

— Не сбивай меня с парадигмы! — возвысил голос Филимон, и с его лаптей осыпалась прошлогодняя хвоя. — Возьмем другой процесс. Рост благосостояния населения. Шесть лет назад в какой-то там стране очереди стояли за гречкой и сахаром. Плебс, одно слово. Что такое гречка? Еда для отчаяния. А сейчас у них очереди выстраиваются за бензином! О чем это говорит, Тань? О колоссальном росте покупательной способности! Количество автомобилей кратно увеличилось. Люди стали богаче настолько, что теперь могут позволить себе стоять в пробке не на своих двоих, а с комфортом, под кондиционером, слушая радио «Шансон». Это же триумф потребительского сектора!

Таня задумчиво посмотрела на пустую уже бутылку.

— Слушай, лесной бухгалтер, — сказала она. — Давай я тебе твою макроэкономику на пальцах объясню. На понятном тебе языке инвентаризации лесных угодий.

Она достала вторую бутылку. Филимон оживился.

— Представь, — начала Таня, кромсая сало прямо на газете с кроссвордом. — Живешь ты в своей избушке двести лет. Двести лет подряд твоя печь чихает искрами строго два раза в месяц, когда ты слишком активно думаешь о бабе Яге. Это константа. Абсолютный показатель износа дымохода.

Леший согласно икнул.

— А вчера, — продолжила вампир, — эта печка взяла и рухнула тебе на ногу вместе с крышей. Изменение динамики — катастрофическое! Скорость обрушения жилья выросла в бесконечность раз. Означает ли это, Филимон, что твой жизненный уровень повысился? Что произошел качественный скачок в сторону расширения жилого пространства на улицу? Что ты успешно прошел процедуру дедомицилизации недвижимости?

Филимон потрогал забинтованную ногу.

— Ну… если рассматривать свежий воздух как бесплатный бонус к квадратным метрам…

— Нет! — отрезала Таня. — Это означает, что ты завтра будешь спать на пеньке. Теперь про благосостояние. Гречка шесть лет назад — это плохо. Очередь за бензином сегодня — это тоже плохо. Просто раньше у людей не было денег на бензин, чтобы уехать из этого дурдома, а теперь есть, но нет самого бензина, чтобы уехать. Это называется сменой шила на мыло при сохранении общего вектора страдания.

— Но британские ученые… — слабо пискнул леший.

— Твои британские ученые, — Таня постучала когтем по пустой бутылке, — живут на острове, где самая острая проблема — это неправильная форма бананов в Евросоюзе. Им простительно измерять счастье количеством машин в заторе. А мы тут люди конкретные. Наливай. Да.

Филимон послушно разлил. Посмотрел на экран, где суровый диктор рассказывал про новые высоты фондового рынка, потом на свой лапоть, который дымился от глубоких экономических прозрений.

— То есть, — уточнил он, прищурившись, — если завтра у них начнут заканчиваться патроны, и солдаты пойдут в рукопашную с кольями, это будет означать окончательный переход армии на экологически чистое оружие?

— Это будет означать, — вздохнула Таня, поднимая стопку, — что логистика снабжения совершила квантовый скачок. Выпьем за точные науки. И передай-ка мне вон ту банку с помидорами. Демилитаризация холодильника идет семимильными шагами.

Они чокнулись. За окном ухнул филин, которого местные трактористы считали своим профсоюзным лидером. В телевизоре график индекса счастья уверенно полз вверх, пересекая отметку «полное изумление». Леший философски пожал плечами, закусил салом и начал высчитывать процент всхожести мухоморов в этом году. Математика всегда давала ему гораздо более утешительные прогнозы, чем выпуск новостей.

Баба Яга

Вампир Таня из Двуречек принципиально не спала в гробу. Гроб у неё был, антикварный, ореховый, с бархатной обивкой и системой климат-контроля от старого холодильника «Саратов», но она сушила там татарник. По всей квартире висели гирлянды колючих веников. Пахло степью, электричеством и лёгкой безысходностью.

В дверь постучали так, будто проверяли на прочность косяк тараном. На пороге стояла баба Яга. В одной руке — ступа со встроенным турбонаддувом, в другой — авоська с кефиром.

— Чай есть? — спросила Яга вместо приветствия. — Только нормальный, а то я после лешего неделю как жесть пью.

Таня молча кивнула на диван, где между подушек торчали сухие стебли. Они заварили чай прямо в эмалированном чайнике. От первого же глотка во рту зацвёл перекати-поле.

— Таня, слушай… — начала Яга, дуя на кипяток. — Позвала я соседку за грибами. Соседка та была женщина передовая, всё по науке делала. Стиральную машину недавно купила, активаторную, «Сибирь». Стоит эта машина посреди двора, ревёт как раненый медведь, центрифуга трясётся. И тут я такая стучу: пошли, мол, за грибами, белые пошли.

Та отказалась. Сказала, что у неё цикл деликатной стирки для портянок мужа-лесника, если бросить — мотор сгорит к лешему.

Я психанула и пошла одна. Лес мокрый, комары размером с воробья, благодать. Собираю сыроежки, белые грибы в лукошко, спину разгибаю — а впереди, метрах в ста, соседка чешет. Прямо сквозь малинник, ветки раздвигает, идёт быстро, целеустремленно.

— Клавдия! — кричу. — Стой, зараза, куда белые понесла!

Клавдия ноль эмоций. Прибавляет ходу. Я корзину бросила, юбки подобрала, бегу за ней, матерюсь шепотом, чтобы грибы не распугать. А Клавдия уже за поворот свернула. Я выскакиваю на поляну — никого. Только трава примята. Обошла кругом — нет бабы. Растворилась.

Ну я разозлилась на такое лесное хамство плюнула, развернулась, пошла в другую сторону, набрала ведро отборных боровиков и двинула домой. Захожу во двор — батюшки-светы. Клавдия стоит на табуретке, таз коленями зажимает, белье развешивает. Простыни хлопают на ветру, как паруса Колумба. Сама румяная, довольная, напевает.

— Клава, — говорю. — Ты чего в лесу-то убегала? Я тебя догнать не могла.

Клавдия прищепку в зубы взяла, смотрит удивленно:

— Так я в лес не ходила. У меня ж стирка. Центрифугу нельзя останавливать, пока она обороты не сбавит, подшипник поведёт. Это ты кого гоняла?

Тут до меня доходит весь ужас одиночества в средней полосе России. Оказалось, это была не Клавдия. Это её банный халат на верёвке сох. Его ветер надул, он пузом вперёд пошёл, потом порывом его через малинник протащило. Халат белый, фланелевый, воротник отложной — вылитая Клавдия сзади, особенно если зрение плюс три и азарт охотника глаза застит. Хорошо ещё, что я топор дома оставила, а то рубанула бы по исподнему.

Яга шумно отхлебнула чая из татарника и закашлялась. Изо рта вылетел сухой репей.

— Мораль, Тань, какая? — прохрипела она. — Никогда не бегай за женщинами, которые идут быстрее сорока километров в час и не реагируют на мат. Либо это робот-пылесос сорвался с базы, либо чья-то телогрейка мстит хозяину за плохую выделку.

Таня мрачно посмотрела на свои руки. Под лунным светом из окна они казались прозрачными.

— Тебе легко говорить, — вздохнула вампирша. — Ты деревянная, тебе чужие халаты по лесу бегать не мешают. А ко мне третьего дня сантехник Петрович пришёл. Стою я такая бледная, аристократическая, в кружевном воротничке, кровь гранатовым соком запиваю. Он бачок чинит, спиной ко мне повернулся. И вдруг резко разворачивается, крестится и прыгает в открытое окно.

— Чего это он? — удивилась Яга, подкладывая в чашку еще один шипастый веник для крепости.

— Да этот твой халат! — всплеснула руками Таня. — Мой сквозняк твою простыню со двора поднял, она в форточку залетела и мне на плечи упала. Я же рефлекторно поправить хотела. Стою вся в белом, капюшон на голову съехал, лицо зелёное от недосыпа, в зубах клык блеснул, а в руках стакан с багровой жидкостью. Петрович решил, что смерть за ним пришла, причём в очень бюджетном карнавальном костюме. Теперь унитаз течёт, а вызывать страшно. Говорят, он в деревню к родне уехал, соль закупать и осиновые колья строгать.

Яга задумчиво дожевала сухарик, который принесла с собой (оказался прошлогодней поганкой).

— Зато экономия, — философски заметила она. — Сантехники сейчас знаешь какие цены ломят? Дороже, чем молодильные яблоки на черном рынке.

За окном над Двуречками сгущалась ночь. Где-то далеко обиженно взвыл оборотень, которому наступили на хвост, и снова стало тихо. Только гудел холодильник внутри гроба да поскрипывала на ветру белая фланель, которую Таня забыла снять с люстры. Она теперь использовала ее как флаг капитуляции перед бытовыми проблемами.

Костян и ракеты

У вампира Тани в гостях сидел скелет Костян. Таня, как радушная хозяйка метросексуального некрополя, сервировала гостю кофе из отборных тараканов. Сорт «Эфиопский бегун», обжарка венская. Костян дул на блюдце и рассказывал про детство.

— Одним из главных развлечений у нас был запуск ракет, — клацнул он челюстью. — Корпусом служили баночки из-под валидола. Валидол вынимался к чертовой бабушке, потому что от него во рту было сладко, липко и хотелось немедленно помереть от старости прямо на школьном дворе.

В торце банки делалось пять отверстий. Одно по центру — для реактивной струи души. И четыре по периметру, квадратом — видимо, чтобы ракета могла перекреститься перед взлетом. Внутрь набивался целлулоид. Целлулоид добывался варварским способом: разламывалось несколько теннисных шариков. Пинг-понг плакал горючими слезами, а мы дышали этой химической благодатью так глубоко, что видели сквозь стены и немного будущее.

Все это поджигалось лучиной, сверху закручивалась крышечка. Ракета ставилась вертикально. По законам физики она должна была красиво уйти в стратосферу. Но законы физики писались скучными людьми без воображения. Наши ракеты жили своей сложной внутренней жизнью.

— Летали они очень даже неплохо, — продолжил Костян, задумчиво выбирая из чашки лапку с самым изящным суставчиком. — Помню, одна сбила немаленькую такую ветку метрах на трех в высоте. Мы стояли внизу, задрав головы, и чувствовали себя Королевым и Гагариным одновременно. Ветке потом поставили диагноз «вертикальная депрессия». Она просто отвалилась от жизни.

Еще одна после старта сошла с ума. Вместо того чтобы лететь к звездам или хотя бы в глаз завучу, она начала нарезать круги на полуметровой высоте. Бздынь-бздынь-бздынь! По такой бессмысленной траектории, что нам, даже с нашей детской реакцией, пришлось залечь в картофельную ботву. Лежим, смотрим в небо сквозь ботву, а над нами кружит этот бешеный барабан смерти. Жужжит, как пчела-алкоголичка, и выбирает, кому из нас сегодня не идти на музыку. Минут десять кружила. Мы уже успели обсудить смысл бытия, поспорить о творчестве раннего Цоя и состариться, пока она наконец не воткнулась в забор. Там ее душа и покинула жестяной корпус.

Костян вздохнул всеми своими межреберными пустотами:

— Через пару лет Минздрав просек эту тему. Пришел какой-то унылый дядя в костюме, посмотрел на статистику ожогов и сказал: «Так дело не пойдет». И крышечки стали делать пластмассовыми.

Пластмассовая крышка при нагреве не дает правильного давления. Она просто тихо скукоживается, воняет горелым пластиком и плачет. Никакого тебе гагаринского «Поехали!». Сплошное бухгалтерское «Ну его нафиг». Целое поколение юных пиротехников выросло сломленным, потому что их ракеты научились только грустно пшикать. Эпоха ушла. Остались только мы с тобой, Танюш. Ты со своим вечным недосыпом, я — со звоном в пустых костях. Давай еще по одной кружечке твоих элитных прусаков, за упокой великой советской химии.

Таня молча кивнула бледным лицом и пошла ставить чайник. Тараканья пыльца закончилась, поэтому на вторую заварку пошли обычные дачные слизни. Для бесед о высоком — самое то.

Деревенская магия

Таня из Двуречек — вампир.

Сидит Таня на кухне, грызет сушку без сахара, и смотрит в стену. Стена отвечает взаимностью. Вдруг звонок в дверь. На пороге подруга Зина. Лицо красное, как свекла для борща.

— Держи курицу. Это для Ленина.

Зина кладет на стол мертвую птицу. Курица синяя, твердая, как памятник Гагарину.

— Она же ледяная, — говорит Таня-вампир.

— Так я ее через три района несла, чтоб остыла! — возмущается Зина. — Муж бывший мне звонит вчера. Говорит: «Зин, я тут подумал. Давай попробуем сначала». Я ему говорю: «Петя, иди в баню, у меня между рамами суповой набор для Ленина мерзнет». А он знаешь что? Он признался. Что это не просто так он ушел. Это его бабка надоумила. Порчу навела. Сказала: чтобы жена тосковала, нужно после развода кровать разобрать. Матрас поднять. И свои трусы туда аккуратненько заложить. Как закладку в книгу. Чтобы энергетическая нить не прерывалась.

Таня медленно повернула голову. Глаза у нее в темноте полыхнули нездоровым фиолетовым.

— Трусы?

— Кальсоны зимние! С начесом! — рыдает Зина. — Три года прошло! Мы уже мебель всю сменили, обои переклеили, кота кастрировали, а я все равно по нему тоскую! Бабка сказала, пока кто-то матрас не вскроет, нить будет держать. Я сегодня грузчиков вызвала, старую тахту на помойку везти. Они матрасы подняли, а там лежит этот парашют. Аккуратно так, конвертиком сложен. Грузчики перекрестились и ушли без оплаты. Теперь понятно, почему я на чужих мужчин смотрю как на пустое место. У меня ж под спиной бывший муж в виде нательного белья законсервирован!

Ленин протяжно завыл. Ему тоже было невыносимо.

Таня встала. Вампиры вообще очень деятельные существа, когда дело касается чужой бытовой магии.

— Показывай квартиру, — сказала она и взяла со стола чеснокодавилку. — Где диван стоял?

Через двадцать минут они стояли в спальне Зины. Посреди комнаты лежал новый ортопедический матрас за сорок тысяч рублей.

