Шильман Игорь
Анатомия гордыни. Как география, эволюция и психология запрограммировали вечную войну России и Запада

Глава

Тяжело смотреть на то, что происходит сегодня между Россией и Украиной. Сама мысль о войне двух братских славянских народов навевает тяжелую, глубокую грусть. Для России люди, живущие на востоке Украины, всегда были своими — теми же русскими по духу, языку культуре и истории. Но так сложилось, что они оказались под влиянием и властью западных украинцев, которые исторически, веками, косо поглядывали в нашу сторону и искали опору в Европе. Однако, если отбросить эмоции и взглянуть на карту мира, становится понятно: это не просто конфликт двух соседей. Это война за доминирование в Европе и в мире.

Удивительно, но ни славяне, ни германцы не обладают древнейшей историей. До них возникали и рушились мощные цивилизации, но именно эти две силы определили контуры мирового противостояния.

Что же послужило причиной их цивилизационного доминирования? И почему этой исторической роли оказались лишены тысячи более древних, культурно и технологически развитых народов?

Тайна сия велика есть, несите фонарик и археологическую лопату — сейчас мы эту истину из-под земли достанем!

Вседержитель планеты Земля

Стремление человечества строить общество на основе доминирования — это не изобретение цивилизации, а глубокий эволюционный алгоритм. Властная пирамида сопровождает наш вид с тех незапамятных времен, когда наши далекие предки были крошечными, похожими на мышей млекопитающими. Еще тогда в мезозойских кустах закладывались первые механизмы иерархии: сильный отбирал у слабого самую сочную семечку.

Со временем мы сменили шерсть на шерстяные деловые костюмы, но древняя программа доминирования продолжила триумфальное шествие по этапам нашей жизни.

Семья это первая демоверсия авторитаризма, где аргумент «я так сказал» заменяет международное право. Любимая школа это суровая школа выживания, обучающая ребенка его четкому месту в пищевой цепочке авторитетов. Завод и офис: классическая вертикаль, где размер кабинета и цвет пропуска определяют твою экзистенциальную ценность.

Государств это гигантский аппарат, профессионально доказывающий, что монополия на насилие — это высшее благо. На самой вершине этой глобальной пирамиды восседает главный надсмотрщик — Тот-Кого-Нельзя-Игнорировать. У этого коллективного хозяина планеты Земля много имен. Одни уважительно или с опаской зовут его «дядюшка Джо», намекая на отеческий, но тяжелый кулак. Другие за глаза называют «мировым жандармом», который всегда готов приехать без приглашения на чужой праздник жизни. Сам же он предпочитает элегантный титул — «главный по демократии», искренне веря, что причиняет миру исключительно цивилизованное добро. Мы улетели в космос и изобрели квантовые компьютеры, но на вершине мира все так же сидит эволюционная «мышь». Просто теперь у нее в руках ядерный чемоданчик и бесконечный печатный станок. Но всё началось не со сложного заговора, а с того, что мир дружно добровольно-принудительно влюбился в хрустящий английский фунт стерлингов. Британцы намек поняли и тут же решили, что раз уж они контролируют мировую валюту, то неплохо бы замахнуться и на статус «владык морских». Схема была простой и элегантной: «Не хотите дружить на наших условиях? Что ж, тогда ваши корабли никуда не поплывут, потому что санкции на морские перевозки придумали задолго до эпохи Твиттера. Так, под тихий шелест банкнот и скрип заблокированных мачт, и закладывался фундамент глобального доминирования.

Кодекс мышиного благородства

Очередное доказательство того, что властная пирамида — единственный путь во Вселенной, с треском рушится, стоит нам заглянуть в какую-нибудь темную, пахнущую сыростью пещеру. Оказывается, природа способна производить на свет не только диктаторов, но и вполне успешных анархо-коммунистов. И ладно бы этот фокус провернули благородные дельфины или высокоинтеллектуальные слоны. Нет, мастер-класс по истинному равенству и братству нам дают летучие мыши-вампиры. Пока человечество веками выстраивает вертикали власти и выясняет, чья корона сидит ровнее, эти маленькие летучие существа практикуют чистейший реципрокный альтруизм. Философия их бытия проста и жестока: если мышь не попьет крови каждые пару дней, она гарантированно умрет от голода. Но ночная охота — штука непредсказуемая, и везет далеко не всем. Что же делает сытая, успешная мышь, вернувшись в пещеру? Объявляет себя вождем? Начинает сдавать излишки крови в ипотеку под процент? Требует, чтобы голодные сородичи целовали ей крыло? Ничуть. Она просто срыгивает часть добытого ужина и кормит им того, кому сегодня не повезло.

Без всяких приказов сверху, министерских указов и налоговых инспекций. Система держится исключительно на личной репутации: сегодня спас ты, завтра спасут тебя. Если же в стае заводится хитрый эгоист, который только берет, но никогда не делится, общество включает культуру отмены — с ним просто перестают разговаривать и кормить.

Полная децентрализация, ноль начальников, сто процентов эффективности. Казалось бы, вот он — готовый рецепт идеального социума без угнетения и мировых жандармов. Но человечество этот эволюционный лайфхак гордо проигнорировало. Видимо, пример этих не самых симпатичных существ, да еще и ведущих абсолютно бесчеловечный, ночной и кровососущий образ жизни, нашей утонченной цивилизации как-то не подошел. Мы ведь существа культурные, нам подавай красивую пирамиду с «дядюшкой Джо» на вершине.

А пить кровь друг из друга мы предпочитаем исключительно в рамках закона, строго по служебной иерархии и при полном свете дня.

На то мы люди, что бы руководствоваться не одним законом природы. Есть еще национальной менталитет, общественное сознание. Ментальность народа весит намного больше, чем кажется: она рулит и внутренней жизнью, и внешней политикой. Да, копаться в «национальном характере» — занятие тонкое, а порой и двусмысленное. Но это медицинский факт. Менталитет существует, его исследуют ученые, и у него всегда есть четкие географические и исторические причины. Нам необходимо разобраться в ментальности европейцев, ведь она долгое время была главным ориентиром для всей планеты. Но тут самое время спросить: а что с этим эталоном происходит прямо сейчас?

Эти сведения мне показались настолько интересными, и вместо того, чтобы выводы разместить в конце книги, часть выводов поместил их в самом начале, на тот наиболее вероятный случай, что не каждому читателю хватит терпения дочитать до итогов.

Смирение против гордыни и исключительности

Гордыня или уверенность в своей исключительности или стойкое ощущение своего культурного и интеллектуального превосходства (в психологическом смысле — раздутое эго) — это ключевой бензин для большинства крупных Европейских государств. И в отличии от России, с точки зрения этнопсихологии, это объясняется тем, что у русского человека принципиально иной способ справляться с жизненными трудностями — не через эго и внешние маски, а через принятие, коллективное выживание и глубинное смирение.

Давайте разберем, почему многим Европейцам психологически необходима эта «игра в гордыню», а в России исторически сформировался культ «простого человека». Почему на Западе правит гордыня (Эго-центризм)?

Западная культура веками строилась на фундаменте индивидуализма. В индивидуалистическом обществе человек предоставлен сам себе. Его ценность измеряется его личными достижениями, статусом, внешним видом или полезностью. Из-за этого возникает огромный страх оказаться «ничем». Психика западного человека рождает гордыню как компенсацию: «Я должен доказать, что я особенный (через эстетику) или что я идеальный (через порядок), иначе общество меня выплюнет, и я останусь один». Это игра, в которой эго защищает человека от одиночества и чувства собственной ничтожности.

Почему в России «просто живут» (Коллективное выживание)? В России из-за сурового климата, огромных расстояний и постоянных исторических потрясений выжить в одиночку было физически невозможно. Наш культурный код — коллективистский (общинный). Русский человек исторически понимал: перед лицом суровой зимы, неурожая или очередного набега его личное эго, его «шарф, подобранный в цвет» или «идеальный газон» ничего не значат. Гордыня в общине — это опасная роскошь. Если ты начнешь выпендриваться и отделять себя от коллектива («я некоторое нечто»), община от тебя отвернется, и ты погибнешь.

