Anat_Li
ЧУЖОЙ ВЕК

КНИГА 1: «ПРОКЛЯТЫЙ ХОЛМ»

ПРОЛОГ: «ИСЧЕЗНОВЕНИЕ»

Париж, Национальная библиотека Франции. Осень 2023 года.

В читальном зале пахло старой бумагой — тем особенным запахом, который не спутаешь ни с чем. Он въелся в стены, в ковры, в одежду посетителей. Он пах вечностью, тишиной и знанием, которое ждало своего часа. Алекс сидел за длинным дубовым столом в самом дальнем углу. Перед ним лежала раскрытая книга XIV века — потёртый кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, выцветшие чернила. Он работал с этим манускриптом уже четвёртый час, и глаза начали слезиться от напряжения. Он потёр переносицу, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно.

За стеклом — серое парижское небо, моросит дождь. Сентябрь в Париже всегда был серым, но сегодня особенно тоскливым. Капли стекали по стеклу, размывая очертания крыш, и Алекс подумал о том, что дождь идёт уже третий день, а завтра они с Мари поедут в Бретань. На выходные. Не отдыхать — они почти никогда не отдыхали, — а проверить одно место, которое он нашёл в старых картах. Холм у деревни Кемерк'h. Старая церковь Святого Петра, которая исчезла с карт в XVI веке.

Он перевёл взгляд на книгу. На 47-й странице — запись монаха, датированная 1587 годом:

«Приход Кемерк'эр был перенесён на новое место по указу епископа. Причина — неурожаи и болезни, поразившие старую землю. Церковь Святого Петра была разобрана по камням и перестроена на новом месте».

Алекс задумался. Неурожаи и болезни — обычное дело для XVI века. Но почему епископ решил, что перенос деревни поможет? И почему старая земля осталась пустовать? Обычно такие места заселяли снова, даже если они считались «плохими». Но Кемерк'h осталась пустошью. В XVII веке местный священник писал в дневнике:

«Старый холм у Кемерк'эр проклят. Кто входит туда — не возвращается. Говорят, там открываются врата в иной мир».

Алекс усмехнулся. Легенды. Он не верил в легенды. Но что-то в этой записи зацепило его.

Он открыл ноутбук и начал искать другие упоминания о Quimerc'h. Через час он нашёл ещё одну запись, датированную 1347 годом — время чумы, Столетней войны, голода. В хрониках монастыря Сен-Жермен-де-Пре было сказано:

«В год Господень 1347-й, когда чума пришла в Бретань, люди из Vieux Bourg de Quimerc ' h покинули свои дома. Некоторые говорили, что холм, где стояла церковь, стал чёрным, и из земли шёл дым. Говорили, что это знак, что Господь оставил эти места. Епископ благословил перенос прихода на новое место, но старый холм так и остался пустым. Говорят, что те, кто пытался вернуться, исчезали без следа».

Алекс замер. 1347 год. Чума. Столетняя война. И — исчезновения. Он подумал о том, что это могло быть связано с чем-то реальным. Может быть, там были старые шахты, которые обвалились, и люди проваливались в них? Может быть, болото, которое засасывало тех, кто подходил слишком близко? Но никто не проверял. Никто не искал.

Он закрыл ноутбук и на мгновение задержал взгляд на старом пергаменте. Четыре записи. Четыре века. И одно и то же место, где люди исчезали, не оставляя следов.

Он чувствовал, что это место — не просто точка на карте. Там что-то было. Что-то реальное, что ждало своего часа. Может быть, геологический разлом. Может быть, магнитная аномалия. Может быть, что-то, чего наука ещё не объяснила.

Он не верил в проклятия. Но он верил в факты. А факты говорили: в XIV веке люди исчезали на этом холме. И он хотел знать — почему.

Он посмотрел на часы — 17:30.

Мари обещала прийти через час. Он улыбнулся. Мысль о ней прогнала усталость.

Он представил, как она войдёт в зал — рыжая, небрежно заколовшая волосы на затылке, с карандашом за ухом, который то и дело выпадает, и она ловко подхватывает его, не глядя. Как она хмурится над записями, что-то исправляет, снова хмурится. Как она посмотрит на него и улыбнётся, и весь серый день станет светлее.

Он вспомнил, как они встретились — два года назад, в этом же зале, за этим же столом. Она сидела за соседним столом, и он не мог отвести взгляда. Он хотел подойти, но не знал, что сказать. Он сидел и смотрел на неё десять минут, пытаясь придумать повод. Она подняла голову и заметила его взгляд.