— Петя твой — гений конспирации, — задумчиво протянула Таня, разглядывая старый матрас. — Спрятал кальсоны в единственное место, куда нормальная женщина годами не заглядывает. Там же пылевые клещи размером с собаку живут. Ты их кормила?

— Кого? — всхлипнула Зина.

— Клещей. Раз уж у тебя там под боком биологический реактор имени бывшего мужа работал.

Таня надела резиновые перчатки до локтя (вампиры очень брезгливы), респиратор и полезла под матрас. Послышалось сосредоточенное сопение, звук разрываемого скотча и тихое чертыхание.

— Нашла, — глухо сообщила Таня из пыльного нутра. — Тут не только трусы. Тут целый схрон. Фотография ваша общая, где вы на фоне фонтана пьяные, пачка рафаэлло 2019 года выпуска и инструкция от стиральной машинки. Энергетика такая — комаров можно убивать на подлете.

Она вылезла, держа двумя пальцами серый комок ткани. Кальсоны пахли прошлым, валерьянкой и мужской самонадеянностью.

— Значит так, — сказала Таня. — По науке твоей бабки, чтобы нить оборвать, вещь нужно уничтожить. Но сжигать нельзя, примета плохая. В унитаз спускать — сантехнику жалко. Закапывать — собаки раскопают, Ленину инфаркт будет. Есть только один способ снять родовое проклятие твоего Пети.

Вампир хищно улыбнулась, обнажив подозрительно ровные клыки. Ленин перестал выть и тихо икнул.

— Будем делать ритуальный холодец, — объявила Таня. — Во-первых, эта птица на столе слишком долго ждала смерти, она почти стала философом. Во-вторых, желатин отлично впитывает остаточную магию. Варим бульон на этих кальсонах. Вся тоска уйдет в кастрюлю. Потом мы эту гадость выкинем, а холодец скормим участковому. Он у нас толстый, ему любая вибрация только на пользу. Заодно заявление на Петю напишем за незаконную энергетическую практику в жилой зоне.

— А если не поможет? — пискнула Зина.

— Поможет, — отрезала Таня. — Я тебе больше скажу. Я знаю одну бабушку. Если засунуть эти кальсоны бывшему мужу обратно в багажник, но предварительно обернув их вокруг сырой рыбы, у него в Воронеже неделю будет гореть проводка. Хочешь?

Зина посмотрела на посиневшую курицу, на Ленина, на резиновые перчатки подруги и вдруг начала хохотать. Громко, взахлеб, как нормальный живой человек.

К вечеру квартира пропахла лавровым листом и свободой. Холодец вышел мутным, но крепким. Участковый съел две порции, похвалил рецепт и забрал остатки для дежурной части. Петя из Воронежа позвонил еще раз сказать, что скучает, но услышал в трубке только дружный хруст костей — Таня учила Ленина есть мороженую курицу правильно, придерживая лапой. Нить окончательно лопнула. Под потолком последний раз жалобно пискнул невидимый пылевой клещ и навсегда покинул историю этой любви.

Тараканы это по любви

Таня из Двуречек поняла, что с ней что-то не так, когда в полночь на центральной площади села она поймала зубами летучую мышь. Мышь оказалась резиновым тапком сорок пятого размера, который председатель Михалыч забыл снять с бельевой веревки.

— Насыщенный гемоглобин, — мрачно сказала Таня и выплюнула синий дерматин.

Проблемы начались еще утром. Она проснулась от того, что кто-то внутри её черепной коробки громко торговался за мешок комбикорма. Таня прислушалась к себе. В голове было тесно, как в маршрутке до райцентра.

— Я тебе говорю, рыжий, это не пшеница! Это фураж! — орал один внутренний голос.

— Сам ты фураж, усатый! У меня дед на элеваторе работал, я отличу элитное зерно от этого позора! — отвечал второй.

Таня встала, подошла к зеркалу. Зеркало ничего не отразило, потому что вампиры в Двуречках принципиально экономят электричество и покупают самые дешевые амальгамы. Но затылок чесался невыносимо.

Она запустила пальцы в густые черные волосы и нащупала там шевеление. Не то благородное мистическое свечение, которое обещают в книжках про бледных графов, а конкретную суету мелких хитиновых панцирей.

— Мамочки, — прошептала Таня. — У меня в голове тараканы.

Вампирша села на край дубового гроба (на самом деле это был ларь для картошки, но статус обязывает) и зарыдала черными слезами. Тараканы в ответ устроили митинг.

Оказалось, они переехали к ней неделю назад. В старом доме бабы Шуры потравили тараканов, где дезинсектор Иваныч применил какую-то новую отраву «Моментальный апокалипсис», и вся колония тараканов снялась с насиженных мест.

А голова Тани показалась им идеальным бизнес-проектом. Темно, сыро, ипотека вечная, никто не выселит.

К обеду насекомые освоились и начали перестановку.

— Эй, кровососка! — простучал по внутренней стенке черепа главный таракан, которого звали Петрович. — Сделай звук потише! Мы тут шпателем гипофизу перепланировку делаем, штукатурка сыплется!

— Какую перепланировку?! — взвыла Таня, пытаясь укусить пастуха Васю. Вася оказался коровой, которая просто стояла спиной.

— Нам нужен опен-спейс! — заявил Петрович. — И гардеробная. Эти твои извилины занимают слишком много полезной площади. Мы их уже три штуки снесли под ноль, отличный плинтус выйдет.

Жизнь древнего зла превратилась в коммунальный ад. Когда Таня пыталась впасть в спячку вниз головой, бригада Петровича начинала играть в городки, используя вместо биты её правый резец. Когда она выходила на охоту, усатые риелторы комментировали каждую жертву:

— Смотри, какая гематома у тракториста дяди Коли богатая! Берем! Только район неблагополучный, соседи буйные.

— Да какой он сосед, он же закуска!

— Все мы чьи-нибудь дальние родственники, нужно уважать старость!

Апогеем стал визит к местному священнику. Таня пришла каяться.

— Грешна я, батюшка, — шептала она через дырочку в исповедальне. — Крови христианской напилась. Литра полтора. Может, два. Без глютена была, кстати.

Святой отец икнул, учуял перегар прошлогоднего самогона, смешанный с запахом озона.

— Дочь моя, — пробасил он. — Ты ж ледяная вся. И пульс полвосьмого показывает.

— Это всё они! — всхлипнула Таня. — Жильцы мои. Они мне теперь каждое утро включают в ухе радио «Шансон». Говорят, для создания атмосферы южного курорта. Батюшка, дайте святой воды, я их травить буду!

— Святую нельзя, — строго сказал поп. — От нее у них иммунитет вырабатывается, потом только породистые выживут, замучаешься выводить. Возьми лучше дихлофос. И вот эту просфору. Если внутрь пустишь, они там перед смертью хотя бы причастятся. По-человечески будет.

Вечером Таня сидела в своем гробу-ларе, обложившись ватой. Тараканы праздновали новоселье. Кто-то притащил контрабандой крошку хлеба, и теперь над мозжечком стоял густой чад.

Петрович постучал по темечку:

— Хозяйка! Слышь? Мы тут посовещались. Короче, аренду платить будешь кровью. Литр в месяц. Коммуналка отдельно. И чтобы без этих ваших готических соплей, нам завтра обои клеить в височной доле.

Таня тяжело вздохнула, достала из-под подушки банку со слитым гемоглобином агронома Степана и начала переливать ее во внутренний резервуар головы.

Слава быть нежитью в Двуречках стремительно обесценивалась. Одно радовало: комаров в радиусе ста метров больше нет. Тараканы сожрали даже их личинок. Порядок, в общем. Почти европейский.

Таня из Двуречек была вампиром. Не таким, как в кино, где все бледные и страдают от неразделенной любви к собственной челюсти. Таня страдала от варикозного расширения вен (вечность — она такая) и тараканов.

Тараканы у нее были не метафорические. Самые настоящие, рыжие, усатые. Жили они строго внутри черепной коробки. Днем спали, а по ночам, когда Тане самой полагалось спать вниз лицом в гробу, устраивали дискотеку.

Первый год Таня думала, что это посмертная шизофрения. Ну мало ли, пиявка какая некачественная попалась сто лет назад. Она даже сходила к районному психотерапевту. Психотерапевт выслушал стук маленьких копыт изнутри темечка, выписал глицин и посоветовал больше гулять. Гулять Таня могла только после заката, поэтому совет приняла за издевательство.

На второй год соседи начали жаловаться. У бабы Зины отклеились обои, а у участкового Петрова самовоспламенился табельный «Макаров». Оказалось, тараканы прогрызли свод черепа и теперь ходили к соседям воровать сахар. Петров пытался составить протокол, но его рука вывела только фразу «К ебеням всё», после чего он ушел в запой писать мемуары.

Таня пробовала дихлофос. Купила три баллона, залила в себя через уши. Два дня лежала пластом, пахла вокзалом Нижневартовска, тараканы же просто вышли покурить на брови, обсудили вкус химии и вернулись делать ремонт. Гипсокартон им показался слишком рыхлым, решили класть плитку.

И тут ей написала Ленка из бухгалтерии морга.

— Слышь, нежить, — писала Ленка капслоком. — Есть один мужик. Дезинсектор экстра-класса. Выводит всё. Клопов, демонов налогового учета, тоску. Звать Валера. Бери, пока живой.

Валера приехал на желтой «Газели» с надписью «Чистый дом. Работаем без выходных, потому что развелись». Был он похож на перезревший кабачок, носил жилетку со множеством карманов и источал аромат дешевого одеколона и абсолютной уверенности в себе.

— Мадам, — сказал Валера, заглянув Тане в ухо карманным фонариком. — У вас тут филиал ада. Капитан есть? Главный который.

— Василий Петрович, — всхлипнула Таня. — Он там сидит на мозжечке и кроет всех матом. Авторитетный.

— Ваську берем в последнюю очередь, — кивнул дезинсектор. — Сначала нужно уничтожить базу. Где у них точка входа?

— Понятия не имею. Я двести лет мертва, я туда не лажу, мне щекотно.

Валера достал из кармана штопор. Обычный советский штопор с деревянной ручкой.

— Инвазивный метод, — пояснил он. — Сейчас мы их оттуда выкурим через главный калибр. Закройте глаза.

Таня зажмурилась. Валера прицелился и с криком «Получи, фашист, гранату!» вкрутил штопор прямо в макушку.

Боль была короткой, но концептуальной. Из уха повалил густой сизый дым. На подоконник посыпались ошметки строительного мусора, панцирь Васьки-капитана и два десятка рядовых инсектов. Они кашляли, матерились человеческими голосами и требовали жалобную книгу.

— Это еще не всё, — пропыхтел Валера, наматывая на штопор чьи-то внутренности. — Сейчас будет фаза вымораживания. Вы, дамочка, случаем, не умеете превращаться в туман?

— Умею, — прохрипела Таня. — А зачем?

— Надо вашу башку проветрить. Открывайте рот шире.

Таня превратилась в легкий ночной туман и заполнила комнату. Валера открыл окно настежь, взял мощный строительный фен, поставил режим «Сахара» и направил струю раскаленного воздуха внутрь Тани.

Из тумана раздался нечеловеческий визг. Это кричали тараканы. Те, кто выжил после штопора, сейчас запекались до состояния чипсов. Запахло горелым хитином и шашлыком.

— Хорош! — булькнул туман. — Ты мне так всю серую массу пережжешь!

— Нормально, — ответил Валера, выключая фен. — Зато стерильно. Теперь дезинфекция спиртом для закрепления результата.

Он достал канистру с медицинским спиртом, вставил в Тане в затылок капельницу и залил литр. Внутри приятно захлюпало.

Утром Таня проснулась человеком. Ну, почти. Отражение в зеркале было четким, голова звенела пустотой, как новая кастрюля, а IQ упал пунктов на сорок. Но зато тишина. Какая же божественная, благословенная тишина. Ни тебе чечетки над левым глазом, ни споров о политике в районе височной доли.

В кухню вышел Валера. Он жарил на сковородке вчерашних тараканов.

— Будешь? — спросил он, шкварча салом. — По вкусу как семечки, только хрустят бодрее. Белок опять же.

— К ебеням, — счастливо сказала Таня. Словарный запас тоже пострадал, но самые важные слова остались. — Поехали лучше ко мне в сруб. У меня там кровь несвернувшаяся осталась, каберне две тысячи третьего года. Отметим новоселье моей пустой головы.

Валера посмотрел на ее сияющее лицо, потом на капли засохшего клея «Момент» на своих пальцах и понял, что женится. Потому что женщина, которая ради чистоты готова дать вскрыть себе череп штопором — это навсегда. И никакие насекомые такую любовь уже не сожрут.

Валера

Валера из Двуречек — человек сложной душевной организации и обладатель лица, на котором жизнь рисовала не пейзажи, а схему прокладки труб. Вчера он совершил подвиг: вытравил тараканов в голове у местной вампирши Тани. Не метафорических, а самых настоящих, рыжих, прусских. Таня жила в деревянном доме, насекомые мигрировали к ней через розетку, а Валера работает дезинфектором с лицензией МЧС по борьбе с мелкой нечистью.

Теперь Тараканоцид сработал так хорошо, что Валера решил перейти ко второй фазе спецоперации под кодовым названием «А может, кофейку?». Он неуклюже ухаживал.

Таня сидела на лавочке. Она была бледна той благородной синевой, которая бывает только у людей, питающихся исключительно гематогеном из круглосуточного магазина, или у тех, кому соседи три дня штробили стены. На коленях у нее лежала книга «Сто рецептов гемоглобинового смузи».

Валера подошел со стороны мусорных баков, чтобы ветер дул.

В руках он мял букет. Букет состоял из трех гвоздик цвета несвежего фарша и одной ветки сирени, которую он честно украл у памятника героям села.

— Это… — сказал Валера, протягивая цветы. — Тебе. Для внутреннего сияния.

Таня посмотрела на гвоздики. У нее во рту мгновенно пересохло. Вампиры вообще плохо переносят запах земли и тлена, это вызывает у них неприятные флешбэки из семнадцатого века.

— Свежие? — осторожно спросила она.

— Утренние, — гордо кивнул Валера. — С центральной клумбы администрации. Там почва жирная, как паштет. Специально для тебя выбирал, чтоб тебе органика заходила.

Таня икнула чем-то темным и сглотнула.