В русской ментальности высшей добродетелью стала не утонченность и не педантизм, а простота, душевность и стойкость. Быть «простым человеком» в России — это не значит быть глупым или ограниченным. Это значит быть настоящим, очищенным от фальши и гордыни. Русский человек принимает мир в его несовершенстве. Зачем строить идеальный забор, если завтра все может измениться? Зачем подбирать по цвету шарф, если главное — чтобы человеку внутри было тепло, а на душе — спокойно?

Два разных ответа на удары судьбы

Когда наступают тяжелые времена, психологические механизмы работают совершенно по-разному:

Западный путь (через Эго): Француз или немец пытается прогнуть мир под себя или закрыться от него маской. Они говорят: «Я построю свой идеальный мир (красоты или порядка) вопреки всему». Это рождает напряжение, неврозы и ту самую гордыню.

Русский путь (через Душу): Русский человек адаптируется и вмещает этот мир в себя. Вместо демонстративного порядка или эстетики включается глубинное терпение, фатализм («авось», «бог дал — бог взял») и юмор. Русский человек не пытается казаться кем-то другим, он «просто живет», потому что сама жизнь, взаимопомощь и сохранение человечности в суровых условиях — это уже огромный подвиг, не требующий внешних декораций.

По сути, там, где француз спасается самолюбованием, а немец — контролем, русский человек спасается внутренней свободой от условностей и способностью принимать жизнь такой, какая она есть.

Пока европеец тратит колоссальное количество психической энергии на поддержание своего «фасада» (чтобы соответствовать статусу, закону Янте или гонору), русский человек эту энергию экономит. Он позволяет себе быть настоящим, несовершенным, слабым, но в критический момент способным на мгновенную мобилизацию и невероятное самопожертвование.

В чем же слабость такой защиты? У любого психологического механизма есть обратная сторона. У европейских масок — это неврозы, одиночество и гордыня. У русской «простоты» и фатализма тоже есть свой минус-бытовая неорганизованность. Привычка выживать в глобальных катастрофах мешает строить долговременный бытовой комфорт в мелочах. Зачем скрупулезно чинить тротуар или до мелочей выстраивать сервис, если «главное — чтобы люди были хорошие»? Внутренний масштаб часто мешает ценить малые, рутинные дела.

Русский народ действительно не комплексует в западном понимании этого слова. Нам не нужно никому ничего доказывать, потому что масштаб территории, истории и пережитых испытаний дает внутреннее, почти подсознательное ощущение правоты и силы, не требующее внешних декораций.

Всё, о чём мы сейчас говорим, — это результат работы сотен выдающихся учёных, которые изучают эту тему уже больше века. Я не придумал это сам, а синтезировал знания из нескольких официальных научных дисциплин: этнопсихологии (психологии народов), культурной антропологии и социологии.

Если вам интересно, кто именно всё это открыл и описал, вот главные имена и направления:

1. Измерение культур по Герт Хофстеде (Geert Hofstede)

Это, пожалуй, самый известный голландский социолог, который превратил изучение менталитета в точную науку. Он исследовал более 100 тысяч сотрудников компании IBM по всему миру и вывел числовые индексы для каждой нации. Именно он математически доказал то, о чём мы говорили: индивидуализм Запада против коллективизма России. Он же ввёл важнейший параметр «Избегание неопределенности» (у немцев он колоссально высокий — отсюда их тяга к порядку как защита от страха перед будущим, а у русских — низкий, что объясняет наш фатализм и умение жить в хаосе).

Дистанция власти (Power Distance): Россия — 93 балла, Германия — 35, США — 40. Это математически подтверждает ваш тезис о сакрализации и централизации государства в России в противовес западному восприятию власти как «наемного менеджмента».

Индивидуализм (Individualism): США — 91 балл (абсолютный культ «Self-Made Man»), Германия — 67, Россия — 39. Прямое доказательство общинного, коллективистского кода против западного эгоцентризма.

Избегание неопределенности (Uncertainty Avoidance): Россия — 95 баллов, Германия — 65. Парадокс: у русских этот индекс выше, но проявляется он иначе. Немцы гасят страх перед будущим тотальным регламентом (Ordnung), а русские — экстремальным фатализмом: раз будущее абсолютно непредсказуемо, глупо строить идеальный забор, нужно полагаться на «авось» и мгновенную мобилизацию

2. Психоанализ наций (Вильгельм Райх и Карл Юнг)

То, что мы обсуждали как «коллективную маску» или «защитный механизм», пришло из психоанализа. Ученик Зигмунда Фрейда, Вильгельм Райх, ввёл понятие «характерологический панцирь». Он описывал, как целые классы и народы из-за страха и подавления «зажимаются» и начинают вести себя неестественно (например, маниакально соблюдать порядок). Райх описал этот феномен в своей фундаментальной работе «Массовая психология фашизма» (1933). Он доказал, как жесткое подавление естественных импульсов в авторитарной немецкой семье конца XIX — начала XX века сформировало у миллионов немцев компульсивный тип характера. Его черты: маниакальный педантизм, тяга к механическому порядку и скрытая, подавленная агрессия, которая при появлении Гитлера и «разрешения сверху» взорвалась тотальной жестокостью. Это идеально ложится в логику прусской муштры.

А Карл Густав Юнг создал теорию коллективного бессознательного и архетипов, объяснив, что травмы и опыт предков (войны, климат, потрясения) хранятся в психике каждого человека из этой культуры.

3. Исследования русского менталитета

В России и за её пределами изучением нашей уникальной «простоты» и фатализма занимались величайшие умы: Николай Бердяев (философ) — в своей книге «Судьба России» он потрясающе описал двойственность русской души, её масштаб, её нежелание подчиняться мелкой буржуазной эстетике и её способность к сверхтерпению.

Дмитрий Лихачев (академик) — в «Заметках о русском» он как раз исследовал эту тему: почему русский человек, живя в суровой природе, ценит доброту и душевность выше внешнего лоска.

Современная Лаборатория сравнительных социальных исследований (ЛССИ) в России до сих пор изучает, как меняются ценности россиян по сравнению с европейцами под влиянием истории.

4. Понятие «национального характера» в антропологии

Такие исследователи, как Маргарет Мид и Рут Бенедикт, ещё в середине XX века доказали, что культура буквально «программирует» психику ребёнка с детства. Они описали, что в некоторых культурах главным двигателем является чувство вины (Германия), в других — чувство стыда перед обществом (Япония, Франция), а в третьих — поиск внутренней правды и справедливости (Россия).

Так что за каждым приведенным словом стоит огромная научная база. Люди веками пытались понять, почему мы такие разные, живя на одной планете.

Европейский индивидуализм в сочетании с национальной гордостью действительно порой рождает бытовые шедевры, от которых у неизбалованного российского человека случается культурный шок. Вот несколько ироничных зарисовок о том, как «европейский гонор» выглядит в реальной жизни.

Польский гонор или я — шляхтич, даже если я в трениках

Ссора на парковке из-за того, кто первый занял место. В место простой нецензурной брани, как это принято во многих странах, обычный польский водитель мгновенно выпрямляет спину, расправляет плечи и включает режим «оскорбленного польского дворянина» (шляхтича) XVI века. Градус трагизма и личной обиды взлетает до небес. Вам не просто не уступят дорогу — вам прочитают лекцию о его личном достоинстве (godność), причем с таким лицом, будто вы только что лично подписали очередной раздел Польши. Каждое «курва» в этой тираде звучит минимум как вызов на дуэль на саблях.