— Вы что-то ищете? — спросила она с лёгкой улыбкой.

Он смутился, но взял себя в руки.

— Я ищу карту XIV века. Вы не видели?

— Какую именно? У нас их триста штук.

— С Бретанью. Побережье.

— Я работаю с такими. Можете посмотреть, если хотите.

Он подошёл к её столу. Она отодвинулась, давая ему место, и он почувствовал её запах — что-то цветочное, лёгкое, совсем не книжное.

— Я Мари, — сказала она.

— Алекс.

Они проговорили три часа. О картах, о книгах, о XIV веке, о том, как она боится пауков и любит красное вино. Когда она сказала, что ей пора, он понял, что не хочет отпускать её.

— Я могу проводить вас до метро, — сказал он.

— Можно.

Они вышли из библиотеки. Шёл дождь. Она стояла под козырьком, смотрела на мокрую улицу и говорила:

— Я бы хотела, чтобы вы пригласили меня ещё раз.

— Я приглашаю.

— Когда?

— Завтра. В кафе на улице Ришельё. Там подают лучший горячий шоколад в Париже.

— Тогда я приду.

На следующий день она пришла. И через день. И через неделю. Через месяц она осталась у него ночевать впервые. Через три месяца он понял, что не может без неё. Через год он понял, что любит её.

Он помнил ту ночь — первую, когда она осталась. Помнил, как она стояла у окна его маленькой студии, глядя на огни Парижа. На ней была его рубашка — слишком большая, она сползала с плеча. Он подошёл сзади, обнял её, прижался губами к её шее. Она выдохнула — не слова, а просто звук, от которого у него перехватило дыхание.

— Я не хочу уходить, — сказала она.

— Тогда не уходи, — ответил он.

Она развернулась к нему. В её глазах было что-то такое, что он не мог назвать. Но он чувствовал это всем телом.

— Ты слишком много думаешь, — прошептала она. — Просто будь со мной. Прямо сейчас.

Он потерял счёт времени. Была только она. Её руки на его спине, её губы — мягкие, требовательные, изучающие его так, будто она всю жизнь ждала этого момента. Когда всё стихло, она лежала рядом с ним, её голова покоилась у него на плече, и он чувствовал её дыхание — ровное, спокойное.

— Ты сделал меня счастливой, — сказала она тихо.

— Я ещё не начал, — ответил он.

Она засмеялась и прижалась к нему крепче.

Они ходили в маленькие кафе на Монмартре, где подавали горячий шоколад в чашках с толстыми стенками. Она заказывала круассан и всегда отламывала ему кусочек, даже когда он говорил, что не хочет. Она рисовала на салфетках смешные картинки — и он хранил их, аккуратно складывая в конверт.

Они ходили в музеи. Она любила импрессионистов, он — средневековое искусство. Они спорили, смеялись, целовались в тёмных залах, прячась от смотрителей. Она шептала ему на ухо: «Если бы нас застукали, мы бы уже были в полицейском участке». Он отвечал: «Тогда бы я увидел тебя в наручниках». Она пихала его локтем в бок и краснела.

Она оставалась у него почти каждую ночь. У неё всегда была с собой зубная щётка, сменная футболка и книга, которую она читала перед сном. Она говорила, что не может заснуть без книги. Он говорил, что не может заснуть без неё.

Иногда она подходила к нему сзади, когда он стоял у плиты (он учился готовить ради неё), обнимала его за талию и утыкалась носом между лопаток.

— Ты пахнешь луком, — говорила она.

— Я готовлю ужин.

— Готовь быстрее, я голодна.

Он поворачивался, и она смотрела на него с хитринкой в глазах. Он целовал её, забывая про ужин. Она смеялась.

Однажды она сказала:

— Алекс, ты когда-нибудь думал о том, что мы могли бы жить вместе?

Он замер.

— Я думал.

— И что?

— Я думаю, что хочу этого.

— Тогда живи со мной, — она улыбнулась.

— Я живу с тобой. Ты просто не замечаешь.

Она засмеялась и уткнулась ему в плечо. Он обнял её и подумал: «Я хочу, чтобы она была моей женой».

Эти воспоминания согревали его даже сейчас, в сыром парижском читальном зале. Он улыбнулся, закрыл ноутбук и начал собирать вещи. Завтра они поедут в Бретань. Завтра он покажет ей холм, который нашёл на старых картах. Завтра он расскажет ей о Guillaume de Kermerch и о том странном чувстве, что его фамилия и это место связаны чем-то, чего он пока не понимает.