Валера сел рядом. Лавочка жалобно скрипнула, потому что вес Валеры был сопоставим с малым десантным катером.

— Я тут подумал, — начал он, глядя строго перед собой, потому что смотреть женщине в глаза без пол-литры смелости он не умел. — Ты же эта… альтернативно живая. А я этих ваших знаю. Вы ж железо не любите. У меня дядя сварщик, рассказывал.

— И? — Таня плотнее закуталась в черный кардиган. Ей было зябко, хотя на улице стоял липкий июльский вечер.

— Ну я это… ЗОЖ тебе обеспечу. Без химии. Вот ты вчера дышала после моих шариков от тараканов, у тебя ж чуть жабры не склеились. Фосфид алюминия — вещь серьезная. А я теперь буду приходить и проветривать. Натурально. Могу даже флюгер подарить, деревянный.

Таня представила себе деревянного петуха на крыше и поняла, что если сейчас не улыбнется, то просто истечет сарказмом.

— Спасибо, Валера. Но мне не нужен флюгер.

— Как не нужен? — искренне удивился он. — А куда энергию девать? У тебя ее щас много должно быть. Кровь молодая, свежая, районная поликлиника номер два, первая отрицательная. Я когда вскрытие замка делал, видел твою медкарточку в прихожей на тумбе. Профессиональная деформация.

Таня медленно повернула к нему голову. Ее правый глаз слегка дернулся.

— Ты вскрывал мою дверь?

— Так дезинфекция же! — всплеснул руками Валера. — Мне нужно было проверить плинтусы на предмет яйцекладок. Санитарный регламент двести пятьдесят четыре дробь восемь. А твоя дверь — смех один, любой кредиткой открывается. Хочешь научу? Хотя тебе зачем, ты сквозь стену можешь. Только сквозь несущие нельзя, дом завалишь, мне потом ЖЭК премию выпишет за спасение фонда, а я честный, делить придется.

Вампирша закрыла лицо руками. От Валеры пахло хлоркой, дешевым одеколоном «Дракон» и абсолютной, незамутненной уверенностью в завтрашнем дне. Это сбивало с толку сильнее, чем осиновый кол. Оружия против такой искренности в учебниках нежити не описывалось.

— Валера, — тихо сказала она. — Я пью кровь.

— Все мы ее пьем, — философски заметил он. — У кого давление скачет. У меня вот тоже утром сто сорок на сто. Я поэтому на кефир перешел. Будешь? У меня в рюкзаке тетрапак. Срок годности еще вчера вышел, но там химия такая, что оно и через год живее всех живых. Идеально тебе зайдет, сплошные консерванты.

Он полез в свой баул дезинсектора, который изнутри напоминал сумку доктора Ливси после ядерного апокалипсиса. На свет появилась литровая упаковка кефира, шуршащий пакет с надписью «Сушка тараканья (приманка)» и плоскогубцы.

— Держи, — Валера протянул ей упаковку. — Только трубочки нет, извини. Могу иглу от капельницы дать, стерильная. Из скорой спер, пока они бабку с третьего этажа спускали.

Таня взяла кефир дрожащими пальцами. Открыла. Понюхала. Запах ударил в носовые рецепторы надежнее чеснока.

— Знаешь, — вдруг сказал Валера, придвигаясь ближе. Лавочка снова застонала. — Я чего пришел-то. Кроме проветривания. Сердце мое, короче, того. Зацепило. Когда ты тапком своего бывшего таракана добивала. В тебе есть этот… стержень. Металлический.

— Ой. — Таня поперхнулась кефиром.

Стержень. Металлический. Да, арматура двенадцатого диаметра, которую она случайно проглотила в девяносто восьмом и так и не смогла исторгнуть. Теперь она звенела на металлоискателях в аэропорту.

— Валера, — прохрипела она. — Я опасна. Я могу отгрызть тебе сонную артерию просто от скуки.

— Брось, — махнул рукой дезинфектор. — Артерии — это к хирургам. А я по суставным вредителям. Если начнет пульсировать сильно, скажи, я тебе жгут наложу. Турникет у меня профессиональный, НАТОвский, десять секунд и полная остановка кровотока. Очень удобно.

Таня посмотрела на его руки. Руки были размером с саперные лопаты, в мозолях от шпателей и щеток. Руки, которые знали толк в уничтожении чужой жизни ради санитарного благополучия панельных домов.

Она сделала глоток кефира. Химическая буря пронеслась по пищеводу. Стало неожиданно тепло.

— Наложишь, значит? — уточнила она.

— Два раза, — серьезно кивнул Валера. — Один контрольный. Слушай, а давай завтра на набережную? Там лебеди дохлые плавают, красота. Я тебе бутерброды сделаю. Докторская, батон позавчерашний, самый хруст. Тебе же можно хлеб? Или он у вас там в трансформируется?

Таня молчала. Внутри нее боролись двести лет аристократического воспитания, инстинкт самосохранения и внезапно проснувшаяся симпатия к этому ходячему нарушению техники безопасности.

— Лебеди хоть настоящие? — наконец спросила она.

— До первой проверки Роспотребнадзора, — честно ответил Валера, поднимаясь с лавочки. — Так идешь? А то мне еще в подвал надо, там кто-то крысу мумифицировал, хочу протокол составить. Романтика!

Таня вздохнула. Посмотрела на гвоздики, на кефир, на счастливое лицо Валеры.

— Иди, — сказала она. — Протокол составь. А завтра в семь. Только халат белый сними, в нем ты похож на санитара, который идет делать принудительную эвтаназию. Это пугает мои остатки либидо.

— Есть! — гаркнул Валера, щелкнул каблуками стоптанных берцев и пошел в сторону подвала, насвистывая гимн России.

Таня осталась сидеть. Допила кефир, выбросила стаканчик в урну, где уже неделю жила семья опоссумов, и впервые за двести лет подумала, что бессмертие — штука скучная ровно до тех пор, пока в твоей жизни не появляется мужчина, способный продезинфицировать твою душу вместе с кухней. Главное, чтобы он свои шарики от насекомых в спальне не раскладывал. Придется объяснять про токсичность свиданий.

Пиво

Валера готовился к свиданию с вампиром Таней по методичке из паблика «Успешный успех».

— Главное, — бормотал он, размазывая одеколон «Шипр» по свитеру в катышках, — показать ей свой богатый внутренний мир. И печень.

Внутренний мир Валеры на момент встречи представлял собой брагу из дешевого разливного и вчерашнего шаверма-соуса. К Тане он пришел не просто под градусом, а в состоянии архитектурной ошибки. Он был бухой в лоскуты, в щепки и в опилки. Его вестибулярный аппарат сдался еще около калитки.

Таня открыла дверь. Она была бледная, как кефир нулевой жирности, и красивая той строгой готической красотой, от которой у нормальных людей хочется проверить карманы.

— Я это… — икнул Валера, пытаясь сфокусировать два ее силуэта в один. — С романтикой я. Вот. Полбутылки пива осталось. Жигулевское. Светлое. Почти холодное.

Он протянул ей пластиковый баллон. Капля упала Тане на черные кружева.

Таня посмотрела на пиво. Потом на Валеру. Веко ее дернулось так, что сквозняк прошел по подъезду. У древних кровососов свои отношения с зерновыми культурами. От хмеля у них в голове трескается эмаль вечности. Представьте, что вы пятьсот лет питаетесь девственницами Шампани, а вам вдруг суют пакетик сухариков «Три корочки» со вкусом холодца. Мировоззрение идет винтом.

— Ты чем закусывал? — тихо спросила Таня.

— Тараканом, — честно ответил Валера. — Один забежал в бутерброд. Но я его героически победил! Я вообще борец. По натуре. Духом силен.

Слово «борец» сработало как детонатор. Дело в том, что Таня чуть раньше работала в гостинице для инопланетян. Пять лет она принимала заявки от пришельцев про тараканов, которые ходят строем и требуют капремонта. Слово «таракан» вызывало у нее нервный тик круче, чем осиновый кол. А тут перед ней стоял пьяное амбре, которое только что съело ее тотемное животное.

Мир для Тани сузился до красной пелены. Вампирская аристократия слетела с нее, как дешевая пудра. Из горла вырвалось шипение, которым обычно пугают сантехников при слове «сварка».

Валера увидел, как глаза барышни налились бордовым, клыки полезли наружу, а тени в коридоре за ее спиной сложились в огромную мухобойку. Инстинкт самосохранения, который у Валеры обычно спал мертвецким сном после третьей, внезапно проснулся, надел кроссовки прямо на босу ногу и дал стрекача.

Бежал он странно. Алкоголь превратил его бег в пантомиму краба, которого ударило током. Он петлял по дворам, сбивая урны, потому что мозг кричал: «Нас догоняет бухгалтерия ЖКХ в лице этой бледной немочи!»

Чтобы скрыться от древнего зла, разум Валеры выбрал самую нелогичную локацию в виде мужского монастыря XVII века.

— Спаси, отец! — прохрипел он, вваливаясь в ворота и пугая послушника, мывшего яблоню. — За мной гонится налоговый инспектор!

Настоятель, человек суровой северной выдержки, посмотрел на зеленого цвета мужчину в растянутых трениках. От Валеры пахло дрожжами, грехом и отчаянием.

— Эк тебя колбасит, сын мой, — сказал настоятель. — Это не белая ли горячка?

— Нет! — соврал Валера. — Это трезвая оценка рисков. Там женщина! С зубами! Она меня за таракана приняла!

Старец задумчиво пожевал бороду.

— Тараканы, говоришь… Гордыня это, чадо. Смиряться надо. Оставайся. Будешь трудником. Скромность облагораживает.

Так Валера стал монахом.

Первые три дня он смирялся лежа. На четвертый ему дали послушание — давить сапогом настоящих тараканов на монастырской кухне.

— Божья тварь, конечно, — вздыхал Валера, занося кирзовый сапог над усатым диверсантом. — Но Таня узнает — прибьет. Причем обоих. Сначала жука, потом меня. За профнепригодность.

На вечерней службе Валера стоит весь зеленый такой. Не от святости. От того, что вчера эконом-брат принес в трапезную квас. Натуральный, домашний, на ржаной закваске. Настоятель нахваливал, мол, благодать-то какая, пузырики легкие. А Валера сидел белый, как мел, и думал о высоком. О том, что полбутылки «Жигулевского» могут стоить человеку карьеры, психики и права пить хотя бы компот.

А Таня тем временем сидит в своем деревянном доме, пьет томатный сок через трубочку и плачет. Потому что обидно, когда ты двести лет выстраиваешь имидж роковой женщины ночи, а единственный нормальный парень убегает от тебя в мужской монастырь из-за одной капли светлого нефильтрованного пива.

Из жизни русалок

В Двуречках, где из достопримечательностей только мост через лужу и памятник неродившемуся сельскому хозяйству, жила вампирша Таня. Поселилась концептуально: отказалась от чеснока по идейным соображениям и целыми днями лежала в гробу IKEA, читая Кастанеду.

Кровь она принципиально не пила, заменяя ее смузи из свеклы и томатным соком. От этого была бледная, как смерть после третьей смены, но высокодуховная.

Однажды ночью Тане стало скучно читать про точку сборки. Она вышла к реке подышать мелатонином. На камне сидела русалка Глафира и чесала хвост гребнем для пуделя.

— Утопилась я, — пожаловалась Глафира, сплевывая тину. — В двадцать лет. Из-за парня. Он мне концепцию «личного пространства» исповедовал. Сводилась она к тому, что можно после работы без предупреждения не приехать домой и не брать трубку. А потом выяснилось, что он так духовно рос. На соседке Клаве. Я ему говорю: «Петя, ты же мокрый весь!», а он говорит: «Это слезы познания». Ну, я обиделась и утопилась. Чисто чтоб тоже пространство поделить.

Таня понимающе клацнула клыками.

История ей отозвалась. У нее тоже был точно такой же бойфренд, йог-эзотерик Леша. Концепция личного пространства у него начиналась прямо за порогом съемной квартиры. Уже через месяц совместной жизни Таня не просто уехала кукухой в Шизгард, но и приватизировала там должность мэра, начальника полиции и дежурного санитара.

Кончилось всё предсказуемо. Классической истерикой с криками, швырянием вещей и попыткой вызвать экзорциста через Госуслуги.

Когда Леша понял, что от слов «ты меня не ценишь» и летящего в голову томика Ошо Таня не успокаивается, он приговаривая: «Сейчас, сейчас!», потрусил на кухню.

Вернулся оттуда с трехлитровой банкой воды, которую берег на случай конца света или внезапного плова. И вылил ее на Таню. Прямо на макушку, вместе с плавающим внутри рассолом укропа.

Таня так удивилась, что замолчала. Стоит, обтекает — в прямом смысле этого слова. Пар идет. Укроп приятно щекочет нос.

А Леша довольный стоит, руки в боки. Говорит:

— Святая вода сработала! Я когда въезжал в квартиру, бабку предыдущую выживал. По углам брызгал, а остатки сохранил! Видишь, пригодилось. Демон изгнан!

Таня посмотрела на свои намокшие кеды, потом на просветленную физиономию Леши и поняла две вещи. Во-первых, святая вода работает только если демон согласен уйти добровольно.

Во-вторых, ипотеку они теперь будут делить через суд, потому что жить с человеком, который лечит панические атаки методом душа Шарко из банки, невозможно даже ради совместного налога на имущество.

Разошлись они через две недели. Леша ушел искать себя дальше, прихватив банку (на дне еще оставалось граммов сто пятьдесят) и фен шуй-совочек.

Еще через полгода Таня уже работала ночным аудитором в морге, привыкла спать днем вниз лицом и считать пульс по большим пальцам ног, когда пришло сообщение.

«Привет. Покрестилась ли ты?»

Таня перечитала его трижды. Потом проверила профиль. Это был Леша. Тот самый, который считал ее одержимой демоном скандала.

Она написала сухое «Нет».

Через минуту прилетело второе: «Напрасно. Очень настойчиво советую. А то, — пишет, — у тебя предрасположенность к одержимости демонами. Я это сразу увидел, еще по твоей ауре над мусорным ведром. Зайду на днях, покроплю углы, пока скидки на крещенскую воду в храме».

Таня отложила телефон.