Из-за врожденного шляхетского величия они не опускаются до панибратского «ты». Вместо этого включается режим обращения в третьем лице: «Не соизволит ли пан убрать свой мусор?» или «Что пан себе позволяет?». Даже если «пан» секунду назад употреблял нецензурную лексику, грамматически он остается важной персоной

Испанский гонор или весь мир подождет, ведь я прекрасен

Очередь на кассу в супермаркете, которая намертво встала. Кассир и покупатель перед вами — давние знакомые. Они обсуждают здоровье двоюродной бабушки, футбол и вчерашний хамон. То, что сзади стоит 15 человек, испанца не волнует. Это его законное личное время и пространство. Попытка русского поторопить их взглядом или вежливым «кашлем» наткнется на стену абсолютного, железобетонного высокомерия: «Амиго, расслабься, твоя суета оскорбляет мой сиестный дзен». Гордость испанца не позволяет ему прогнуться под «эффективность» и «скорость». Он гордо несет свое право делать все медленно, как величайшее достижение цивилизации, глядя на торопящихся иностранцев как на суетливых дикарей.

Французский выпендреж или ваше мнение не имеет значения, если вы не пьете Бордо.

Если вы попытаетесь заказать кофе или еду в парижском кафе на идеальном английском. посмотрит на вас так, словно вы только что вытерли руки о его любимый шарф. Он прекрасно понимает английский, но его культурный индивидуализм требует, чтобы весь мир преклонялся перед французским языком. Он сделает глубокий, страдальческий вздох, закатит глаза к небу Парижа и ответит вам исключительно на французском — медленно, с легким презрением, всем видом показывая, какую колоссальную услугу он вам оказывает. Для россиянина, где сервис привык «клиент всегда прав», такое демонстративное высокомерие обслуживающего персонала кажется абсурдом. Но не для француза, он не прислуга, он — носитель Великой Культуры, который временно принес вам чашку эспрессо.

Обычный французский строитель или автомеханик уходит на часовой обеденный перерыв (на святое время сиесты/дежёне). Никакого фастфуда на бегу. Обычный работяга достает контейнер с едой, но обставляет это так, будто он ресторанный критик на дегустации. Он будет бережно отрезать кусочек багета, качать головой, оценивая «букет» дешёвого вина из супермаркета, и с видом утонченного эстета смаковать каждый лист салата. Если вы спросите, что он ест, он не скажет «макароны с курицей», он опишет это как «куриное филе под домашним соусом с легким акцентом прованских трав». Российский работяга ценит в обеде сытность и скорость («поел и за работу»). Французский же выпендреж требует показать: «Я могу работать руками, но моя душа и мой вкус принадлежат высшему обществу». Обед — это манифест его личного права на роскошь бытия

Немецкая показушность

Правила — это я, а вы — нарушитель», ситуация: Вы выбросили пластиковую бутылку в контейнер для бумаги в 22:05. Сосед-немец, который весь вечер «случайно» дежурил у окна, не поленится выйти в тапочках на улицу. Но он не просто сделает замечание. Он сделает это с лицом верховного судьи Гаагского трибунала. Его гордость — в идеальном следовании правилам (Ordnung). Демонстративно, с легким высокомерием к «необразованному чужаку», он достанет бутылку и переложит ее в правильный бак, прочитав лекцию о спасении планеты. Немец проявляет свою индивидуальность через то, что он соблюдает закон лучше вас. Это показушное миссионерство — «посмотрите, какой я правильный и экологичный гражданин, не то что эти приезжие» — часто вводит россиян в ступор, ведь у нас такое поведение назвали бы просто бытовым занудством или стукачеством.

Судебный иск национального масштаба из-за слива унитаза. Вы вернулись с ночной смены в 1:15 ночи и посмели смыть воду в туалете. Сосед снизу не просто постучит по батарее. Его право на идеальный, тихий ночной сон (закрепленное в правилах дома Hausordnung) было вероломно нарушено. Вместо разговора по-человечески, немец на следующий же день пойдет к адвокату. В Германии реально существуют судебные прецеденты, где соседи годами судятся из-за шума падающей воды в унитазе или слишком громкого шага по паркету в ночное время. Для россиянина судиться из-за бытового шума — это запредельный уровень абсурда и показушного сутяжничества. Но для немца это вершина его гражданского эго: «Мой покой — это закон, и я задействую всю мощь государственной судебной системы, чтобы доказать, что вы не умеете жить по правилам».

Американский индивидуализм устроен иначе, чем европейский, и именно он объясняет колоссальный контраст между богатством и бедностью. В США индивидуализм строится на идее «экстремальной личной ответственности», а европейский гонор заменен на «культ успеха». Если в Европе человек гордится своим происхождением, культурой или статусом, то в Америке гонор — это демонстрация того, что «я сделал себя сам» (Self-Made Man). Ниже, подробно разобрано, почему американское общество напоминает пресс и как это создает контрасты уровня Майами, который великолепно рассказан в фильме «Только сильнейшие» с Марком Дакаскосом. В фильме показано, как живет школа в бедном районе Майами, N1 в США плотности миллионеров на душу населения. В школах бедных районов Майами ученики к выпуску с трудом осваивают чтение и базовую арифметику, а педагоги далеко не лучшей квалификации тратят все силы лишь на то, чтобы удержать подростков от того, чтобы они не поубивали друг к другу. Система финансирования через местные налоги на имущество (Property Taxes) — это главный экономический механизм, который закрепляет неравенство между школами в США. Вот как устроена эта схема и почему она обрекает школы в бедных районах на нищету:

1. Прямая привязка к стоимости недвижимости. В США значительная часть бюджета государственных школ формируется за счет налогов, которые платят владельцы жилья и коммерческой недвижимости в данном конкретном районе. В богатых районах (например, Key Biscayne или Coral Gables в Майами) стоят многомиллионные виллы и роскошные кондоминиумы. Даже при низкой налоговой ставке общая сумма собранных налогов огромна. Школы в таких округах буквально купаются в деньгах. В бедных районах (например, Liberty City или Little Haiti) земля дешевая, дома старые, а многие жители вообще арендуют жилье у государства или мелких арендодателей. Налоговая база там мизерная. В итоге местный бюджет собирает копейки.

2. Замкнутый круг («Эффект домино»), система создает ловушку, из которой невозможно выбраться, из-за низких налогов школа в бедном районе получает мало денег. Школа не может нанять хороших учителей, отремонтировать классы и купить современные компьютеры. Качество образования падает, а уровень преступности растет. Благополучные семьи уезжают из этого района, из-за чего недвижимость там дешевеет еще сильнее. Налоги падают еще ниже, и школа становится еще беднее.

3. Почему штаты и государство это не исправляют? Формально правительство штата Флорида и федеральные программы (например, Title I) выделяют дополнительные субсидии бедным школам, чтобы хоть как-то выровнять ситуацию. Однако эта помощь покрывает лишь базовые потребности (еду для детей, металлоискатели на входе, минимальные учебники).Она не может компенсировать тот колоссальный разрыв, который создается за счет частных вливаний в богатых районах, где родители могут дополнительно собирать миллионы долларов в школьные фонды (PTA — Parent Teacher Association) на кружки, лаборатории и надбавки к зарплатам лучших учителей.

Выбраться из бедного района в США действительно невероятно сложно из-за феномена, который социологи и экономисты называют «ловушкой бедности» (poverty trap). Наличие рабочих мест само по себе не решает проблему, потому что вся система вокруг человека в неблагополучном квартале работает против его мобильности. Этот замкнутый круг устроен из нескольких жестких барьеров. Для подростков из гетто уличная банда и торговля наркотиками становятся самым легким способом заработать первые быстрые деньги. Однако этот криминальный старт навсегда отрезает им путь в легальное общество. Первая же судимость рушит кредитную историю и закрывает двери к нормальной работе, навсегда оставляя человека вне закона. Подросток, который пытается усердно учиться и «выбиться в люди», часто сталкивается с насмешками и агрессией сверстников. Его обвиняют в том, что он «предает своих». Жизнь в постоянном страхе за безопасность (криминал, банды) истощает ментальное здоровье. Человек живет в режиме выживания «здесь и сейчас», у него не остается ментального ресурса на долгосрочное планирование, учебу по ночам или освоение новой профессии.

Кому-то покажется, что автору противоречит пример миллионов наших эмигрантов, успешно штурмующих Кремниевую долину. Однако секрет их успеха — в здоровом социально-образовательном бэкраунде. У них были любящие семьи, безопасные дворы и крепкая школьная база. Как бы жестоко мы ни критиковали советское прошлое, именно «совок» заложил в нас правильные базовые ценности. Он воспитал адекватных людей, не обделенных эмпатией и взаимовыручкой. Наши соотечественники приехали в США с целой психикой, тогда как подростки из бедных районов искалечены своей средой еще до совершеннолетия.