Они ехали три часа. Она включила музыку — что-то французское, лёгкое, что он никогда не слушал бы один. Но когда она пела в такт, он улыбался и не обращал внимания на дождь за окном.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Сейчас — да.

— А что будет, когда мы приедем?

— Буду счастлив дальше.

Она засмеялась.

— Ты самый простой мужчина, которого я знаю.

— Ты единственная женщина, которую я знаю.

— Ложь.

— Правда.

Она сжала его руку, лежащую на рычаге переключения передач.

— Я люблю тебя, Алекс.

Он повернул голову и встретил её взгляд.

— Я тоже люблю тебя, Мари.

Отель оказался маленьким, с белыми стенами и голубыми ставнями. Комната была крошечной — кровать, окно с видом на море, ванная, в которой можно было повернуться только боком. Но они смотрели на всё это и не видели недостатков.

— Как здесь уютно, — сказала Мари, бросая сумку на кровать и подходя к окну. Ветер с моря трепал занавески, и она на мгновение замерла, глядя, как волны разбиваются о берег.

Он подошёл к ней сзади. Обнял. Положил подбородок ей на плечо.

— Ты хотела у моря, — сказал он.

— Я хотела тебя, — поправила она.

Он медленно развернул её к себе. В свете уличного фонаря её глаза казались янтарными, и она смотрела на него с той же нежностью, с которой смотрела в библиотеке, когда они встретились.

— Ты думаешь, мы можем быть счастливы? — спросила она.

— Я в этом уверен, — ответил он.

Она наклонилась к нему, и он почувствовал её дыхание — тёплое, с запахом морской соли. Её губы коснулись его губ, и он забыл о времени.

Они стояли у окна, не отрываясь друг от друга, пока волны бились о берег и ветер хлопал ставнями. Потом он подхватил её на руки — она ахнула и засмеялась, когда он бросил её на кровать.

— Ты с ума сошёл, — шепнула она, но он слышал улыбку в её голосе.

— Да, — сказал он, — и это твоя вина.

Её пальцы скользнули по его спине, и он почувствовал, как она тянет его к себе. Смех затих, потому что оба поняли — говорить больше не о чем. Он смотрел на неё, на её лицо, освещённое лунным светом. Она заправляла прядь волос за ухо и улыбалась той улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание.

— Что если мы останемся здесь? Навсегда? — сказала она.

— Я не против.

— Ты серьёзно?

— Я серьёзно, Мари.

Она приподнялась и посмотрела на него.

— У нас будет дом у моря, — сказала она. — И дети. И библиотека, где мы будем сидеть вместе.

— И ты будешь рисовать карты для меня, — добавил он.

— А ты будешь рассказывать мне истории о XIV веке.

— Я буду рассказывать тебе истории о нас.

Она поцеловала его в грудь.

— Тогда я согласна.

Он засмеялся.

— На что?

— На всё.

Утром они стояли на вершине холма у Vieux Bourg de Quimerc'h. Ветер дул с моря, холодный, солёный. Внизу — пустошь. Трава, камни, ничего больше. За ней, на юго-западе, угадывался залив Дуарнене, и горизонт тонул в серой дымке.

Алекс достал планшет, открыл записи. Он показывал Мари карту, старые хроники, рисунки монахов.

— Здесь была церковь Святого Петра, — сказал он.

— И что с ней случилось?

— Её разобрали по камням. Перенесли в другое место. Но старый холм остался.

— Почему?

— Говорят, что он проклят. Что люди исчезали здесь.

Она улыбнулась.

— Ты веришь в это?

— Я не верю в проклятия. Но я хочу узнать, что случилось.

Она села на траву. Алекс сел рядом.

— Мы поженимся, — сказала она.

— Я помню.

— Ты не передумал?

— Нет. Ты уже моя жена. Просто мы не подписали бумаги.

Она рассмеялась.

— Алекс, — сказала она тихо, — если бы мы жили в XIV веке, что бы ты делал?

— Я бы строил дом для тебя, — ответил он. — И защищал бы тебя.

— А если бы тебя не было?

— Я бы нашёл тебя.

Она сжала его руку.

— Ты всегда находишь меня.

Они сидели молча, глядя на море, на чаек, на закат.

— Я принесу чай, — сказала она.

— Хорошо.

Она встала, поцеловала его в макушку и спустилась вниз.

Алекс остался один. Он смотрел на море, на закат, на пустошь. Ему казалось, что он чувствует что-то странное — как будто земля под ним дышит. Как будто время замерло.

Он достал планшет, чтобы записать свои впечатления. Руки дрожали.