Выглянула в окно. Там, под фонарем, сидел огромный дворовый кот Василий. Он смотрел на нее желтыми глазами и явно примерялся, куда лучше впиться, чтобы добраться до артерии. За спиной Василия маячила чья-то тень с арматурой — местный алкоголик Петрович вышел собирать цветмет.

Таня снова взяла телефон и набрала ответ:

«Лёш, спасибо за заботу. Но моя главная одержимость сейчас — это недосып и желание отгрызть кому-нибудь сонную артерию. Если зайдешь покропить — заходи днем. Ночью у нас тут активная фаза полтергейста. Петрович цветмет собирает, может случайно святой водой плеснуть, а она у вас, сам знаешь, сорокаградусная. Окрестишься ненароком прямо лбом о бордюр. Береги свою банку».

Леша прочитал, ничего не ответил. Наверное, пошел спасать следующую женщину от внутреннего дракона.

Или варить борщ. В концепции его личного пространства эти два действия давно стали синонимами.

Глафира на камне зевнула, показав мелкие острые зубы.

— Мой-то Петя, — сказала она, — тоже все норовил меня святой водой окропить. Хорошо хоть река рядом, смыла. А твой чем сейчас занимается?

— Понятия не имею, — ответила Таня, доставая из гроба пачку томатного сока. — Надеюсь, постигает дзен, сидя в лотосе посреди Ашана. Главное, чтобы банку не расплескал. Хорошая банка, советская, дефицит.

Дэфо с точки зрения Ленина

У вампирши Тани из Двуречек был хаски по кличке Ленин. Обычный такой северный мужик, только черно-белый и склонностью к кризису во время линьки.

Таня Ленина берегла. Во-первых, он единственный в округе умел открывать холодильник лапой, не просыпаясь.

Во-вторых, когда Ленину снились кошмары про коллективизацию, он выл так, что у Демонеева лопались банки с соленьями.

А в-третьих, это была отличная маскировка. Приходит инквизиция: «У гражданки Вампира подозрительная бледность и коллекция осиновых кольев на антресолях».

А Таня им — хлоп! — черно-белого голубоглазого коммуниста под ноги. Инквизиторы смотрят: глаза умные, взгляд строгий. Сразу понимают — перед ними идейный человек, просто немного мохнатый. И уходят пить чай.

Ленин читал.

Не от большой грамотности, а потому что Таня грела ему страницы своим холодным мертвым телом, иначе бумага примерзала страница к странице. Вчера он одолел Маркса.

Закрыл книгу, посмотрел на свои лапы и тяжело вздохнул. Прибавочная стоимость его угнетала. Он понял, что всю жизнь бесплатно охранял чужой прибавочный продукт в виде куриц соседа Яноша, пока тот спал пьяный в бузине.

А сегодня Таня подсунула ему Даниэля Дефо. Сама ушла на шабаш до утра, оставила миску гематогена и запретила выть на луну, чтобы не портить ей карму.

В три часа ночи Таня материализовалась посреди гостиной прямо сквозь стену. На ней было вечернее платье из паутины, а в прическе застрял нетопырь.

— Гав, — сказал Ленин вместо приветствия. Это значило: «Сними птицу с головы, ты похожа на сельскую библиотеку».

Таня сняла нетопыря, посадила его на книжную полку и прислушалась. Хаски сидел над разворотом «Робинзона Крузо» и мелко дрожал.

От собаки шел густой пар негодования.

— Ты чего? — спросила Таня. — Опять классовая борьба?

— Самым счастливым человеком, — хрипло начал Ленин, игнорируя вопрос, — был Робинзон Крузо.

Он поднял на хозяйку голубые глаза.

Один глаз обвинял мировой империализм, второй требовал немедленно переписать завещание.

— Имел собственный остров, — продолжил пес, нервно дергая задней лапой. — Источник чистейшей пресной воды. Лес со съедобной растительностью. Скот. Персональное море, Таня! Личное!

— Ну, милый, — попыталась сгладить углы Таня. — У нас тоже лес за забором. Там даже грибы есть, если хорошо поискать между могилами. И ручей течет, мы оттуда пьем иногда, когда кровь несвежая попалась.

— Ты не понимаешь масштаба трагедии! — взвыл Ленин и вскочил. — Он питался самыми экологически чистыми продуктами на планете! Козьим сыром! Пойманной своими руками рыбой! А я вчера нашел за сараем дохлого барсука, хотел приобщиться к натурпродукту, так ты меня веником гоняла полчаса и орала про антисанитарию! Где моя свобода личности?!

Таня села на пол рядом с ним. Нетопырь на полке сочувственно цокнул.

— Практически никто на его собственность не посягал, — Ленин перешел на трагический шепот. — Ему никто не напрягал мозг. Никаких проблем с деньгами. Законы, по которым он жил, создавал сам. Хочет — спит. Хочет — строит шалаш. Хочет — разговаривает с деревом. Таня! У него был личный собеседник, который никогда не перебивал и не просил выгулять себя в шесть утра под дождем!

— У тебя тоже есть собеседники, — обиделась Таня. — Вон, вороны на дубе. Очень начитанные птицы, кстати. Одну зовут Грета, она постоянно требует перестать жрать мясо. Вторую зовут Матильда. Очень умная птичка.

— Мне никто не посягает на мозг?! — Ленин ткнул мокрым носом в страницу. — Да надо мной коммунальный гнет похлеще, чем в твоих феодальных Двуречках! У меня график выгула строже, чем устав гильдии сапожников! Я ем твой гематоген, который на вкус как ржавчина и тоска! Мой матрас пахнет чужими псами, потому что ты купила его на распродаже в человеческом секонд-хенде! А налоги?!

Таня удивленно приподняла бровь.

— Какие налоги, Ленин? Мы нежить, у нас бюджет отрицательный.

— Налоги на шерсть! — взвизгнул хаски. — Осенью! Каждый мой волос облагается данью в пользу твоего пылесоса! Он высасывает из меня душу, национальную идею и остатки достоинства! Робинзон Крузо не платил никому налоги! Его единственными паразитами были людоеды, и те заходили строго по записи раз в год! Ко мне же комары и блохи лезут без паспорта и прописки круглые сутки!

Ленин забегал по комнате кругами, роняя хвостом старинные канделябры.

— И всё это счастье на протяжении кучи лет! — продолжал он читать вслух свою внутреннюю рецензию. — Куча лет, Таня! Без ветеринаров, без прививок от бешенства, без намордника! А я? Меня последний раз водили к доктору, чтобы вырвать молочный зуб, хотя мне двести лет в собачьем эквиваленте! Я познал прибавочную стоимость, я проанализировал отчуждение труда, я прочитал этот ваш буржуазный роман воспитания…

Хаски резко затормозил, поскользнулся, и врезался лбом в ножку стола. Звякнуло. Ленин медленно сполз на бок, закрыл глаза и закончил уже слабым голосом:

— И вывод один. Самый счастливый хищник архипелага — козёл. Потому что его съели первым, и он избежал всей этой ипотеки на будку. Запиши меня, пожалуйста, добровольцем на корабль к пиратам. Только учти, если там будет мячик, я остаюсь.

Таня посмотрела на побитые канделябры, на рассыпанный гематоген, на своего идейного вожака рабочего движения. Вздохнула, достала из-под кровати старую треуголку, которая осталась от предыдущего мужа-мертвеца, и напялила ее Ленину на уши.

— Капитан Ленин, — торжественно сказала она. — Курс зюйд-зюйд-вест. Остров сокровищ в трех днях пути. Кровавую Мэри* подавать сразу после отплытия.

Ленин открыл один глаз. Разница между Карибским морем и Двуречками заключалась лишь в отсутствии пылесоса. Пиратство казалось вполне рабочим методом классовой борьбы.

— Полундра, — мрачно согласился хаски и попытался выплюнуть треуголку.

*Примечание для святой инквизиции: имеется в виду коктейль на основе томатного сока.*

Ангел

Таня сидела на коньке крыши и тосковала. В Двуречках, если ты вампир, тоска — это не метафора, а физиология. Кровь местных пейзан отдавала самогоном, свеклой и тяжелым крестьянским детством. От нее хотелось не вечной жизни, а полежать лицом в салат.

Таня уже третью ночь караулила местного агронома Михалыча. У него была чистая артерия, ипотека и мысли о высоком урожае сахарной свеклы. Идеальный кандидат для интеллигентного кровопийства. Но Михалыч пил как лошадь, поэтому Таня боялась к нему присосаться. Вампиры с похмельем — это самое жалкое зрелище в фольклоре. Лежат бледные, стонут от каждого лунного блика и требуют задернуть шторы.

Вдруг по левому крылу что-то звякнуло. На конек тяжело плюхнулось нечто белое, помятое и пахнущее ладаном пополам с перегаром вчерашнего причастия.

— Здорово, начальник, — сказало оно голосом прораба со стройки века. — Я Пафнутий. Твой ангел-хранитель.

Таня свесила голову вниз. Ангел выглядел так, будто его вчера канонизировали через повешение. Нимб висел на бок, одно крыло было заляпано побелкой, а из-под хитона торчали стоптанные тапочки «ни шагу назад».

— Ты чего такой? — спросила Таня. — Грядет Армагеддон?

— Хуже, — прохрипел Пафнутий, пытаясь застегнуть подрясник. — У нас ревизия из Небесной Канцелярии. Списывают чудесные дотации. Сказали, у тебя тут невыполнение плана по спасению души. Вот, спустили меня. Протокол составлять.

— Какой план?! — возмутилась Таня. — Я нежить! Моя душа давно заложена в ломбарде Нижнего мира! Меня вообще нельзя спасти, во мне гемоглобина три процента!

— Это детали, — отмахнулся ангел и полез в карман за бланком. — Главное — галочку поставить. Так, пункт первый: предотвращено падение кирпича на голову… Не было?

— Кирпичей нет, только глина и тоска.

— Пункт второй: отведена рука врага…

— Рука есть. Агронома Михалыча. Он ею самогона зачерпнул. Отвел бы, я б тебе премию выписала.

Пафнутий страдальчески сморщился. Похмельный нимб жег макушку, как дешевая китайская гирлянда.

— Таня, ну будь человеком, — заныл он. — Мне до восьми утра надо десять праведников закрыть. А где их взять в ваших Двуречках? Тут даже мыши грешат. Давай так: я делаю вид, что отвел от тебя осиновый кол, а ты мне плеснешь чего-нибудь. Душа просит антиоксиданта.

— У меня только кровь, — пожала плечами Таня. — Свекольная, группа четвертая, резус отрицательный. Экологически чистый продукт.

— Издеваешься? — икнул Пафнутий. — Меня от одного вида красного мутит. Есть вода?

Святой воды в хозяйстве упырицы не водилось по определению. Зато в погребе стояла трехлитровка рассола, который баба Клава делала по старинному рецепту — с дубовым листом, смородиной и щепоткой кладбищенской земли (для ядрености).

Пафнутий выпил кружку залпом. Посидел минуту с закрытыми глазами, потом медленно открыл их. Взгляд просветлел, приобрел легкую фосфорическую синеву.

— Огонь, — выдохнул он. — Сразу видно, бабушка душу вкладывала. Ладно, пишу: спасение утопающих в кризисе. Один штука. Галочка.

— Погоди, — остановила его Таня. — А как же моя бессмертная сущность? Ее кто спасать будет? Я, между прочим, эстетический вакуум переживаю. Хочу любви большой и чистой, чтобы прям до гробовой доски и обратно.

— О, — оживился Пафнутий, доставая планшет небесной связи. — Это мы мигом. Сейчас вызову купидонов. Только они тоже с корпоратива, им координаты сбивать нельзя, а то прилетят не стрелой, а табуреткой. Диктуй параметры.

— Чтоб высокий был. И чтоб не пил. И желательно живой, а то некрофилия утомляет, сплошной холодец.

— Высокий, трезвый, пульс свыше сорока ударов в минуту, — записывал ангел. — Сложный заказ. Придется ставить на тендер. Знаешь, сколько сейчас стоит девственница с арфой? А у тебя запросы бюджетнее, но все равно дефицит.

Сверху раздался нарастающий гул. Между тучами просвистело что-то оперенное и тяжелое, врезалось в старую яблоню, отчего та мгновенно сбросила весь цвет. Из кустов сирени вылез амур. Вид он имел сугубо административный.

Вместо лука держал папку с надписью «Дело №666-бис», а крылья были обклеены штрафными талонами.

— Гражданка Татьяна? — строго спросил амур, поправляя съехавшую набок повязку на глазу.

— Она самая, — пискнула Таня.

— Распишитесь в получении. Объект доставлен. Сто сорок восьмой километр трассы М-4, заправка. Зовут Сергей. Менеджер по продажам пластиковых окон. Характер нордический, печень крепкая, холост после третьего развода. Биологический вид — хомо сапиенс, почти. Забирайте.

Из-за облака, волоча ноги и придерживая штаны, на крышу спикировал объект. Был он высок, красив той специфической мужской красотой, которая появляется после тридцати лет работы в отделе сбыта, и отчаянно озирался.

— Где я? — спросил менеджер Сережа, принюхиваясь. — Чем воняет? Сосиски горят?

— Это аромат вечности, — нежно сказала Таня, гипнотизируя жертву взглядом.

— Вечность — это хорошо, — кивнул Сережа. — У меня ипотека на двадцать пять лет, считайте, забронировал себе место. Девушка, а вы зубы давно чистили? А то у вас один верхний левый слегка… люминесцирует.

Таня растерялась. За двести лет нежизни ее впервые оценивали с точки зрения гигиены полости рта.

Пафнутий тем временем допил остатки рассола прямо из банки, сыто рыгнул и щелкнул пальцами. Рассвет ударил по крыше внезапно, как налоговая.

— Всё, красавица, мне пора, — засуетился ангел, кутаясь в крылья. — Там Гавриил смену принимает, опять начнет проповедь читать про смирение. А какое смирение, когда сушняк? Будешь в наших краях — заходи, у меня за иконой еще настойка на перце осталась. Богоугодная вещь.

Он взмыл вверх, вписавшись в утренний туман аккуратным белым дымом.

Менеджер Сережа посмотрел на восходящее солнце, на бледную девушку в ночной рубашке и решительно достал из кармана визитку.

— Короче, барышня. Предложение такое. Окна менять будем? Профиль немецкий, монтаж по ГОСТу, скидка за наличные. А то стоим тут на сквозняке, астму подхватим. Оба.