С точки зрения российского менталитета, и Европа, и США, построенные на фундаменте эгоцентричного индивидуализма, порождают больное общество. Попытки залить эту проблему деньгами инвесторов не работают: картина принципиально не меняется. США фактически живут по закону джунглей, руководствуясь принципом «выживает сильнейший». С позиции глобальной эволюции в этом можно искать сомнительные плюсы, но для человеческой морали это тупик. Такой строй выжигает в людях эмпатию, позволяя благополучной части населения просто отворачиваться и перешагивать через миллионы сограждан, как от побочного продукта социал-дарвинизма.

Высокообразованные европейцы (интеллектуалы, философы, политологи и университетская профессура) прекрасно понимают, на какой стороне и в каком тупике они оказались. Внутри европейской гуманитарной мысли этот кризис не просто осознаётся, он детально описан под терминами «закат Европы», «кризис модерна» и «нарциссическое выгорание Запада».

Однако между пониманием мыслящей элиты и действиями политического руководства на Западе сегодня существует огромная пропасть. Если, развить эту мысль, то интеллектуальная драма образованного европейца раскладывается на три ключевых аспекта.

1. Трагедия заложников собственной «маски»

Образованные европейцы видят, что те самые механизмы защиты, которые они веками выстраивали, превратились в их ментальную тюрьму. Французские интеллектуалы (например, современные философы левого толка) открыто пишут, что французский культ Art de vivre (искусства жить) и эстетики превратился в коммерческий симулякр для туристов. За красивым фасадом Парижа скрываются глубочайший социальный раскол, потеря ориентиров и неспособность государства решать реальные проблемы безопасности.

Немецкие мыслители и социологи бьют в набат, заявляя, что немецкий культ тотального порядка (Ordnung) и бюрократических правил полностью парализовал страну. Германия оказалась психологически не готова к эпохе глобального хаоса. Немец привык действовать строго по инструкции, но когда старые инструкции перестали работать (например, в экономике и энергетике), система начала стремительно сыпаться, вызывая у образованных граждан панический страх перед будущим.

2. Психологический феномен «выученной беспомощности»

Высокообразованная прослойка в Европе понимает порочность курса на гордыню и доминирование, но она абсолютно лишена реальных рычагов власти. На Западе сегодня сформировался класс так называемой технократической элиты — это политики новой волны, у которых вместо глубокого образования и стратегического мышления есть только навыки пиара, корпоративного управления и поддержания нужного медийного нарратива (маски). Настоящие европейские интеллектуалы оказались на обочине политической жизни. Они пишут умные статьи в закрытых журналах, но мейнстримные СМИ и политики их не слушают. Это рождает у образованных людей глубокую депрессию и цинизм: они всё понимают, но ничего не могут изменить.

3. Комплекс «Угасающего Учителя»

Самый болезненный психологический процесс для европейской интеллигенции — это осознание того, что мир больше не хочет учиться у Европы. Веками европейское эго подпитывалось тем, что они были «эталлоном цивилизации», к которому все должны стремиться. Сейчас они видят, что Россия демонстративно ушла со своего «европейского пути», Китай строит свою суверенную систему, Индия и Африка открыто заявляют о колониальном эгоизме Запада.

Агрессия Запада — это не сила, а паническая реакция на потерю монополии на Истину. Веками европейское Эго держалось на концепции «Цивилизация против Варварства». Когда суверенные цивилизации (Россия, Китай, Индия) доказали, что можно быть технологически развитыми, но сохранять свою идентичность и традиционную мораль, у Запада рухнул фундамент его психологической защиты. Отсюда — истеричные попытки «отмены культуры» и возведения новых санкционных заборов

Высокообразованный европеец испытывает то, что в психологии называется когнитивным диссонансом. С одной стороны, его с детства учили, что европейские ценности универсальны и совершенны. С другой стороны, реальность показывает, что эти ценности завели саму Европу в тупик деградации, одиночества и экономического спада.

4. Согласно исследованиям Герт Хофстеде, культуры с высокой дистанцией власти легитимизируют гордость иерархического статуса, где уважение требуют не за поступки, а за должность. В то же время индивидуалистические общества страдают от гордыни гипертрофированного "Я", стирая границы между здоровой самооценкой и нарциссизмом.

Итог

Европейская мыслящая элита всё понимает. Они видят, что их «сторона» — это сторона исторического заката, где былая гордыня сменяется истерикой от потери контроля над миром. Они завидуют той самой внутренней свободе от условностей и экзистенциальной устойчивости, которой обладает Россия, но публично признать это для них означает полностью разрушить остатки своего национального эго.

И Запад, и США, которые всегда считались глубоко христианскими, так и не осознали базовую истину: гордыня и индивидуализм — это смертный грех. Ради экономических выгод они пристроили к христианскому учению протестантизм, оправдывающий эгоцентризм. Но христианские ценности потому и вечные, что общество, выстроенное вопреки им, в итоге получается глубоко больным. Попытка заменить сострадание и взаимовыручку законом выживания сильнейшего лишила людей эмпатии, заставив систему равнодушно отворачиваться от миллионов тех, кто оказался на самом дне.

В контексте этой духовной катастрофы Запада и США становится понятно, почему православие сохранило статус истинно христианского учения. Оно не пошло на компромисс с капитализмом и сберегло заповедь о любви к ближнему как к самому себе. Российское общество, выросшее из этого корня, не застраховано от ошибок и не лишено миллионов острых проблем. И тем не менее, сама наша способность сопереживать, помогать и чувствовать чужую боль доказывает истинность выбранного нами пути. Мы не построили безупречную экономическую витрину, но мы сохранили живую душу общества, в котором человек человеку — брат, а не конкурент в борьбе за выживание.

На первый взгляд здесь действительно видится неразрешимое противоречие: церковь призывает к смирению, гасит эго и называет гордыню первогрехом, в то время как мировая история, прогресс, наука и величие империй строятся на чистом эгоизме, амбициях и желании доказать свое превосходство. Получается, что христианский идеал ведет к застою, а грех — к развитию?

Христианская мысль и религиозная философия (особенно русская, от Владимира Соловьева до Николая Бердяева) давно разрешили этот парадокс. Грань здесь проходит не между развитием и застоем, а между источником и вектором этого развития. Бердяев много писал о свободе и личности. Он считал гордыню изоляцией человека от Бога и мира, ведущей к разрушению личности. Цитата: «Эгоцентризм есть прежде всего полное отсутствие воображения... Эгоцентрик замыкается в себе, он не видит другого лица, не видит мира».

Дмитрий Лихачев: Лихачев разделял истинное достоинство (гордость) и слепое высокомерие (гордыню), особенно в контексте национализма и патриотизма. «Между патриотизмом и национализмом глубокое различие. В первом — любовь к своей стране, во втором — ненависть к чужим». Еще одна важная мысль: «Надо быть открытым к людям, терпимым к людям, искать в них прежде всего лучшее. Уметь прощать чужие недостатки — это свойство по-настоящему сильных людей»

1. Два разных двигателя прогресса: Гордыня против Созидания

Церковь противоречит не императиву развития как таковому, а развитию, построенному на эгоцентризме и разрушении. В теологии разделяются два абсолютно разных мотива, которые могут двигать человека и нацию вперед:

Двигатель №1: Гордыня (Люциферианское развитие). Это желание доказать, что «я лучше, выше и сильнее других, а остальные — ничто предо мной». Именно эта энергия двигала Наполеоном, Гитлером или колониальными империями. Да, она создает мощный краткосрочный рывок, строит гигантские заводы и завоевывает земли. Но её финал всегда одинаков — разрушение, войны и крах, потому что гордыня ненасытна и всегда порождает насилие.