«Я чувствую, что это место — особенное. Я не знаю, что это. Может быть, магнитная аномалия. Может быть, просто совпадение. Но я чувствую, что должен быть здесь. Ветра почти нет, хотя на море шторм. Земля под ногами... она дрожит. Едва заметно, но дрожит. Я не знаю, что это значит».

Он поднял голову. Закат был красивым — оранжевый, розовый, золотой. Он улыбнулся, представив, как расскажет Мари о своих ощущениях. Она скажет, что он слишком много думает. Она скажет, что он должен просто наслаждаться моментом.

Он закрыл глаза на секунду. Холодный ветер дул в лицо. Он думал о Мари. Об их будущем. О доме у моря.

Он открыл глаза — и замер.

Вокруг — лес. Не тот, что он видел минуту назад. Другой. Деревья выше. Гуще. Воздух холоднее, с запахом дыма и гнилой листвы.

Он встал. Руки дрожали. Планшета рядом не было.

Он позвал Мари — тишина.

Он не понимал, что произошло. Он не знал, где он.

Сердце колотилось где-то в горле. Он оглянулся — холм исчез. Вместо него — только лес, дикий, первобытный, без единого следа человеческой жизни. Ни тропы, ни столба, ни обрывка провода.

— Мари?! — закричал он, и голос его сорвался. — Мари, ты здесь?!

Тишина. Только ветер в кронах, капли воды, падающие с листьев, и его собственное дыхание — частое, прерывистое.

Он сделал шаг. Ветка хрустнула под ногой. Лес молчал.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Это сон. Это не может быть реальностью. Он просто устал, переработал, у него галлюцинация. Он сейчас закроет глаза, откроет — и снова будет холм, Мари с чаем, закат.

Он закрыл глаза. Открыл.

Лес не исчез.

— Я не верю в проклятия, — прошептал он в пустоту. — Я не верю в проклятия.

Но земля под ногами дрожала. И он знал: это не его воображение.

Внизу, на холме, Мари поднималась с двумя кружками чая.

— Алекс, я принесла... — начала она, но замерла.

Алекса не было.

Планшет лежал на траве — там, где он сидел минуту назад. Она подошла, подняла его. Экран был включён. На нём — его последняя заметка:

«Я чувствую, что это место — особенное. Я не знаю, что это. Может быть, магнитная аномалия. Может быть, просто совпадение. Но я чувствую, что должен быть здесь. Ветра почти нет, хотя на море шторм. Земля под ногами... она дрожит. Едва заметно, но дрожит. Я не знаю, что это значит».

Мари смотрела на экран. Она перечитывала строчку за строчкой. Она видела, что он писал это — здесь, на этом холме, минуту назад. А потом — исчез.

Она опустилась на колени. Чай пролился на траву.

Она смотрела на пустошь, на море, на закат.

Она не знала, где он. Но она знала: он жив.

И она будет искать.

Глава 1. «Чужие голоса»

Холод не просто вернулся — он вонзился в тело сотней ледяных игол.

Это был не тот мягкий, свежий бриз с пролива Ла-Манш, который пару часов назад трепал волосы Алекса в Пемполе. Этот холод пах прелой, полусгнившей листвой, сырым торфом и тяжелой, застоявшейся влагой, от которой на губах оставался солоноватый приток.

Алекс открыл глаза. Первым, что он увидел, были не аккуратные белые облака , а смыкающийся над головой тяжелый, мертвенный купол. Всполохи серого дневного света с трудом пробивались сквозь переплетенные, искалеченные временем кроны исполинских дубов и ясеней.

Он лежал на боку, уткнувшись лицом в пук сырого мха.

— Мари?.. — Голос прозвучал глухо, хрипло, будто связки задеревянели.

Ответа не последовало. В лесу стояла оглушительная, давящая тишина. Ни гула автомобильных моторов с трассы N12, ни далекого шума летящих самолетов, ни даже привычного свиста птиц. Только редкое, падение тяжелых капель воды с верхушек деревьев на пожухлую траву.

Алекс сел, преодолевая тошноту и резкую, пульсирующую боль в затылке. Пальцы касались синтетической ткани его синей ветровки. На нем все еще были прочные трекинговые ботинки, джинсы и плотный свитер. На запястье левой руки тихо тикали наручные часы. Циферблат показывал 14:20.

Но вокруг не было ни парковки, ни асфальтированной тропы, ни информационного щита с логотипом Французского института археологии.