Таня посмотрела на визитку, потом на свои клыки в отражении консервного ножа, вздохнула и зарычала.

Сергея сдуло с таниного двора с первой космической скоростью.

А счастье было так возможно.

Вот только темперамент никуда не денешь.

Работа в раю

Таня из Двуречек открыла глаз. Вторым открывать не стала, потому что там на сетчатке отпечатался вчерашний закат, а он был багровым и обещал мигрень до следующей пятницы.

На кухне кто-то гремел жестяным чайником. Таня принюхалась. Пахло ладаном, валидолом и яичницей с салом. Это мог быть только Пафнутий. Ангел-хранитель вламывался к ней без стука уже вторую сотню лет, мотивируя это тем, что у него пропуск во все измерения, включая ее платяной шкаф.

— Я тебе тут сальца принес, — сказал Пафнутий, ставя сковороду прямо на антикварный клавесин. — Святое. От матушки Матроны осталось. Она им спину лечила, так что если радикулит от долгого лежания в гробу начнется — самое то.

Таня села, завернувшись в плед. Выглядела она как смерть чьей-то курсовой работы: бледная, помятая, с синяками под глазами цвета хорошего бургундского.

— Паша, — сказала она тихо. — У меня депрессивный реализм. Агроном Михалыч вчера женился на зоотехнике Люсе. Сказал, у нее гемоглобин выше. Какая-то свинья счастливее меня. Зачем ты вообще существуешь? Где чудеса? Где мужик на белом «Мерседесе»?

— На эвакуаторе твой мужик, — хмыкнул ангел, дуя на чай. — Грешен, сплошные штрафы за парковку на газоне. Тань, я по делу. Сверху спустили разнарядку. Им в Рай нужен специалист по нестандартным кейсам. Штатный спец, святой Петр, совсем зашился, у него там очередь стоит как на границе с Финляндией перед майскими. Короче, выходи из сумрака. Официально.

— Куда выходить? — опешила вампирша. — В Рай?! Меня туда даже курьером не пустят, у меня справка о несудимости закончилась еще при Иване Грозном, а флюорография показывает вместо легких два черных квадрата Малевича!

— Да кому они нужны, твои справки, — отмахнулся Пафнутий. — Там сейчас ребрендинг. Старый формат со звуками арфы признали токсичным. Новая метла, гендиректор Гавриил, вводит корпоративную этику. Говорит, праведники скучные. Поют псалмы фальшиво, манная каша надоела, текучка кадров нулевая, но никто не улыбается. Нужен свежий взгляд. Изнанка мира. Ты же умеешь работать с трудными клиентами. Двести лет пьешь кровь из народа, и тебя еще ни разу не расчленили тяпкой. Это талант. Еще ты в аду работала. Там на хорошем счету.

Таня задумалась.

Перспектива сидеть на облаке и смотреть на вечное сияние чистого разума ее не прельщала.

Но была деталь.

— А ДМС там какой? И переработки оплачивают?

— Оклад плюс благодать, — оживился Пафнутий. — Соцпакет огонь. Бессмертие (ну, это у тебя свое), бесплатная манна небесная (по вкусу как диетическая овсянка, зато ноль калорий), абонемент на облака бизнес-класса. Никаких отчетов кровью, всё в облачном хранилище. Главное требование — стрессоустойчивость. Потому что контингент специфический.

В этот момент в форточку втиснулась голубиная почта.

Голубь выглядел так, будто его пропустили через шредер.

Он бросил конверт, пахнущий серой и озоном, и рухнул в фикус.

— О, — сказал Пафнутий, вскрывая печать. — Первый тестовый грешник прибыл. Писатель. Сорок томов про попаданцев, которые строят атомный реактор в Древнем Риме. Соседи жаловались на вибрацию фундамента истории. Спустили к нам, потому что в Чистилище сломались печатные станки.

Пафнутий щелкнул пальцами. Пространство пошло рябью, и посреди кухни материализовался мужчина в мятой футболке с надписью «Я один здесь нормальный».

Мужчина оглядел кухню, икнул и уставился на Танины клыки.

— Девушка, вы тоже редактор? — спросил он деловито. — У меня сорок авторских листов, нужно вычитать финал, там немного провисает любовная линия между центурионом и искусственным интеллектом.

Таня посмотрела на писателя. Потом на свои ногти. Потом снова на писателя. В глазах у нее зажегся тот самый профессиональный огонек, который пугал даже инквизицию.

— Присаживайтесь, — ласково пропела она, доставая из-под стола старую печатную машинку «Ундервуд», которую берегла для особенно тяжелых случаев графомании.

— Чай или сразу кофе? Крови не предлагаю, у вас группа редкая, четвертая отрицательная, после неё тянет писать фанфики по бухгалтерии. Будем лечить вашу душу методом агрессивного редактирования. Первое правило Рая: деепричастные обороты мы теперь любим бескорыстной любовью. То есть оставляем их дома.

Пафнутий удовлетворенно кивнул и намазал святое сало на печенье.

— Ну вот, — сказал он. — Видишь, процесс пошел. Тебе всего-то и надо будет делать: принимать новопреставленных творческих личностей. Музыкантов, которые играли шансон на похоронах, поэтов-песенников уровня «рюмка водки на столе», блогеров-инфлюенсеров. Им всем нужна адаптация. Кто-то должен объяснить этим людям, почему нельзя строить портал в Вальгаллу из гипсокартона.

— А зарплата? — уточнила Таня, пристегивая писателя ремнями к табуретке.

Тот блаженно улыбался, предвкушая публикацию в твердой обложке с золотым тиснением.

— Ставка мученика первой категории, — пожал плечами ангел. — Плюс премия за каждого перевоспитанного. За этого, например, дадут квартальную. Он же своими попаданцами чуть Третью мировую не устроил, пока текст писал.

— Ладно, — вздохнула Таня. — Согласна. Но у меня три условия. Первое: никакого света в конце тоннеля. Неон холодный, глаза устают. Второе: выходной в пятницу, мне сериалы смотреть надо. И третье…

Она кровожадно улыбнулась, обнажая идеальный прикус.

— Если ко мне опять пришлют какого-нибудь святого старца читать лекции о смирении, я буду пить его святую воду. Прямо из горла. У меня от нее, знаешь ли, прекрасный румянец появляется. И желание нести культуру в массы. Очень тяжелыми предметами.

— Заметано, — просиял Пафнутий и протянул ей бейджик. На пластике было криво напечатано: «Отдел адаптации заблудших душ. Старший менеджер по террору. Татьяна».

Где-то далеко, на самых задворках мироздания, архангел Гавриил открыл сводку кадровой службы, тяжело вздохнул и перекрестился левой рукой. Кажется, в раю начиналась новая жизнь.

Охотник

Врата рая пахли озоном и хлоркой. Архангел Петр ушел на обеденный намаз, оставив за старшего Таню из Двуречек. Тане было скучно. Она сидела на облаке в офисном кресле из человеческой лени, красила ногти лаком цвета «Багровый стыд» и читала методичку «Как отказать праведнику, если он принес справку от батюшки».

Врата звякнули. Не мелодично, как положено по ГОСТу для спасенных душ, а глухо, будто кто-то уронил холодильник.

— Заходи, не май месяц, — буркнула Таня, даже не подняв глаз.

На пороге возник мужик в пыльной жилетке, с усами как у опереточного злодея и лицом человека, который проиграл ипотеку самому себе. В руках он бережно держал ружье ТОЗ-34.

— Салам, сестра, — сказал он с акцентом, от которого обычно взрываются микроволновки. — Меня зовут Али. Я иранский охотник. Мне нужен ваш главный менеджер. Хочу написать жалобу на Создателя.

Таня вздохнула. Жалобы на Создателя она принимала только после обеда, иначе портится карма до вечера.

— Что случилось, орел? Перепутали путевку? Вместо девственниц выдали тещу?

— Хуже, — Али положил ружье на стойку регистрации. Стойка покрылась испариной. — У меня производственная травма со смертельным исходом. Я хочу компенсацию. Райские гурии мне положены или хотя бы абонемент в местный хамам?

Таня открыла личное дело. Причина смерти: «Идиотизм высшей пробы, осложненный герпетологией».

— Так, давай по протоколу. Ты прижал голову змеи к земле прикладом заряженного ружья. Зачем?

— Кобра! — округлил глаза Али. — Огромная, черная, наглая. Жрала моего фазана. Я ей говорю: «Слышь, веревка, иди отсюда», а она шипит. Ну я же охотник! Придавил ее прикладом. Надежно так, по-мужски. Голова в одну сторону смотрит, я — в другую. Думаю, сейчас добью прикладом и пойду чай пить.

— И? — Таня достала бланк «Акт о несоответствии души здравому смыслу».

— А она извивается. Хвост длинный, нервный. И попадает ровно по спусковому крючку. Бдыщь!

Али развел руками. На его бестелесной груди отчетливо виднелась сквозная дыра размером с блюдце.

— Понимаешь, сестра? Это же чистая физика! Рычаг второго рода! Центр тяжести сместился из-за влажности воздуха! Я жертва обстоятельств и плохой эргономики приклада. Почему пуля полетела мне в грудь, а не в небо? Где справедливость?

Таня отложила лак. Перед ней сидел классический парадокс уровня «Бог».

Если отправить парня в рай — возмутятся ангелы-трудовики (нарушение техники безопасности). Если в ад — тамошний профсоюз чертей забастует. Им только дай такого инициативного, он им котлы по фэншую переставит, а потом взорвется сам вместе с Шайтаном, потому что решит проверить давление пара хвостом соседа.

— Слушай сюда, факир недоделанный, — Таня наклонилась через стол. — Давай разберем твой бизнес-процесс. Ты взял ядовитую палку. Которая убивает одним выдохом. Ты придавил ее тяжелую часть к планете Земля. Окей. Дальше ты зачем-то оставил палец в радиусе поражения механизма, который метает свинец. Вопрос: какая часть этой цепочки кажется тебе божественным промыслом, а какая — твоей личной глупостью?

— Змея виновата! — насупился Али. — У нее хвост бесконтрольный. Ей лицензию на хвост надо выдавать!

Из-за колонны высунулась голова Михаила Архангела.

— Брат, — просипел Михаил дымом. — Я тебя уважаю. Но ты неправ. Вот смотри. У меня был слон. Один. Большой. Логика есть? Есть. А у тебя была кобра. Маленькая. И одно ружье. Ты применил оружие против кобры. Это избыточность ресурсов. Ты нарушил закон сохранения дураков.

Таня взяла печать «Отказано ввиду легкой степени олигофрении».

— Короче, Али. В рай нельзя. Там полы чистые, а от твоего везения штукатурка осыпается.

— Значит, в ад? К этим, с вилами? — совсем расстроился охотник. — Да они ж меня засмеют! Я персидский лев, а не грешник какой-нибудь!

Таня щелкнула пальцами. Ружье в руках Али превратилось в резиновый коврик для мыши.

— У меня для тебя спецквота. Сектор 6G. «Вечное дежурство в отделении Почты России». Работа простая. Люди приходят за пенсией, их много, они шумят. Твоя задача — открывать им окошко.

— Окно в рай?! — воспрял духом Али.

— Окно выдачи номер три. Оно заклинило еще при застое. Механизм там капризный, похуже твоей кобры. Главное правило запомни: никогда, слышишь, никогда не прижимай дверцу этого окошка прикладом своего бывшего ружья, чтобы оно не хлопало. Понял?

— Понял, — кивнул Али, пятясь задом к выходу. — А премия квартальная будет?

— Будет, — ухмыльнулась Таня, снова берясь за лак. — Премию выдаст тебе начальник смены. Змея. Та самая. Она у них там старшим кассиром работает. У нее хвост тоже нервный.

Врата закрылись. Таня посмотрела на часы. До конца смены оставалось шесть часов вечности. Она открыла следующую папку. Там значилось: «Группа йогов. Причина смерти: коллективно застряли в позе лотоса во время землетрясения, отказавшись разжать ноги по религиозным соображениям. Требуют нирвану без очереди».

— Пятница, — простонала вампирша из Двуречек и потянулась за валерьянкой.

Политик

Святой Пётр сегодня был не в духе. Нимб мигал вполнакала — экономил небесное электричество, а под глазом наметился такой фингал, будто он пытался лично выселить архангела Гавриила из служебного жилья за долги по квартплате.

Очередь у Жемчужных врат стояла как на российско-польской границе перед майскими: плотно, нервно и с запахом валерьянки.

— Следующий! — прохрипел апостол, стуча печатью «ОДОБРЕНО» так, что та грозила уйти в бессрочный отпуск по инвалидности.

Из сияния шагнули двое. Один — благообразный старичок в скромной рясе, пахнущий ладаном и безысходностью сельского прихода. Второй — холеный мужчина в дорогом костюме, который даже после смерти умудрялся выглядеть так, будто только что продал эскимосам холодильник.

— Имя? — буркнул Петр, глядя в планшет.

— Отец Василий, — смиренно потупил взор священник.

— Иван Иванович Тяпкин, — лучезарно улыбнулся политик. — Партия «Духовность и Банковский Сектор». Умер от переизбытка патриотизма на трибуне.

Пётр кивнул. Поставил две галочки.

— Так, оба в Рай. Грешков особых нет. Батюшка молился, радел… Ну, свечками торговал немного, чтобы крышу храма починить, но это мы списываем на форс-мажор. Политик… хм… бюджет пилил, но откаты давал церкви, так что баланс почти сходится. Проходим, граждане. Заселяемся.

Отец Василий вздохнул с облегчением.

Наконец-то покой. Никаких тебе матушек с их претензиями, никаких спонсоров, требующих освятить джип. Только Бог и тишина.

Иван Иванович напрягся. Он знал этот тон администратора. Когда говорят «проходим», значит, сейчас будут предлагать неликвид. Однокомнатную квартиру на первом этаже окнами на кладбище или студию над круглосуточным караоке.

Шли они долго. Сначала мимо типовых пятиэтажек из облаков. Там в палисадниках сидели праведники-ипотечники, ковыряясь в грядках с манной (манна росла плохо, всё больше сорняки). Священник начал узнавать лица коллег по Синоду.

— О, Владыко Питирим! А чего тут? Ему же вроде замок обещали…

— Да какой замок, — махнул рукой проходящий мимо епископ. — Келью дали двенадцать квадратов. Сказали: «Вам, батюшка, много ли надо? Вы ж о душе думаете». И Wi-Fi отключили за грех уныния.