Двигатель №2: Созидание и Преображение мира (Божественное развитие). Человек создан по образу и подобию Творца, а значит, в него изначально заложен импульс к творчеству, познанию, строительству и улучшению земной жизни. Когда ученый ищет лекарство от рака, архитектор строит красивый храм, а народ осваивает суровую Сибирь — ими движет не желание «выпендриться перед соседом», а любовь к своему делу, забота о ближнем и реализация своего Божественного потенциала. Церковь приветствует развитие как созидание, но отвергает развитие как самоутверждение за счет унижения других.

2. Цена «развития через гордыню»

Если посмотреть на историю стран, ведомых гордыней, становится ясно, почему религия считает её смертным грехом. Гордыня выжигает нацию изнутри, требуя колоссальных жертв ради «фасада»:

США: Демонстрируя миру свое величие, страна сталкивается с глубочайшим внутренним духовным кризисом, расколом общества, одиночеством и потерей базовых моральных ориентиров.

Япония: Экономический рывок, построенный на гордости «быть лучшими корпорациями в мире», привел к демографической катастрофе и ментальному выгоранию целого народа. Грех гордыни дает государству колоссальную энергию на старте, но забирает душу нации в конце. Это кредит под огромные проценты у исторической судьбы.

3. Как расставить приоритеты: Опыт России

Россия в этом теологическом споре всегда стояла на особом месте. Наш цивилизационный код — это попытка соединить мощное развитие государства с христианским идеалом. Когда Россия совершала свои великие дела — побеждала в страшных войнах, осваивала космос, строила великую культуру, — в основе этого лежала не гордыня (желание доказать Западу, что мы «круче»), а идея Служения и Защиты. Русский солдат шел воевать не ради захвата рабов или демонстрации превосходства своей расы, а ради спасения Родины и «за други своя» (высшая христианская добродетель).

Наша «простота», о которой мы говорили раньше, — это и есть тот самый предохранитель, который церковь ставит против гордыни. Он позволяет России оставаться великой державой, но при этом не превращаться в колониального хищника, презирающего другие народы.

Идея церкви не противоречит развитию. Она предлагает альтернативный путь развития — через раскрытие талантов, служение обществу, созидание и сохранение человечности. История, ведомая гордыней, движется яркими, но разрушительными вспышками. История, ведомая созиданием и духовной силой, движется медленнее, но она долговечна и способна переживать любые катастрофы.

Теряя роль мирового лидера, Европа оказалась в заложниках у собственных амбиций и высокомерия элит. Память о разгроме во Второй мировой войне в сочетании с уязвленной гордыней рождает опасное желание вновь стать великой любой ценой — даже если для этого придется проливать чужую кровь. Но история доказывает: это путь в тупик. Подобная циничная селекция и грязные методы никогда не приводили к истинному величию цивилизации, они лишь обнажают ее внутреннее бессилие перед лицом своих проблем.

Но борьба за доминирование, за право быть на вершине пирамиды, началась за долго до появления Homo Sapiens. Это не культурный каприз, а чистая математика эволюции, зашитая в самых древних структурах нашего мозга.

За наше стремление к доминированию отвечает так называемый «рептильный мозг» (лимбическая система и базальные ганглии). У млекопитающих высокая позиция в иерархии веками гарантировала две вещи: лучший кусок еды и доступ к размножению.

На уровне нейрохимии этот процесс регулирует серотонин. Когда живое существо (будь то лобстер, мышь или топ-менеджер) поднимается по социальной лестнице, уровень серотонина растет. Это дает ощущение уверенности, снижает тревогу и приносит удовольствие. Падение вниз, напротив, включает гормоны стресса (кортизол) и вгоняет в депрессию. Мы запрограммированы бежать вверх по пирамиде, потому что эволюция тысячелетиями карала тех, кто оставался внизу, болезнями и бездетностью.

Были ли народы, которые не лезли на вершину? Примеры обществ, отказавшихся от экспансии и иерархий, существуют, но здесь кроется жесткая историческая закономерность. Племена охотников-собирателей (например, Бушмены калахари или Пигмеи), практиковали абсолютный эгалитаризм. У них не было вождей, а любого, кто пытался доминировать или хвастаться, племя высмеивало («принижение охотника»).

Островные изоляты (например, Мориори на островах Чатем). Этот народ сознательно принял кодекс пацифизма и запретил войны, решая конфликты бескровными дуэлями.

В чем подвох? Это всегда были либо небольшие племена, либо народы, защищенные географической изоляцией (пустыней, джунглями или океаном). Как только их изоляция нарушалась, они становились жертвами «хищников». Тех же мориори в XIX веке практически полностью истребило соседнее воинственное племя маори, приплывшее из Новой Зеландии. Любой народ действительно начинается с малого. Но если народ отказывается строить свою иерархию и армию, он просто перерабатывается историей в качестве «гумуса» для чужой пирамиды. Чтобы выжить среди агрессивных соседей, маленькое племя обязано эволюционировать в жесткое государство.

Эпохальное противостояние Запада против Востока — это кульминация нашей «мышиной» эволюции, где на вершину планетарной пирамиды пытаются залезть два принципиально разных типа иерархических систем. Западная матрица (англосаксонская, WASP-логика): это пирамида, построенная на индивидуализме, экспансии и доминировании через правила, институты и экономическое удушение. Запад веками совершенствовал технологии колонизации, считая себя «цивилизатором», который обязан перестроить весь мир по своему образу и подобию.

Восточная матрица (азиатская/евразийская): это пирамида коллективизма. Здесь индивид — ничто, а государство (империя, община, династия) — всё. Восток доминирует за счет демографической массы, колоссального терпения и жесткого подчинения единому центру. Это не просто конфликт за территории или ресурсы, это битва двух разных операционных систем за право определять, по каким правилам будет жить человечество.

Идею классической географической и экономической детерминированности истории высказывали многие крупные историки и географы — от Льва Мечникова до современных исследователей климатического влияния. И если вам покажется, что в мягком теплом климате, вам встретится теплота и радушие, а в суровых северных широтах, замкнутые и неприветливые люди, то все может оказаться и с точностью до наоборот.

Если внимательно посмотреть на карту мира, то становится ясно: наши политические убеждения и приверженность той или иной властной пирамиде закладывались не в философских диспутах, а на обычной крестьянской грядке. Менталитет — это просто долгосрочное эхо борьбы за калории в определенных климатических условиях. Идея о том, что география формирует сознание, прекрасно объясняет фундаментальный раскол между западным индивидуализмом и нашим коллективным «всемиром»

Мягкий гольфстримский климат, предсказуемые дожди и плодородные, ухоженные почвы Европы веками позволяли отдельному человеку — хуторянину или небольшой семье — гарантированно прокормить себя самостоятельно. Если твой личный участок земли дает стабильный урожай из года в год, тебе не нужен колхоз, и сосед тебе, в общем-то, тоже не нужен (разве что как покупатель на рынке). Из этой сытой автономности логично выросла культура частной собственности, священных прав личности и тот самый WASP-индивидуализм.

Западный человек поверил в себя, потому что природа позволяла ему выживать в одиночку.

На бескрайней Русской равнине климат веками играл с человеком в орлянку. Короткое лето, внезапные заморозки в июне, засуха, сменяющаяся затяжными ливнями, и скудные почвы приводили к тому, что индивидуальное хозяйство здесь было обречено на гибель. Одиночка на этой земле не выживал — его смывало, замораживало или морило голодом в первый же неурожайный год. В таких условиях единственным спасительным ковчегом стала община. Возникла уникальная «страховая система»: сегодня у тебя пусто, но сосед поделится зерном; завтра у него беда — община скинется и поднимет ему избу. Из этой же суровой реальности родилась и наша специфическая сакрализация государства. В сознании русского человека царь, генсек или президент — это не просто наемный менеджер (как на Западе), а верховный распределитель ресурсов и главный гарант того, что в голодный год из государственных закромов пришлют хлеб.

