Оливия Роуэн
Вересковая тьма

Глава 1

Семья напротив меня выглядит безупречно. Настолько, что я пытаюсь найти подвох.

Потом понимаю: возможно, никакого подвоха нет. Возможно, это я просто разучилась понимать, каково это — быть живой.

Последние сорок минут я невольно наблюдаю за ними. Мужчина бережно чистит мандарин, но случайно обрызгивает соком рукав своего джемпера и тихо ругается. Его сын, мальчик лет семи, с важным видом отказывается от дольки, потому что внутри «опасная косточка», а мать, сонно улыбаясь, поправляет растрёпанные волосы старшей дочери, спящей у неё на плече. Они занимают четыре места из шести, шуршат бумажными пакетами и производят столько шума, будто вагон принадлежит им по праву рождения.

Странно, но меня это не раздражает. К горлу подкатывает сухой ком. Я заставляю себя сделать глубокий вдох. Выдох.

В моей комнате в общежитии нет ни одного живого растения. Ни кактуса, ни даже пластикового — я специально не завожу ничего, за что пришлось бы отвечать. Ничего, что могло бы, если я забуду о нём, взять и умереть.

За окном поезда Йоркшир постепенно исчезает под снегом. Он ложится на холмы, на сухие кустарники и старые каменные ограды, разделяющие поля. Снег идёт уже второй час, постепенно выбеливая пейзаж, делая весь мир вокруг подозрительно чистым.

Словно достаточно нескольких сантиметров снега, чтобы спрятать под ним всё неприятное.

Если бы всё было так просто.

Телефон на столике резко вибрирует. Экран вспыхивает ярким светом. Я автоматически провожу большим пальцем по костяшке указательного — старая привычка каждый раз, когда сердце начинает биться чуть быстрее.

Хлоя: Ты жива?

Хлоя: Это не риторический вопрос.

Я успеваю напечатать только «да» в нашем общем чате с подругами, когда снова сыплются сообщения.

Виктория: Она опаздывает?

Хлоя: Поезд идёт по расписанию.

Виктория: Тогда почему её ещё нет?

Хлоя: Потому что расстояние продолжает существовать, Вик.

Виктория: Альма, скажи ей, что она отвратительная подруга.

Пальцы зависают над экраном.

Я: Она отвратительная подруга.

Три точки появляются почти сразу.

Хлоя: Я вас обеих ненавижу.

Губы сами растягиваются в улыбке.

Хлоя всегда проверяет, всё ли со мной в порядке, делая вид, будто просто язвит. Виктория никогда не спрашивает, всё ли в порядке. Она сразу решает, как это исправить.

Я закрываю глаза, и память сама подсовывает первый семестр. Благотворительный вечер колледжа. Просторный зал с хрустальными люстрами, где девушки вокруг витали в облаках из шёлка и дорогого парфюма, а я стояла у стола с шампанским в платье за двадцать девять фунтов из секонд-хенда и туфлях с распродажи.

— Интересно, её вообще приглашали? — раздался за моей спиной тихий, отравленный смешок.

Я уже сжала кулаки, готовясь сбежать, когда рядом возникла высокая блондинка с безупречно прямой спиной. Виктория Блэквуд даже не повернула головы в сторону сплетниц. Она просто взяла с подноса два бокала, сунула один мне в руку и громко произнесла:

— Она со мной. А вот ваши фамилии, кажется, только что вычеркнули из списка гостей моего отца.

Те мгновенно побледнели и растворились в толпе. В тот вечер Виктория проговорила со мной два часа, ни разу не спросив, сколько стоило моё платье и почему я пришла одна.

А Хлоя появилась через три дня. Мы молча сидели в столовой, когда незнакомая девушка поставила на наш стол ноутбук и села напротив.

— Вы всегда так напряжённо молчите, или сегодня особый случай? — спросила она, посмотрев на нас сквозь дужку очков. — Я Хлоя. И если вы продолжите так сжимать челюсти, к тридцати останетесь без зубов.

В тот день Виктория демонстративно не заметила цену моей одежды, а Хлоя — действительно её не заметила.

Рядом с ними я иногда почти верю, что Альма Грей — обычная двадцатиоднолетняя студентка элитного колледжа, которая учится там по стипендии, и у неё впереди гораздо больше, чем осталось позади. На короткие промежутки времени мне даже не приходится изображать себя прежнюю. Смеюсь. Сдаю эссе вовремя. Притворяюсь, что мне интересно спорить в пабе о преподавателях и экзаменах, выяснять, кто из них кого ненавидит, и обсуждать чужие неудачные романы.

Именно Виктория две недели назад заявилась в мою комнату в общежитии, посмотрела на стопку книг, которой я собиралась заполнить каникулы, и просто сказала: «Ты едешь со мной». Не «хочешь?». Не «было бы неплохо».

Когда твоя подруга — наследница древнего йоркширского рода, её желания становятся законами физики.

Поезд начинает притормаживать. Семья напротив приходит в движение. Мальчик прыгает на сиденье и прижимается носом к запотевшему стеклу.

— Бабушка!

Я смотрю в окно раньше, чем успеваю себе запретить.

На платформе промежуточной станции женщина в ярко-красном пальто и забавной вязаной шапке машет обеими руками. Девочка просыпается, отец подхватывает чемоданы, мать торопит детей. Через полминуты они высыпают на перрон и тонут в сумбурных объятиях под общий хохот и крики.

Я отворачиваюсь к противоположному окну.

Иногда человек особенно остро понимает, что у него больше нет дома, когда видит, как кто-то другой возвращается в свой.