Политик побледнел. Его личный рай рушился на глазах. Если уж епископы живут хуже, чем его заместитель по связям с общественностью, то ему-то куда?

Петр свернул с главной улицы в проулок для «бюджетников».

— Вот, — сказал он, останавливаясь у двери, которая болталась на одной петле. — Ваша обитель, святой отец. Располагайтесь.

Келья была три на три.

Стол. Табурет. Лежанка, застеленная чем-то похожим на армейское одеяло.

Под потолком висела одинокая лампочка Ильича, светившая желтым светом скорби.

— А удобства? — робко спросил отец Василий. — Уборная где?

— В конце коридора, — бросил через плечо Пётр, уже таща упирающегося Ивана Ивановича дальше. — По четным числам работает. Сегодня пятница, там пророк Илья канализацию чинит, просил не беспокоить.

Когда дверь за священником закрылась, политик судорожно сглотнул.

— Святой Пётр, — просипел он. — Я, конечно, человек скромный, мне многого не надо… Но может быть, хотя бы пентхаус? Вид на Сад Эдемский? Джакузи?

Петр ничего не ответил. Он волок политика сквозь туман еще минут двадцать. Мимо начали появляться районы поинтереснее.

Небоскребы из чистого золота. Поля для гольфа, где вместо лунок — нимбы проигравших ангелов. Казино, где ставками служат человеческие сожаления.

Наконец они вышли к резиденции.

Трехэтажный особняк в стиле «Цыганское Барокко». Колонны из белого мрамора, фонтан с шампанским, бассейн с русалками, которые при жизни явно работали в отделе кадров Газпрома. Перед домом стоял новенький левитирующий лимузин.

— Вот, — устало выдохнул Пётр, прислонившись к колонне. — Принимайте объект. Ключи внутри. Соседи тихие, слева никто не живет — там раньше Люцифер сидел, пока не сбежал вниз, сказал, шумновато. Справа — ваш бывший министр финансов, вы знакомы.

Иван Иванович икнул. Он ожидал всего: чистилища, сковородки, лекции Крупской, но чтоб так…

— За что?! — возопил он, падая на колени прямо в искусственный газон. — Господи! То есть… товарищ Пётр! Этот поп всю жизнь людей обманывал именем вашим, кадилом махал, а я людям ДАВАВАЛ! Рабочие места создавал! Обещания выполнял! Каждое утро!

Пётр посмотрел на него взглядом врача-психиатра, которому пациент доказывает, что он Наполеон, предъявляя справку из военкомата.

— Выполняли, значит… — протянул апостол. — Ладно. Пошли, покажу кое-что.

Он повел политика за дом. Там, на заднем дворе, стояло дерево. Огромный дуб. Вместо желудей на нем висели маленькие золотые колокольчики. На каждом было выгравировано имя. Пётр подошел к ветке, снял один колокольчик и дал Ивану Ивановичу.

— Слышишь? — спросил он. Колокольчик издал нежный звон: «Дзинь-дзинь… НДС вернем в следующем квартале…»

— Это твой, — пояснил Пётр. — Самый громкий. Ты когда пообещал пенсионерам пенсию поднять — он звенел так, что у нас в бухгалтерии стекла лопались. Красиво работал. Артистично.

— А в чем подвох? — подозрительно спросил политик.

— А теперь смотри сюда, — Пётр указал на корни дерева.

Там, глубоко в земле, уходя куда-то в сторону Ада, проходила гигантская труба. Из нее периодически доносились звуки спускаемой воды и приглушенные молитвы.

— Это коллектор, — буднично сказал апостол. — Сюда стекается всё, что вы на Земле пообещали и не сделали. Дороги, больницы, заводы… Миллионы километров труб. Мы эту субстанцию перерабатываем в смолу для котлов. Очень удобно, экологично. Безотходное производство.

Иван Иванович почувствовал, как дорогой костюм начинает липнуть к спине.

— А священник? — прошептал он. — Где его трубы?

Петр усмехнулся.

— Священников, сын мой, у нас тут тысячи. Каждый второй мужик в России либо поп, либо мечтает им стать, если посадят. Они нам тут все уровни Рая своими золотыми куполами застроили. Жить негде. Поэтому селим по-спартански. Скромность украшает. Тем более, они привыкли страдать, им в келье уютнее, чем во дворце.

— А мне? Мне почему дворец?! — чуть не плача спросил Иван Иванович.

Пётр похлопал его по плечу.

— А ты, голубчик, первый. Первый действующий депутат Государственной Думы, который попал в Рай. Обычно вы к нам снизу прибываете, транзитом через котельную. Бюрократическая ошибка вышла, компьютер завис, когда твою декларацию проверял. Решили тебя здесь подержать, пока админку не починят.

Глаза Петра вдруг стали серьезными и очень холодными.

— Так что наслаждайся, Ваня. Особняк этот — временный. Пока Вельзевул документы на экстрадицию оформляет. Как только черти свой интернет допилят, придут за тобой. И вот тогда, поверь мне, эта трехэтажная коробка станет твоей тюрьмой. Потому что лифты у нас работают только вверх. А лестницы… лестницы демоны специально крутые делают. Чтоб колясочникам и политикам жизнь медом не казалась.

Пётр развернулся и пошел обратно к воротам, оставив новосела одного посреди золотого ада.

Иван Иванович посмотрел на свой лимузин, потом на небо. Наверху, в маленьком окошке своей кельи, мелькнуло лицо отца Василия. Старичок перекрестил политика, улыбнулся и закрыл занавеску.

Вечность начиналась интересно. Главное, успеть продать соседу-министру участок под гараж, пока тот не понял, что машина ему не понадобится.

Рай

Ключи от рая оказались пластиковыми, на тяжелом деревянном брелоке в виде ягненка. Ягненок смотрел на Таню с осуждением бухгалтера, обнаружившего недостачу в кассе.

— Апартаменты класса «Люкс-Вечность», — бодро отрапортовал Пафнутий, пытаясь попасть ключом в замочную скважину облезлой двери цвета советского дерматина. — Район Центральный Садовничий. Соседи приличные: слева патриарх Никон, справа какой-то безымянный праведник из третьего века, очень тихий, только иногда воет на латыни.

Таня отобрала у ангела ключи. В Двуречках она привыкла входить в жилище эффектно — через превращение в туман или хотя бы летучую мышь.

Но инструкция по технике безопасности Рая запрещала трансформацию внутри жилого фонда. Сказали, портит натяжные потолки и пугает уборщиц.

Дверь открылась со звуком, который обычно издает холодильник, когда размораживается труп мамонта.

Внутри пахло озоном, хлоркой и несбывшимися надеждами. Стандартная евро двушка улучшенной планировки «Слеза праведника». Гостиная метров двенадцать, кухня-ниша, совмещенный санузел. Из окна открывался вид на вечное сияние.

Сияние работало на энергосберегающих лампах и ощутимо моргало с частотой 50 герц.

— А где готика? — спросила Таня, пиная ногой ламинат. — Где витражи, откуда льется кровавый свет? Где паутина, в конце концов? Мне нужна эстетическая база для меланхолии.

— Паутины нет, клининговая служба работает круглосуточно, — развел руками Пафнутий. — Зато смотри, какая духовность! Стены оштукатурены святым словом. Если прислониться ухом к розетке, можно услышать, как Адам жалуется Еве на радикулит.

Таня прошла на кухню. Мойка была из нержавейки, над ней висела икона Неупиваемой Чаши.

— Это фильтр обратного осмоса? — уточнила вампирша, постучав по стеклу.

— Это намоленная вода, — обиделся Пафнутий. — От похмелья спасает лучше рассола бабы Клавы. Проверяли на апостоле Петре после корпоратива.

Главной проблемой оказалась спальня. Огромная кровать под балдахином выглядела так, будто ее проектировал человек, ненавидящий человечество. Резные херувимы на спинке кровати держали в руках таблички с надписью «Не возлежи».

— У них тут везде камеры? — подозрительно оглянулась Таня.

— Хуже, — вздохнул ангел. — Тут профсоюз праведников. Они написали жалобу в Небесную Канцелярию, что горизонтальное положение провоцирует грех уныния. Поэтому матрас ортопедический, средней жесткости. Спишь — как стоишь на страже. Зато позвоночник выравнивается до состояния нимба.

Таня заглянула в шкаф-купе. Внутри рядами висели белые балахоны размера оверсайз.

— Это униформа? — скривилась она. — Я это не надену. У меня икры стройные, их прятать — преступление против архитектуры. И почему они полиэстеровые? Я в нем вспотею и начну разлагаться прямо на утренней молитве.

— Тань, ну потерпи, — заныл Пафнутий. — Это дресс-код. Гавриил сказал, пока испытательный срок не пройдешь, никакого индивидуального пошива. Вот отработаешь тысячу лет, накопишь благодати, дадут шелк. Хотя зачем тебе шелк, ты же кровь пьешь… Короче, вот твой пульт управления бытием.

Он протянул ей гладкую пластиковую панель с одной кнопкой.

— Это вызов манны небесной?

— Нет, это смыв в санузле, — пояснил ангел. — Манна выдается строго по талонам в распределителе на углу, с восьми до десяти утра. Опоздаешь — будешь завтракать радугой, а от нее, сама знаешь, один метеоризм и легкое чувство божественного присутствия.

Таня нажала кнопку. За стеной раздался шум воды, сменившийся тяжелым вздохом.

— Это Никон, — кивнул Пафнутий. — Он вечно недоволен напором. Говорит, при нем вера лилась рекой, а сейчас капает по расписанию.

Внезапно лампа дневного света в коридоре замигала и погасла.

Пространство погрузилось в приятный полумрак. Из-под плинтуса тут же потянуло сыростью, старым кирпичом и кладбищенской землей.

Таня принюхалась. Это был запах дома. Запах Двуречек.

Она щелкнула пальцами. Нимб, который ей выдали на ресепшене при заселении (дешевая штамповка из жести), сорвался с головы и закатился под диван. Балахон упал к ногам бесформенной кучей.

— Значит так, крылатый, — сказала Таня, медленно поворачиваясь к Пафнутию. В темноте ее глаза загорелись тусклым красным светом дежурного освещения. — Ремонт я делаю сама. Завтра вызову бригаду чертей-отделочников, они мне за ночь собьют эту штукатурку до адского кирпича. Балдахин мы спилим, поставим барную стойку. Окна затонируем наглухо, мне этот ваш ультрафиолет кожу сушит. И скажи своему Гавриилу, что если завтра в девять утра курьер не привезет мне ящик святой крови урожая девяносто восьмого года, я выйду в общий сад, укушу пару-тройку серафимов первой линии и устрою здесь такую текучку кадров, что им придется возвращать Адама обратно сторожить яблони. Понял?

Пафнутий посмотрел на преобразившуюся вампиршу, на торчащий из-за дивана жестяной нимб, на трещины, которые вдруг пошли по идеально ровному потолку, и впервые за три тысячи лет службы почувствовал себя абсолютно счастливым. — Благословляю, мать, — просиял он, доставая из кармана рясы плоскогубцы. — Помочь обои рвать?

Вор

В аду стояла такая тишина, что было слышно, как у Шайтана подгорел первый блин. Таня из Двуречек сидела за конторкой отдела адаптации и красила ногти в цвет «Кровавая Мэри на закате». Работа сегодня была пыльная: с утра оформляли партию сектантов, которые отказывались подписывать обходной лист, потому что в нем не было графы «Верю ли я в картотеку».

Врата скрипнули противным скрежетом металла по стеклу.

— Заходи, болезный, — не поднимая глаз от маникюра, бросила Таня. — Только ноги вытирай, тут до тебя один праведник чистоту навел, аж самому бесу тошно стало.

На пороге материализовался мужик в черном спортивном костюме, маске-балаклаве и перчатках без пальцев. В спине у него торчала рукоять меча. Не бутафорского, из сувенирной лавки, а настоящего, двуручного, какими раньше рубили немцев и капусту. Мужик был полупрозрачный, но очень недовольный.

— Девушка, это какая-то ошибка, — просипел он, пытаясь обернуться к зеркалу, чтобы оценить масштаб бедствия. — Я потерпевший! Меня убили!

— Милый мой, — Таня дунула на ногти. — Если бы ты был потерпевшим, ты бы сейчас сидел дома и писал заявление о том, что у тебя украли велик. А у тебя из грудной клетки растет указатель «Выход там». Кто бил? Гопники?

— Статуя! — выплюнул вор. Таня подняла бровь. Бровь стоила больше, чем весь районный музей краеведения. — Ты хочешь сказать, что мраморная баба с веслом наконец-то дала сдачи? Давно пора. У нас на нее три коллективные жалобы от пенсионеров лежало.

— Это не баба! Это инсталляция! Современное искусство называется «Оружие правосудия»! — возмутился покойный. — Я же профессионал! У меня тридцать ходок… то есть, выставок современного дизайна обнесено! Я знаю, как брать мазню со стен, пока сигнализация думает.

Он сел на стул для посетителей. Стул жалобно хрустнул.

— План был идеальный. Ночь. Темнота. Смотритель дядя Вася спит после дня рождения. Я прохожу зал барокко, сворачиваю в концептуализм. Там стоит этот истукан. Ростом метра два, латы, шлем. В руке — дрын здоровый. А рядом, на бархатной подушечке, лежит бриллиант «Слеза олигарха». Ну, думаю, классика жанра. Сначала камень, потом если металлоискатели будут на выходе шмонать — скажу, что реквизит.

Таня открыла личное дело. Причина смерти: «Несоответствие амбиций уровню IQ вкупе с нарушением техники безопасности при обращении с культурным наследием».

— И? — поторопила она. — Где фатальная ошибка? Перепутал алмаз с куском стекла?

— Хуже. Я подошел к статуе сзади. Бриллиант взял. Поворачиваюсь, а эта чугунная сволочь мне руку жмет. Представляешь? Стоит, смотрит пустыми глазами и кисть мою держит! Как контролер в трамвае. Я дерг — она не пускает. Я ее по кирасе кулаком — звенит! Думаю, всё, приплыли. Сейчас менты набегут, скажут, что я статую лапал, позора не оберешься.

Вор перевел дух.