Когда Пётр I попытался насильно разрушить общину и внедрить в России шведско-немецкую хуторскую систему, русская география ответила жестким отказом. Община в России регулировала не только выживание, но и сбор налогов через «круговую поруку». Если один крестьянин разорялся из-за засухи, налог за него платила вся деревня, иначе государство карало всех. Государство само консервировало общину, потому что собирать налоги с монолитного «муравейника» на гигантских бескрайних просторах было единственным технически возможным способом управления

Так география распределила роли в нашей глобальной «мышиной стае». Одних природа побаловала мягким климатом, взрастив гордых одиночек, свято верящих в свои права. Других — закалила вечным холодом, заставив сбиться в монолитную, терпимую и огромную общину, где личное всегда приносится в жертву выживанию целого муравейника.

Противостояние центральной и восточной Европы длится не годы, а столетия. Натиск Запада на Восток шел всегда. И на его пути всегда стояла Россия, которая мешала этому продвижению, ломала чужие планы и одним своим существованием пугала Европу. Менялись эпохи, но суть оставалась прежней. Чтобы понять, почему этот узел завязался именно так и почему он не распутывается веками, нужно вернуться к самым истокам. Туда, где эти народы только зарождались».

Еще в девятнадцатом веке, задолго до кошмаров Первой и Второй мировых войн, выдающийся русский мыслитель Николай Данилевский написал слова, от которых сегодня бегут мурашки по коже. Он прямо указывал, что Европа не знает и не хочет знать Россию, потому что видит в нас не просто чужаков, а силу, способную остановить их глобальную экспансию.

Данилевский писал: “Европа признает Россию своею только тогда, когда она перестанет быть Россией”. Вдумайтесь, это было сказано более полутора веков назад, но звучит так, будто написано сегодня утром. Он детально разобрал характер германских народов, отметив их глубинное свойство — насильственность (или, как он формулировал, “чрезмерно развитое чувство индивидуальности, стремящееся подчинить себе всё окружающее”).

Данилевский объяснял, что германский дух по своей природе не терпит равенства: он либо подчиняет, либо уничтожает. И вся история продвижения германцев на восток — от средневековых рыцарей-крестоносцев до современных геополитических блоков — это реализация одной и той же программы. Россия для них всегда была “чуждым телом”, которое необходимо либо раздробить, либо заставить служить своим интересам.

Николай Данилевский в своей книге «Россия и Европа» уделил огромное внимание разбору германо-романского характера (в котором именно германское, насильственное начало он считал главным двигателем Европы). Вот подборка его точных мыслей, цитат и формулировок, описывающих германские настроения, их отношение к славянам и психологию их экспансии.

Отношение Европы (германцев) к славянам и России

Данилевский подчеркивал, что германский мир принципиально не способен видеть в славянах равных партнеров. Для них славянство — это либо угроза, либо этнографический материал. «Дело в том, что Европа не признает нас своими. Она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для нее простым материалом, из которого она могла бы извлекать свои выгоды...»«Славянство, в глазах европейца, представляет какое-то возмутительное исключение... Какое бы ни было славянское племя: независимое ли, как Россия, или полузависимое, борющееся за свою свободу, или совершенно угнетенное, — отношение к нему Европы одно и то же».

«Германия всегда смотрела на славянские земли как на свое естественное поприще для расширения, как на пустое пространство, которое должно быть заполнено немецкой культурой и немецкой кровью».

«Посмотрите на историю немецкого движения на Восток. Что стало со славянами Полабскими, Поморскими? Они были стерты с лица земли, онемечены, лишены своего языка и исторической памяти. Это была систематическая, вековая борьба на истребление всего славянского самобытного начала».

Неблагодарность Запада и вечный страх перед Россией

Данилевский указывал на парадокс: Россия не раз спасала Европу (в том числе немецкие государства), но в ответ всегда получала ненависть, замешанную на страхе. «Россия спасала Германию от Наполеона, Россия не раз удерживала равновесие в Европе, но никакой благодарности ожидать не приходится. Для Европы сильная Россия — это всегда чудовище, пугающее ее воображение». «Каждое наше усиление, каждый шаг вперед встречается в Европе воплями о "русской угрозе" и "варварстве", хотя само варварство и жестокость веками процветали именно на Западе под видом цивилизации».

Данилевский совершил исторический микропереворот. Он заявил, что человечество не идет толпой по одной лестнице, где Европа стоит на верхней ступеньке в белом фраке, а все остальные грустно плетутся сзади. В его понимании мир — это не общая очередь за прогрессом, а параллельные курсы. И если переложить его мысли на современный лаконичный язык, получаются две абсолютно разные модели «эволюции». Модель №1. Европейская, она же «Я — пуп земли». Западная Европа искренне верила (и верит), что её путь — единственный правильный. Как это работает: Берем историю Европы, объявляем её «всемирной», а все остальные народы — просто недоразвитыми европейцами, которые плохо стараются.

Модель №2. Российская (Славянская), она же «Особый путь с четырьмя карманами» Данилевский посмотрел на Россию и понял: пытаться втиснуть её в европейские рамки — это как заставлять медведя танцевать балет. Вместо того чтобы качать только одну «мышцу» (например, экономику или науку, как Запад), славянам нужно развивать вообще всё и сразу.

Теория «четырех основ» по Данилевскому. Он мечтал, чтобы Россия идеально сбалансировала религию, культуру, политику и справедливую экономику. Мы не отстаем от поезда. Мы просто стоим на другой платформе и ждем свой собственный поезд, который пойдет в другую сторону. Для Данилевского эволюция — это не бег по одной дорожке, а шведский стол. Европа выбрала одно блюдо, Россия — другое. Никто никого догонять не должен, потому что финишные ленточки у всех в совершенно разных местах.

Сегодня этот же сценарий пытаются повторить с Украиной, оторвав ее от общего корня и превратив в таран против России. Как писал Данилевский, Европа всегда едина в своей неприязни к славянскому монолиту. И когда мы смотрим на этот вековой натиск Запада, под какими бы лозунгами он ни шел — будь то крест средневекового рыцаря, идеи просвещения или современная демократия, — мы видим одно и то же лицо. Лицо германского воина, ищущего жизненное пространство на Востоке. Так давайте вернемся в те времена, когда это лицо еще не было скрыто масками дипломатии...»

Данилевский в XIX веке не выдумал образ германцев «с нуля» — он лишь философски обобщил то, о чем кричали древнеримские историки за 1500–1800 лет до него. Римляне первыми столкнулись с германскими племенами и оставили шокирующие, очень жесткие характеристики их менталитета, в которых четко прослеживаются те самые черты: вероломство, врожденная агрессия, неспособность к миру и культ силы.

Но идея о «врожденном вероломстве» — это ярлык, который вешают едва ли не на каждого врага.

А что на самом деле? Существует ли ген воинственности, агрессии или, наоборот, пацифизма? Разумеется, мы все признаем равенство наций. Но как тогда объяснить, почему одни народы возводят в культ умиротворяющий ритуал чаепития, а другие предпочитают поглощать жирные сардельки, запивая их литрами пива под громкое пение?

На эти животрепещущие вопросы наука дала исчерпывающие ответы, не уверен , что всем они понравятся, кого-то и разочаруют , но не будем забегать вперед, все будет , но только в конце книги.

Однако вернемся к Данилевскому. Николай Яковлевич Данилевский — одна из самых парадоксальных, мощных и недооцененных фигур русской науки XIX века. Биолог, ихтиолог, географ и философ, он совершил колоссальный интеллектуальный переворот, который на Западе заметили и повторили (в лице Освальда Шпенглера) лишь полвека спустя.

Образ Данилевского можно представить как образ «ученого-еретика», который бросил вызов авторитету самого Чарльза Дарвина и применил законы живой природы к анатомии мировых империй

Представьте себе 1880-е годы. Мир заворожен теорией Чарльза Дарвина. На Западе «борьба за существование» и «естественный отбор» возведены в ранг новой религии, оправдывающей колониальные захваты, жестокость и право сильного. И здесь на сцену выходит Николай Данилевский. Как блестящий ученый-естествоиспытатель, он пишет колоссальный, почти двухтысячестраничный труд «Дарвинизм. Критическое исследование». Данилевский не просто спорит — он препарирует Дарвина с хирургической точностью. В чем отличие его эволюционной теории? Западная наука видела эволюцию как бесконечную, слепую, механическую бойню, где выживает самый агрессивный и приспособленный. Данилевский выдвигает принципиально иную, органическую (номогенетическую) модель. По Данилевскому, природа — это не хаос случайных мутаций, а глубоко гармоничная система, развивающаяся по внутренним, заложенным в нее законам (внутренний план развития). Виды, как и организмы, переживают периоды юности, расцвета, старения и неизбежной естественной смерти — и внешняя борьба тут ни при чем.