— Ну, я парень резкий. Левой рукой маску стянул, чтоб дышать легче было, правой тяну свой тесак выкидуху. Хочу этому рыцарю промеж лат прописать, чтоб отпустил. Замахиваюсь… А оно ка-а-ак двинет! Меч прямо так, со свистом, сам пошел. Аккурат между четвертым и пятым ребром. По самую гарду вошло.

— Погоди, — Таня перестала красить ногти. — То есть ты стоял вплотную к двухметровой железной фигуре, которая держала тебя за руку боевым хватом, и решил достать нож?

— Так она же неживая! — взвыл грабитель. — Откуда я знал, что у них там датчики движения пятого поколения?! Написано же было «Искусство»! Оно должно висеть и вонять краской, а не каратэ заниматься!

— А ты чего полез на памятник?

— Я думал, он прикручен! — взвизгнул вор. — На анкерные болты! Культурное наследие же! Его должны бетонным раствором залить по колено!

— Инсталляция, брат, — философски протянулаТаня. — Она про свободу воли. Художник хотел показать, что закон всегда на шаг впереди преступника. Буквально на длину клинка.

Таня достала печать «Отказано ввиду конфликта интересов (клиент глупее собственного инвентаря)». — Короче, голубь сизый. В рай нельзя. Петр сказал, что если пустит человека, которого зарезало бронзовым сувениром, ему архангел Михаил всю вечность будет тыкать этим случаем на планерках. Типа «А давайте еще раз посмотрим видео с камер наблюдения того музея, посмеемся над тем, как человек проиграл бой неодушевленному предмету».

— Значит, ад? — скис вор. — Сковородки? Черти?

— Зачем сковородки? — мило улыбнулась Таня, обнажая клыки. — У нас для вас вакансия мечты. Департамент охраны культурных ценностей. Должность: «Живая подставка для алебарды». Будете стоять в Зале Славы Вечности. Руки по швам. Спина прямая. Раз в час мимо будет проходить стажер-архангел. Ему нужно тренировать удары сверху вниз.

— А можно хотя бы… пошевелиться? — с надеждой спросил покойный.

— Можно, — кивнула Таня. — Если успеешь увернуться. Следующий!

Она щелкнула пальцами. Вор окаменел лицом, покрываясь благородной патиной. В спину ему мягко ткнулось древко огромного знамени.

Таня любовалась результатом, закрыла папку и снова взяла пузырек с лаком. Работы было много. Через десять минут должен был прийти электрик ЖЭКа номер пять, который пытался обмануть счетчик «Меркурий», привязав к нему веревочку от шторы. Говорят, напряжение было такое, что душа вылетела через уши, оставив на стене профиль точь-в-точь как на иконе. Парадокс, однако.

Проблемы с инетом

Пресс-конференция в Небесной канцелярии началась с опозданием на сорок минут.

Архангел Гавриил сидел за столом президиума, стиснув жемчужные зубы так, что казалось, еще немного — и посыплется перламутровая крошка. По правую руку от него сидел шеф ада. Люцифер выглядел как генеральный директор регионального провайдера, у которого ночью срезали весь магистральный кабель: помятый, небритый, но с огоньком триумфа в глазах.

— Братья и сестры! — начал Гавриил, нервно поправляя нимб, который мигал красным, как роутер при перегрузке. — В связи с участившимися жалобами праведников на несоответствие ожиданий и реальности, а также после коллективного иска профсоюза программистов…

Он глотнул святой воды из графина и продолжил:

— …Официальный Престол заявляет: средневековые брошюры об Аде устарели. Это была маркетинговая ошибка предшественников. Никаких котлов. Никакой смолы. Смола закупалась по тендеру, оказалась некондиционной, воняла серой и портила экологический рейтинг Сектора «Геенна». Мы переходим на современные стандарты мучений.

Зал загудел. Корреспондент газеты «Вечное Блаженство» поднял руку:

— То есть пыток нет? Вообще? — Почему же нет? — криво ухмыльнулся шеф ада, доставая из-под стола ноутбук. — Вот, смотрите. График Traceroute до сервера Рая. Видите эти скачки пинга?

На экране высветилась ломаная линия, уходящая в бесконечность.

— Настоящий Ад, — торжественно произнес Люцифер, — это когда тебе нужно отправить резюме, а полоса загрузки замерла на девяноста девяти процентах. Вечность. На девяноста девяти. И ты даже не можешь обновить страницу, потому что браузер выдает: «Соединение сброшено».

Гавриил ударил кулаком по столу.

— Хватит инсинуаций! Суть реформы проста. Разделение идет не по грехам, а по тарифному плану. У нас новый перспективный сотрудник есть вампир Таня, вот ей поручим инет провести в рай, оптоволокно, все дела. Рай — это оптоволокно прямо к Жемчужным вратам. Скорость гигабит. Безлимитный трафик. Облака облачные вычисления. Хотите смотреть 4К видео со Страшным судом без буферизации? Живите честно.

— А мы? — крикнули из зала.

— А вы… — Шеф ада открыл крышку своего макбука. Динамики исторгли звук подключения dial-up модема из девяностых. «Пш-ш-ш… Кхр-р-р… У-у-у…» — Вы получаете наследие предков. Спутниковый интернет «Иридиум-360». Погода облачная? Связи нет. Солнечная вспышка? Отвалилась сеть.

В задних рядах поднялся шум. Вперед пробился известный блогер-праведник Иннокентий, автор канала «Райский Лайфстайл».

— Но позвольте! — завизжал он. — Я набрал миллион подписчиков именно благодаря рассказам о том, как чертей вилами тычут! Мой мерч с котлами уже напечатан! Если я скажу фанатам, что там просто плохой Wi-Fi, меня отпишут! Алгоритмы Дзена убьют мой охват!

— Вот! — палец Гавриила уперся в грудь блогера. — О чем и речь! Раньше человек боялся геенны огненной. Теперь он боится фразы «Нет доступных сетей». Мы провели опрос фокус-группы среди молодежи. Знаете, какой ответ был самым частым на вопрос «Что для вас вечные муки?»? Ответ: «Ждать, пока скачается сезон сериала в зоне плохого приема».

Шеф ада щелкнул пальцами. На большом экране за спинами президиума запустили ролик. Сначала показали классический Ад: черти суют грешников в кипящее масло. Голос диктора за кадром (очень похожий на голос Леонида Володарского) сказал:

«Старое описание. Не актуально. Низкий FPS».

Затем кадр сменился. Обычный офис open-space. Сидят люди. Перед ними мониторы. Колесико загрузки крутится.

Шкала показывает «Подключение к сети… 5%».

— Обратите внимание на мимику, — прошептал Люцифер. — Это пятый час ожидания. Женщина слева пытается совершить транзакцию в банке, чтобы оплатить ипотеку. Мужчина справа — таксист, ему пришел заказ на другой конец города, но кнопка «Принять» не нажимается. Они не орут. Они просто смотрят. Взгляд пустой. Как у святого Петра во время сдачи годового отчета.

По залу пронесся холодный ветер ужаса. Кто-то из ангелов-хранителей тихо заплакал в углу.

— Основной инструмент наказания теперь — асинхронность, — добивал аудиторию шеф ада. — В Раю сообщения в мессенджере долетают мгновенно. «Я тебя люблю», «Деньги пришли», «Груз прибыл». В Аду вы печатаете «Помогите», сообщение уходит, галочки не синеют. Никогда. Вы звоните в техподдержку — «Ваш звонок очень важен для нас, оставайтесь на линии». И играет эта музыка… ту-ту-ру-ту-ту-ту…

Гавриил понял, что теряет контроль над повесткой.

— Но зато у них дешевая коммуналка! — выпалил он в отчаянии. — Им не надо платить за подписку на Netflix! Там всё бесплатно показывают! Прямо в мозг!

— Да, — кивнул шеф ада. — В качестве Full HD. Только сервер находится в Чистилище, поэтому каждые пять минут трансляция замирает, чтобы подгрузить кусок совести. И самое страшное наказание — это CAPTCHA.

Зал ахнул.

— Да-да, — мстительно улыбнулся дьявол. — Вечная капча. Ты пытаешься войти в почту, чтобы написать жалобу Богу, а тебе предлагают выбрать все картинки с гидрантами. Ты выбираешь правильно, а система пишет: «Попробуйте еще раз, возможно, вы робот». И так триллион лет. После этого кипящая смола кажется расслабляющим джакузи.

Блогер Иннокентий упал в обморок.

Его ассистент тут же начал снимать это на телефон, но обнаружил, что селфи-палка не подключается по Bluetooth.

— Мы предлагаем компромисс, — быстро сказал Гавриил, видя, что паства готова бежать бунтовать. — Пакет «Комбо». Для тех, кто грешил умеренно. Вам дадут нормальный интернет, но пароль от Wi-Fi будет написан мелким шрифтом на спине паука, живущего в вентиляции. Захотите посмотреть порно — будете ловить насекомое неделю. Чем больше грехов — тем быстрее бегает паук.

Тут шеф ада встал и начал собирать ноутбук.

— Мне пора, — сказал он. — Нужно ехать. У нас в пятом круге аврал, магистраль легла. Толпа видеоблогеров требует разблокировки. Говорят, если им не вернут доступ к монетизации, они объявят сухую голодовку. А от тоски у них метаболизм такой, что они могут голодать дольше, чем длится сама Вечность.

Люцифер подмигнул прессе:

— Так что, ребята, пишите хорошо. А то встретимся. Будем вместе искать свободный слот в расписании мастера из Ростелекома. Оценка моей работы — полторы звезды. Хаос вышел из чата.

Когда двери конференц-зала закрылись за ним, Гавриил остался один перед притихшей аудиторией.

— Ну? Чего уставились? — рявкнул он. — Быстро молиться! Всем каяться! Иначе отключу вам push-уведомления от Всевышнего! Марш к алтарям, кому сказал! Свободных IP-адресов в Эдеме на всех не хватит!

Ремонт

Ключи от рая пахли ладаном и формальдегидом. Таня из Двуречек открыла свою новую двушку в районе Центральный Садовничий и поняла, что вечность придется коротать в гостях у очень бедной учительницы музыки.

Обои цвета «Слеза праведника» пузырились на стыках. На потолке висела люстра-одуванчик, которая при ближайшем рассмотрении оказалась скоплением пластиковых херувимов. Из окна открывался вид на Елисейские поля, засаженные барбарисом. Барбарис — это куст для кладбищ средней полосы, а не для вечного блаженства.

Таня достала телефон. Связь здесь ловила идеально, вышки стояли прямо на Древе Познания. — Алло, Ашот? Это Таня. Да, с небес. Нужна бригада. Срочно. Что значит «суббота»? У тебя там внизу котлы простаивают, а у меня тут духовный вакуум!

Через час во двор Центрального Садовничьего въехал микроавтобус без номеров. Из него высыпали черти. Маленькие, деловые, в оранжевых жилетах поверх натуральной кожи. В руках — перфораторы фирмы «Мефисто».

— Хозяйка, — проскрипел бригадир Грымза, поправляя каску с надписью «ГазПромЛюцифер». — Значит так. Эти ваши райские стены мы сносим. Несущая способность у них как у вафли, рухнет при первом же Армагеддоне. Ставим кирпич. Лицевой. Можем адский, он дешевле, но фонит серой, соседи жаловаться будут. — Кирпич, — кивнула Таня. — И балкон мне расширьте. Хочу гриль-зону. Чтобы мангал стоял ровно по фэншую, иначе шашлык будет иметь привкус смирения.

Ремонт начался немедленно.

Первым делом снесли стену между кухней и гостиной. Оказалось, за гипсокартоном прятались фрески Страшного суда. Черти аккуратно сложили их стопочкой: «На дачу заберем, теще понравится».

Пафнутий примчался на шум через десять минут. Ангел-хранитель был бледен даже для ангела. Его нимб искрил от возмущения.

— Таня, ты с ума сошла?! Это объект культурного наследия! Тут Гавриил лично штукатурил углы к приезду Богородицы!

— Паша, иди отсюда, — ласково сказала Таня, пока черт Вася штробил под кондиционер. — Ты мешаешь людям работать. И вообще, почему у вас вентиляция естественная? Откуда сквозняк берется? Из дырок в мироздании дует? Поставим бризеры, фильтры HEPA, дышать будем как люди.

Черти работали молча и профессионально. К обеду они вынесли на лестничную клетку всё барахло прежних жильцов: три тома сочинений Иоанна Златоуста (в макулатуру), арфу (сдать в металлолом) и чью-то святую воду (Грымза попробовал, долго плевался, сказал — паленка).

К вечеру квартира изменилась до неузнаваемости. Вместо линолеума «Босиком по росе» лежал кварцвинил «Дуб горелый». Потолок опустили, встроив туда трековые светильники. Теперь комната освещалась как допросная в хорошем полицейском сериале. Никакого этого вашего божественного свечения, от которого болят глаза и хочется признаться в краже скрепки в пятом классе.

В дверь позвонили. На пороге стояла соседка слева — суровая женщина в рубище, опоясанном веревкой.

— Вы в курсе, который час? — грозно спросила она. — Я от патриарха Никона! У нас тут после отбоя положено слушать тишину и пение сфер!

— Женщина, — устало вздохнула Таня. — Какие сферы? У меня тут смежные стены картонные. Давайте по-человечески. Вот вам бутылка амброзии двадцатилетней выдержки, замнем тему. А если ваш Никон еще раз включит проповедь по утрам на полную громкость, я вызову экзорцистов из управляющей компании. Они ему астральный канал перекроют за долги по капремонту.

Тетка икнула, прижала бутылку к груди и ретировалась.

Таня вышла на свой новый, незаконно увеличенный балкон. Внизу, в райских кущах, черти уже собирали мангал из титана. Пахло углем и свободой.

Вечность обещала быть долгой, но впервые за двести лет Тане было куда поставить ноги. Главное, чтобы Пафнутий не узнал, что вместо барбариса под окнами она велела высадить коноплю. Для текстиля, конечно. Душа просит льняных простыней, а в Раю продают только полиэстер. Чистое издевательство над нежитью.

Новости ада. Программа из рай тв

В Аду, вопреки средневековым байкам про сковородки, давно царила корпоративная культура. Котлы стояли не просто так, а в соответствии с сеткой должностей и грешными компетенциями.

Был общий сектор для бытовых хамов (там их заставляли вечно стоять в очереди в поликлинике), был VIP-сектор для чиновников (там они сами себя проверяли по ФЗ-44 на коррупцию). Но самым страшным местом считался Седьмой Круг, Подразделение «Мотивация».