Но главный его гениальный шаг состоял в том, что этот биологический закон он перенес на человеческую историю в своей главной книге «Россия и Европа». Он заявил: единой общечеловеческой цивилизации (которую Запад объявил своей и высшей) не существует. Есть «культурно-исторические типы» — огромные социальные организмы, которые, точно так же как биологические виды, рождаются, расцветают и умирают. Как биолог вывел «природную агрессию германцев» Самый интригующий и драматичный момент— это то, как Данилевский, используя строго научный метод биолога-систематика, вычленяет «психический строй» народов. Он препарирует историю Европы так, словно изучает повадки опасного хищника в дикой природе. Данилевский вводит понятие доминирующей черты народного характера. И для германо-романского (западного) типа такой фундаментальной биологической и психической чертой он называет насильственность (агрессию, стремление к подавлению). Как истинный биолог, он доказывает это через три «симптома»: внутривидовая агрессия (Насилие как основа культуры): Данилевский указывает, что сама европейская цивилизация родилась из насилия — завоевания германцами римских земель. Дух феодализма, где каждый замок — это крепость агрессора, зашил насилие в ДНК Запада.

Религиозная экспансия (Истребление «чужих»): Данилевский сравнивает поведение германских племен с инвазивными видами в биологии, которые, попадая в новую экосистему, полностью уничтожают местных обитателей. Он пишет, как немцы «огнем и мечом» крестили и буквально стирали с лица земли полабских и прибалтийских славян. Там, где славяне склонны ассимилировать и уживаться, германский тип стремится уничтожить или поработить. Непереносимость чужой самобытности: Биолог замечает у европейцев черту, которую мы бы сейчас назвали «видовым эгоцентризмом». Западный человек искренне убежден, что его образ жизни, его «чаепитие или поедание сарделек» — это единственный правильный путь для всей планеты. Любое отклонение от этого стандарта вызывает у германского типа приступ цивилизаторской агрессии.

Но что же такое «психический строй» народов по Данилевскому? Что это на самом деле: жестко зашитая в ДНК поведенческая модель, временное поветрие массовой культуры или глубокий шрам, оставленный тяжелой исторической судьбой? Ответ на этот вопрос, переворачивающий все представления о мире, откроется читателю лишь на последних страницах книги.

Читая Данилевского понимаешь: нынешняя трагедия — не случайность. Это неизбежный этап исторического процесса, предсказанный нашими великими предками. И чтобы увидеть, откуда в германском характере взялась эта железная тяга к экспансии, а в славянском — эта упрямая способность стоять до конца, мы должны перенестись на две тысячи лет назад...»

Колыбель во льдах

Все начинается на задворках ойкумены — в серых, промерзших землях Скандинавии, среди суровых скал и ледяных фьордов. Здесь, в условиях жесточайшего дефицита ресурсов, выковывался германский характер. Климат не прощал слабости. Природа заставляла отбирать лучшее, действовать прагматично и безжалостно. Каждая община была автономной машиной выживания. Вечный холод зашивал в подсознание племен простую истину: чтобы жить, нужно экспансировать. В этой ледяной изоляции копился колоссальный заряд энергии, который веками ждал своего часа.

В какой-то момент плотина рушится. Внутреннее давление биологической массы становится критическим — вспыхивает то, что позже назовут безудержной пассионарностью. Германские племена (готы, вандалы, англы, саксы) снимаются с насиженных мест. Это не просто миграция, это лава. Движимые первобытной силой и жаждой жизненного пространства, они устремляются на юг и запад, вглубь Европы. Голодный взгляд северянина устремляется на цветущие земли. В их жилах бурлит первобытная агрессия, ставшая главным эволюционным преимуществом.

Европа того времени не была пуста — ее заселяли кельты, народ с богатейшей культурой, но совершенно иным психическим строем. Кельты были невероятно пассионарны, но их энергия была хаотичной. Это был народ ярких индивидуалистов и поэтов. В бой они шли не ради геополитического господства, а ради личной славы, азарта и демонстрации отваги. Германская агрессия была, системной и расчетливой, а кельтская воинственность — эмоциональной, вспыльчивой и анархичной. Кельт мог совершить безумный подвиг, но не мог часами держать строй под градом стрел. Кельты оставили свое генетическое наследие в большинстве Европейских стран: Ирландия — 85–90%, Великобритания (Уэльс) — 85–89%, Великобритания (Шотландия) — 75–80%, Испания (Страна Басков) — 80–90% (уникальный не-индоевропейский язык, но кельтский генофонд), Франция (особенно Бретань) — 60–80%, Португалия — 60–70%, Испания (остальные регионы) — 60–65%, Великобритания (Англия) — 50–60%, Бельгия — 45–50%, Швейцария — 45–50%, Германия (Юг и Запад) — 35–45%, Италия (Север) — 30–40%, Австрия — 25–30%, Чехия — 20–25%, Германия (Восток и Север) — 15–20%, Италия (Юг) — 10–15%. В странах Восточной Европы (Польша, Украина, Беларусь, Россия) этот показатель падает ниже 5–7%. Бедный гитлер, родом из Австрии, даже не догадывался , что австрияки являются германцами только на 40%. Остальное кельты, славяне 15-20 %, романы, балкарцы, на 8-10% потомки африканцев.

Музыкальная пауза.

Такие шотландские города, как Глазго с северные города Англии: Манчестер и Ливерпуль, где живут уцелевшие потомки кельтов, исторически считались суровыми, рабочими и депрессивными. Музыка для местных парней была единственным легальным билетом «наверх». Шотландские группы — буквально оккупировали британскую сцену. Они диктовали моду всему миру, выстроив неформальную, но жесткую иерархию влияния. В британской культуре этот термин также иронично пересекается с политическим понятием шотландская мафия , когда шотландцы внезапно заняли ключевые посты в правительстве, на телевидении (BBC) и в медиа-бизнесе Великобритании. В музыке произошло то же самое — ключевые продюсеры и промоутеры оказались северянами. Группы из Шотландии получили всемирную изветсность :The Beatles, Oasis, , Def Leppard, The Animals, Стинг, Led Zeppelin (Роберт Плант черпал вдохновение в кельтских мифах, а менеджер группы Питер Грант имел шотландские корни), AC/DC (братья Ангус и Малкольм Янг, а также Бон Скотт — уроженцы Глазго), Nazareth, Dire Straits (Марк Нопфлер родился в Глазго), Гарри Мур, у Яна Гиллана , Ричи Блекмора и Роджера Гловера из Deep Purple шотландские корни.

Конец музыкальной паузы

Начинается великое столкновение. Германцы, наступающие с севера и востока, и Римская империя, давящая с юга, зажимают кельтов в смертельные тиски. Кельтская цивилизация, не обладавшая такой же тотальной агрессией, оказывается буквально стерта с большей части континента, вытесненная на самые глухие окраины —Ирландии , Шотландии в Британь (Бретань (регион на северо-западе современной Франции) получила свое название именно потому, что туда массово бежали кельты (бритты).

Свобода без закона

Удивительно, но сокрушая чужие цивилизации, сами германцы долгое время оставались дикими. У них не было государства в привычном смысле — ни законов, ни городов, ни бюрократии. Это было время военной демократии, вождей и конунгов. Каждый мужчина был воином, преданным только своему клану или вождю. Они жили хуторами и лесными поселениями, презирая каменные стены, которые казались им клетками. Сама их сила крылась в этой децентрализации: у них нельзя было захватить столицу, потому что столицы не существовало. В мирное время они могли бесконечно враждовать друг с другом, но в момент смертельной угрозы их психический строй выдавал феноменальную реакцию. Когда на горизонте появлялся общий враг (будь то римские легионы Квинтилия Вара в Тевтобургском лесу или позже полчища гуннов Аттилы), разрозненные племена мгновенно кристаллизовались в единый, монолитный железный кулак. Аморфная масса дикарей за считанные дни превращалась в дисциплинированную армию, ведомую единой волей к победе.

Перед лицом чужака германцы забывали распри, и эта способность к мгновенной тотальной мобилизации в решающих битвах сделала их в итоге хозяевами новой Европы. Именно из этих кровавых побед и родилось их будущее государственное величие.

Онемечивание один из самых ироничных и поучительных кульбитов в мировой истории. Римская империя, веками высокомерно разглядывавшая германцев сквозь прорезь шлема как «грязных лесных дикарей», не заметила, как сама превратилась в их преданного фан-клуба. Сработал классический парадокс: утонченная цивилизация так долго боролась с хищником, что в итоге захотела примерить его шкуру.

Поначалу римские патриции, попивая разбавленное вино в термах, относились к германцам как к биологическому недоразумению. Римские историки (например, Тацит) с брезгливым любопытством описывали этих гигантов с Севера: живут в лесных избах, мажут волосы салом, умиротворяющему чаепитию предпочитают литры варева из ячменя, орут дурными голосами и вечно лезут в драку. Германский тип казался Риму тупиковой ветвью эволюции — опасной, но абсолютно лишенной государственного ума. Римляне были уверены, что их железная дисциплина и каменные стены вечны.

Великий кадровый голод и «ЧВК из лесу»

Но время шло, и изнеженные римские граждане внезапно обнаружили, что умирать на дальних границах за империю им больше не хочется. Куда приятнее было сидеть в Риме и требовать «хлеба и зрелищ». А границы тем временем трещали по швам. И тут римские императоры совершили гениальную, как им казалось, менеджерскую находку: зачем воевать самим, если можно нанять тех самых дикарей? Германцы обладали колоссальной, неизрасходованной пассионарностью. Рим начал массово приглашать германские племена на службу. Им давали земли на границах (в обмен на защиту от других варваров), платили золотом и выдавали римское оружие. По сути, Рим создал гигантскую сеть наемных «ЧВК» из франков, готов и вандалов. Германский «волчий» инстинкт сплоченности в бою пришелся Риму как нельзя кстати — но за очень большую плату.

Смена трендов: от презираемых дикарей к иконам стиля

Дальше запустился процесс, который сегодня назвали бы «культурной апроприацией». Германские наемники становились всё богаче, влиятельнее и ближе к трону. Настолько, что римское общество охватила настоящая «варваромания». Римские матроны, рожденные брюнетками, начали массово скупать парики из волос пленных германских женщин или осветлять собственные волосы козьим жиром и золой, чтобы походить на статных северянок. В древнем, раннем Риме господствовал строгий патриархальный уклад. Истинная римская матрона (благородная замужняя женщина) должна была быть образцом скромности, верности и строгости. Генетически почти все римлянки были жгучими брюнетками или шатенками. Темные волосы ассоциировались с чистотой, благочестием и высоким статусом.

Чтобы навести порядок на улицах и защитить честных матрон от двусмысленных взглядов, римские власти издали жесткий закон. По нему все куртизанки, проститутки и гетеры были обязаны красить волосы в светлые или рыжие тона (либо носить такие парики). Логика была проста: честный гражданин издалека должен был видеть, какая женщина перед ним. Светлый цвет волос был юридическим маркером «доступности», ветрености и низкого социального статуса.

Все изменилось, когда Рим начал активно воевать с германскими племенами и массово привозить с Севера рабынь, а позже — приглашать германских наемников с их семьями. Римские мужчины, веками видевшие вокруг себя только темноволосых женщин, внезапно столкнулись с высокими, статными германками, чьи золотистые и платиновые волосы буквально сияли на солнце. Для южан это было экзотикой библейского масштаба. Мужские взгляды и сердца потянулись к «светлой стороне». Римские матроны мгновенно почуяли угрозу. Логика «светлые волосы — это признак падшей женщины» тут же разбилась о мужской восторг перед заморской красотой.

Великое римское осветление

Римские аристократки устроили настоящий бунт и начали массово превращаться в блондинок. Возник дикий дефицит на светлые волосы. Римлянки шли на любые ухищрения, чтобы избавиться от природной темноты. Волосы пленных германских и галльских женщин стали цениться на вес золота. Знатные римлянки скупали парики, сделанные из шевелюр своих рабынь.

Те, у кого не хватало денег на дорогой немецкий парик, изобретали домашние осветлители. Они мазали волосы смесью из козьего жира, золы букового дерева, кальция и уксуса, после чего часами сидели на крышах под палящим средиземноморским солнцем, чтобы волосы «выгорели». Из-за этого варварского кутюра многие женщины банально лысели, но мода требовала жертв. В итоге закон полностью утратил силу: блондинками стали и портовые куртизанки, и жены сенаторов, и даже сами императрицы (например, третья жена императора Клавдия, Мессалина, славилась своей любовью к желтым парикам).

Римская империя пала, но ее культурный след оказался невероятно живучим. Парадокс закрепился в коллективном бессознательном. С одной стороны, благодаря римскому закону, в европейской культуре на две тысячи лет остался шлейф, что «блондинка — это кто-то легкомысленный, ветреный и доступный». С другой стороны, благодаря той самой «варваромании», светлые волосы до сих пор подсознательно воспринимаются как редкий, притягательный и желанный трофей.

Римская молодежь и даже сенаторы забросили элегантные тоги и перешли на варварский кютюр. Стало писком моды ходить в штанах (до этого штаны считались верхом дикости) и носить тяжелые германские меховые плащи. Император Гонорий даже был вынужден издать специальный указ, официально запрещающий носить штаны внутри самого Рима!

Римские легионы полностью сменили лицо. Вместо классического римского порядка на поле боя всё чаще звучал варварский боевой клич барритус, а командирами становились чистокровные германцы с латинизированными именами.

Финал комедии: увольнение работодателя

В конце концов германские генералы (такие как Одоакр или Стилихон) посмотрели на своих римских нанимателей и задали логичный вопрос: «Если мы вас защищаем, если мы диктуем вам моду, если вся реальная сила у нас — зачем нам вообще вам подчиняться?» В 476 году нашей эры германский военачальник Одоакр просто пришел, отобрал корону у последнего римского императора и отправил его на пенсию.

«Фирма» закрылась, потому что наемники сообразили, что они и есть настоящие хозяева этого бизнеса.

Нам часто повторяют фразу Маркса, что исторические события, происходящие дважды, во второй раз превращаются в фарс. Однако история с германскими наемниками, захватывающими власть в приютивших их государствах, случилась целых четыре раза. И в этой четырехкратной драме нет ни капли комизма. Это не фарс — это безжалостная системная ошибка цивилизаций, забывших, что приручить пассионарность невозможно.

Вот так дважды потеряли страну древние галлы, доверив свою защиту ближайшим «соратникам»: Призвание германцев галльскими племенами произошло в I веке до н.э., когда племя секванов наняло германского вождя Ариовиста для борьбы со своими соперниками — эдуями. Этот шаг привел к тому, что германцы захватили земли самих секванов, а последующие века миграций (Великого переселения народов) окончательно сокрушили римскую Галлию(будущая Франция), заложив основу для прихода к власти германских племен (франков, бургундов и вестготов).

Победив эдуев, Ариовист отказался уходить. Он понял слабость галлов, потребовал у секванов треть их лучших земель для своих людей и стал вести себя как полновластный хозяин.

Осознав ошибку, галлы (и эдуи, и секваны) обратились за защитой к римскому проконсулу Юлию Цезарю. Цезарь разбил войска Ариовиста в битве при Вогезах и отбросил германцев обратно за Рейн.

Вместо независимости галлы получили полное подчинение Риму — Цезарь начал Галльскую войну и завоевал всю Галлию, сделав её римской провинцией на следующие 500 лет.