Там варились HR-менеджеры.

В отличие от обычных котлов со смолой, здесь была «Agile-смола». Она кипела неравномерно: то холодная, как сердце рекрутера IT-компании, то обжигающая, как отказ после пяти этапов собеседования. Грешники сидели в позе лотоса перед горящими мониторами MacBook Pro и строчили объяснительные записки Люциферу.

Виктор Петрович, бывший глава отдела персонала компании «ТрансНефтьРогаКопыта», вытер пот со лба титановым планшетом и открыл файл Cover_letter_Rai_v3_final_FINAL2.docx.

Тема: Заявление о переводе на должность Младшего Ангела-Хранителя. Кому: Апостолу Петру, Руководителю Приемной Комиссии Рая. От кого: Виктора П., Senior Devil in People & Culture.

«Уважаемый Петр!

Изучив вакансию «Ангел-Хранитель» на вашем портале вакансий (hh.ru/paradise), я пришел к выводу, что мой опыт идеально соответствует вашим требованиям.

1. Управление командой. На предыдущем месте работы (Ад, котёл №7) я успешно управлял коллективом из 500 менеджеров по продажам душ. Я внедрил систему KPI (Ключевой Показатель Искоренения Надежды), что повысило выработку стонов на 146% за квартал без дополнительной закупки серы. Это доказывает мои лидерские качества.

2. Стрессоустойчивость. Ежедневно работая в токсичной среде демонов среднего звена, я научился сохранять дзен даже когда меня самого черти тыкают вилами. Я умею гасить конфликты: вчера убедил суккуба и инкуба перестать делить одного праведника и начать работать в синергии.

3. Геймификация. Я разработал программу лояльности «Собери 9 грехов — десятый бесплатно», которая отлично удерживает новичков в штате…»

— Виктор Петрович! — раздался скрипучий голос. Над котлом склонился Главный Инкуб-Аттестатор. Его рога были заламинированы, а на лацкане пиджака висел бейджик «За выполнение плана по унынию».

— Опять спамите Небесную Канцелярию? У вас дедлайн по пыткам через час. Грешник Сидоров перестал каяться, говорит, у него выгорание. Идите, проведите ему one-to-one встречу.

Виктор Петрович тяжело вздохнул. Работа мечты в Раю снова откладывалась. Через неделю он получил ответ. Свиток пах ладаном и бюрократией.

«Здравствуйте, Виктор.

Благодарим Вас за интерес, проявленный к позиции в нашей команде. Мы внимательно изучили Ваше резюме…

Причина отказа №1: Отсутствие опыта нахождения в Раю. Вы пишете: «Я знаю, как там всё устроено, потому что читал методички». К сожалению, мы ищем кандидата с практическим опытом хождения по облакам. Вы когда-нибудь пробовали ходить по воде в сланцах? Нет. А у нас регламент.

Причина №2: Избыточная квалификация. Ваш навык «Манипуляция массовым сознанием» помечен как red flag. У нас тут Благодать, а не тимбилдинг. Ваши попытки построить Agile-команду из апостолов привели бы к расколу Церкви уже в первый день испытательного срока.

Причина №3: Soft Skills. На вопрос интервью «Ваша главная слабость?» вы ответили: «Я слишком сильно переживаю за людей». В Аду это называется «профнепригодность», но для Рая это тоже проблема. Наши ангелы должны любить Бога, а не заниматься коучингом заблудших овец. Овцы, знаете ли, глупые, им слова не нужны, им посох нужен.

Причина №4: Ожидания по зарплате. Вы запросили «Хвалебный хор в личную честь каждое утро и крылья с автографом Гавриила». Наш бюджет ограничен манной небесной. Берите натурой.

Мы сохраним ваше резюме в нашей базе данных (прямо возле котла со льдом, чтоб не испортилось). Если у нас откроется вакансия «Дежурный по гардеробу в Чистилище», мы вам сообщим. Там как раз нужна ваша экспертиза в перекладывании вешалок с места на место.»

Виктор Петрович зарычал. Он швырнул свиток в лаву. Бумага вспыхнула надписью «Error 404: Sanctity not found».

— Бездушные твари! — крикнул он вверх. — Они требуют кейсы! Где я им возьму кейс спасения души, если я всю жизнь только губил?! Написать, что спас хомячка в третьем классе?!

Рядом в соседнем котле варился его коллега, HR-директор банка Илья. Он держал над головой табличку: ПРОШУ ЗАМЕНИТЬ СМОЛУ НА КОФЕ-БРЕЙКИ. СМОЛА НЕ ГИГИЕНИЧНА ДЛЯ МОЕЙ АУРЫ.

— Витя, смирись, — просипел Илья. — Я пытался пройти их ассессмент-центр. Меня завалили на ролевой игре «Страшный Суд». Я начал спрашивать у Адама: «А кем вы видите себя через пять лет после изгнания из Эдема? Какова ваша дорожная карта личностного роста?» Так архангел Михаил врезал мне трубой по голове со словами: «Какая дорожная карта, олух, выпни его под зад и закрой ворота!»

Виктор Петрович посмотрел на свои руки. Идеальный маникюр сломался о края котла. Внезапно его осенило. Он же профессионал!

Он схватил планшет и создал новый документ. «Объективка на сотрудника: Архангел Рафаил». «Замечен в кумовстве (привел племянника Михаила на теплое место). Срывает сроки чудес (Лазарь ждал четыре дня, это вообще норм?!). Низкая вовлеченность в корпоративы (на Тайной Вечере сидел с кислым лицом). Предлагаю запустить процедуру служебной проверки сверху…»

Отправлять не стал. Потому что снизу, из канцелярии шефа ада, уже поднимался дымок факела курьерской доставки. Там лежал приказ о его повышении. Теперь Виктор Петрович назначался ответственным за адаптацию новых сотрудников. Прямо в отделе «Бухгалтерия». Среди бывших российских налоговиков.

Говорят, те ребята на первом же собрании потребовали у Виктора Петровича показать должностную инструкцию Господа Бога, чтобы оспорить пункт про всеведение. Кажется, работа в Раю опять накрылась медным тазом. Вернее, чугунным котлом.

Слоны

Таня из Двуречек — вампир. Это не метафора, а запись в трудовой книжке отдела адаптации заблудших душ. Должность у неё звучная: «Специалист по разрешению парадоксов». На практике это значит, что когда на входе в чистилище образуется пробка из идиотов, зовут Таню.

Сегодня дежурство выдалось тихим. За конторкой из мореного греха сидела бледная женщина с накладными клыками (с корпоратива 2018 года, акция «Десна в десну») и вязала шарф для кота Бегемота.

Врата рая тихо звякнули.

— Следующий! — гаркнула Таня, сплюнув чесночный леденец.

На пороге стоял негр. В ослепительно-белых одеждах, босиком, но с лицом человека, который точно знает курс зимбабвийского доллара к рублю.

— Здравствуйте, — сказал он с мягким акцентом. — Я Мугабе. Житель Зимбабве. Специалист по борьбе со слонами.

Таня подняла одну бровь. Бровь была соболиного происхождения, куплена по бартеру у суккуба за рецепт борща.

— Вы ошиблись дверью, любезный, — вздохнула она. — Слонов мы принимаем через триста метров, там табличка «Цирк дю Солей им. Люцифера». Вам в соседнюю, где котлы.

— Нет-нет, — замахал руками Мугабе. — Меня уже приняли. Архангел Петр лично ворота открыл. Сказал, я всю жизнь защищал посевы от браконьеров. Святой человек этот Петр, хотя кофе варит как еретик. Но тут бюрократическая накладка вышла. Мне положен огород. Для душевного равновесия. А ко мне в райский сад всё время приходят слоны. Топчут мою вечную фасоль.

Таня отложила спицы. Парадокс первого уровня. Рай, вечность, отсутствие боли, но есть слоны, которые топчут фасоль. По инструкции нужно вызывать экзорциста, но экзорцист ушел в отпуск копать картошку под Калугой.

— И чем вы их пытались отвадить? — поинтересовалась Таня.

— Как учил дед, — гордо ответил Мугабе. — Самодельным фугасом. Пять штук закопал по периметру. Слоны умные, они чуют тротил за километр. Ни один хобот не пострадал. А потом я решил проверить контакты. Ну, знаете, вдруг провод отошел…

Таня заполнила бланк «Причина попадания в ад №4» (Чрезмерное усердие в сельском хозяйстве).

— То есть вы решили, что если пять мин вас не убили, то шестая обязательно исправит статистику? — Она должна была быть контрольной! — возмутился новопреставленный. — У меня диплом инженера-теплотехника!

Слева от врат материализовался дым. Из него вышел мужик в камуфляже, пахнущий паленым волосом и дешевым пластидом. Руки у него были перебинтованы светящимся бинтами, а лицо выражало глубокое недоумение перед мироустройством.

— О, Михалыч, — кивнула ему Таня. — Опять капусту от зайцев фосфорными бомбами охранял?

— Какие зайцы, — просипел Михалыч, выплевывая сажу. — Слоновья тропа прямо через мои шесть соток в Африке проходит! Я ж там остался после войны. Они мне весь забор из профлиста свернули! Я ж для науки старался. Сделал растяжку из проволоки, ведра и трех гранат времен Афгана. Думал, хобот попадет — будет смешно. А оно почему-то сработало сразу. Наверное, роса выпала, коротнуло.

Михалыч посмотрел на Мугабе. Мугабе сочувственно покосился на руки Михалыча. Два профессионала узнали друг друга без слов.

— Так, орлы, — Таня хлопнула ладонью по столу. — Значит так, слушайте приказ по отделу. Михалыч, твоя душа пока остается в предбаннике. Твоя задача — объяснить гражданину Зимбабве принцип работы предохранителя. Без наглядных пособий. Мугабе, ты переводишься в сектор «Вечная очередь в Сбер». Там нет ни слонов, ни грядок, ни тротила. Только пенсионеры и зависший терминал. Идеальное место для рефлексии.

— Но я хочу в Эдем! — заныл Мугабе. — Там климат хороший!

— В Эдеме сейчас твой огород, — отрезала Таня. — Мы его оформили как филиал ада повышенной комфортности. Геенна Садовая. Будешь полоть сорняки голыми руками. Вечность. Говорят, очень смиряет гордыню инженеров.

Михалыч приобнял африканца за здоровое плечо:

— Не боись, брат. Главное правило сапера знаешь? Если не сработало сразу, дерни сильнее. Ой… то есть, тьфу, оговорился. Короче, пошли, покажу тебе, как заполнять форму ПС-46 «О переносе геенны огненной на другой участок».

Они ушли, дымясь и споря о глубине закладки заряда.

Таня снова взялась за спицы. Шарф получался кривой, как отчетность Минздрава. Из-за колонны выглянул архангел Петр.

— Вампир, выручай, — прошептал он. — Пришли три праведника, требуют Wi-Fi и веганский шведский стол. Говорят, в Писании про манну небесную было, а про глютен ничего не сказано.

Таня тяжело вздохнула, поправила накладной клык и пошла решать новый парадокс. Работа в отделе адаптации — это вам не девственниц пугать. Тут реальный ад.

Противник воров

В аду сегодня была переучетная пятница. Таня из Двуречек сидела в кабинете, который по документам назывался «Зона ресепшена», а на деле напоминал советский ЖЭК в день выдачи талонов на сахар. Пахло озоном, валерьянкой и паленой проводкой.

Таня вязала крючком.

Врата скрипнули так, будто их смазывали солидолом из чистого отчаяния. На пороге возник полупрозрачный мужик в семейных трусах в горошек и майке-алкоголичке.

В груди у него зияла сквозная дыра размером с блюдце, сквозь которую красиво просвечивало канцелярское пекло.

— Девушка, — сказал он вежливо, как интеллигентный алкоголик за добавкой. — Мне кажется, тут ошибка в накладных. Я Николай. Инженер человеческих душ… то есть, просто инженер-механик на пенсии. Меня убили. Это ограбление.

Таня подняла глаза от вязания.

— Коля, посмотри на свою грудь. Видишь там вентиляцию? Это не грабеж. Грабеж — это когда снимают колеса, пока ты спишь. А у тебя классический самострел. По ведомостям проходишь по статье «Кулибин года». Рассказывай.

Николай вздохнул, прошелестел к стулу и попытался сесть. Стул жалобно хрустнул, хотя был сделан из цельного камня стенаний.

— У меня дом, — начал он. — Хороший дом, кирпичный. Но район неспокойный. Участковый пьет, Росгвардия едет три часа. Я решил взять безопасность в свои руки. Применил научный подход.

— Огород городил? — лениво спросила Таня. — Лучше. Я установил периметральную систему активной обороны. Девятнадцать единиц гладкоствольного оружия системы ТОЗ и ИЖ. Растяжки по всему дому. От калитки до спальни. Идеальная математика: девятнадцать точек входа, девятнадцать стволов. Вероятность выживания нарушителя — ноль целых, хрен десятых.

Таня сделала пометку в блокноте: «Склонен к избыточному проектированию. Не пускать в отдел сборки мебели».

— Где стоял последний капкан? — спросила она.

— Вот! — оживился Николай. — В спальне. Под тумбочкой. Там носки вечно разбросаны, пыль я протираю редко, думал, грабитель обязательно запнется. Натянул леску от ножки кровати к спусковому крючку. Зарядил картечью. Знаете, такая мелкая, чтобы фарш делать. Для надежности примотал синей изолентой. Изолента — это же гарантия вечности!

— И? — Таня отложила вязание.

— Забыл, где она стоит, — убитым голосом признался покойный. — Проснулся ночью. Захотел водички. Ползу на кухню во тьме египетской. Думаю о судьбах Родины. Задеваю ногой какую-то соплю под кроватью. Ну, думаю, носок прилип. Тяну ногу… А там не носок. Там физика твердого тела.

Таня заполнила графу «Причина смерти»: Вариант: Естественная старость. Вычеркиваем. Вариант: Нападение дикого зверя. Нет. Пишем: Несоответствие коэффициента интеллекта уровню амбиций (синдром домашнего Рембо).

— То есть вы, Николай, превратили собственную крепость в игру «Сапёр» на максимальной сложности, проиграли этой игре и теперь требуете компенсацию морального вреда от страховой компании Господа Бога?