Память возвращалась толчками, подобно вспышкам старой кинопленки. Библиотека Сорбонны. Старый, рассыпающийся в пыль манускрипт XVI века, найденный им в закрытом архиве. Пожелтевший пергамент, на котором латинская скоропись выводила забытое название: Kermerch — Кемеркэр. Поселение, исчезнувшее с карт после Столетней войны и Моровой язвы. И короткая, странная приписка на полях, сделанная рукой безымянного монаха: «Холм сей проклят и извергает нечестие. Иже ступит на него в час тумана — отвратит лик свой от века сего и вовек не возвратится».

Алекс тогда лишь усмехнулся. Для него, молодого историка-медиевиста, специализирующегося на аграрной экономике XIV века, это была просто красивая легенда, фольклорный мусор, коим изобиловали бретонские предания. Они с Мари — его Мари, с ее смеющимися зелеными глазами и вечной привычкой завязывать непослушные каштановые волосы в небрежный узел — решили совместить научную разведку с небольшим уикендом.

Он помнил, как они поднимались на холм. Заросшие вереском валы, странная, почти правильная овальная форма вершины. Помнил, как воздух неожиданно стал густым и плотным, словно кисель. Потом начался гул. Низкий, вибрирующий гул, от которого заломило зубы, а земля под подошвами ботинок будто поплыла, превратившись в зыбучий песок.

Мари пошла вниз, к их «Пежо», чтобы принести из багажника термос с горячим чаем. «Я быстро, Алекс! Не уходи без меня!» — ее голос еще звучал у него в ушах.

Вспышки не было. Не было ни грома, ни молний. Просто весь мир на секунду потерял резкость, словно в объективе старого фотоаппарата крутанули кольцо фокуса, а затем земля ушла из-под ног.

Алекс поднялся. Его ноги подгибались, а в голове все еще стоял этот мерзкий, ультразвуковой писк.

— Мари! — закричал он во весь голос, поворачиваясь во все стороны. — Мари, ты где?! Это не смешно!

Лес ответил лишь равнодушным капанием воды.

Он сделал несколько шагов, спотыкаясь об огромные, поросшие лишайником корни. Этот лес казался неправильным. В современной Бретани не существовало таких диких, необработанных массивов. Каждая роща, каждый лесопарк во Франции были подмерены, расчерчены просеками, зажаты между частными владениями и шоссе. Здесь же гигантские деревья стояли так плотно, а подлесок из терновника и валежника был настолько непроходим, что казалось, сюда не ступала нога человека с эпохи друидов.

Спустя минут пятнадцать бесцельного метания по буеракам до его слуха донесся звук.

Это был не шум мотора. Не гул пролетающего пассажирского лайнера. Это был треск сухой древесины, глухие человеческие голоса и тонкая, еле заметная струйка сизого дыма, поднимавшаяся над кронами деревьев метрах в трехсот к востоку.

— Слава богу... — выдохнул Алекс, вытирая пот со лба. — Какая-то ферма. Или туземный лагерь...

Он ломанулся сквозь кустарник, не обращая внимания на ветки, цеплявшиеся за куртку. Через пять минут подлесок резко обрывался, и Алекс выскочил на край небольшого холма.

И замер.

То, что открылось его взору, не имело ничего общего с французской деревней XXI века. Не было ни аккуратных каменных домов под черепицей, ни асфальта, ни линий электропередач, ни спутниковых тарелок.

Пред ним лежало поселение. Оно состояло из пары десятков приземистых, кривых построек, сложенных из неотесанного, темного булыжника и грубых бревен, скрепленных подсохшей глиной. Крыши были низкими, тяжелыми, крытыми толстым слоем соломы, поверх которой разросся зеленый дерн и сорняки. Из дыр в соломе — никаких дымоходов здесь не было — валил вонючий, едкий дым, стелющийся по земле.

Деревню окружал низкий, перекошенный плетень из ивовых прутьев. А между домами простиралось единое месиво из грязи, навоза, соломы и помоев, в котором по колено увязали свиньи.

В воздухе стояла оглушительная, бьющая в нос смесь запахов: навоз, сгоревший жир, сырая шерсть, нечистоты и мокрая солома.

— Что это... — пробормотал Алекс, чувствуя, как внутри разрастается холодный, липкий страх. — Исторический парк? Реконструкторы?

В этот момент на пороге ближайшей лачуги появилась фигура.

Это была женщина. На ней было длинное, мешковатое платье из грубой, неотбеленной шерсти грязно-серого цвета, перехваченное на талии простой бечевкой. На голове — засаленный холщовый чепец, полностью скрывавший волосы. В руках она держала тяжелую деревянную бадью. Лицо ее было темным от копоти, загара и въевшейся грязи, с глубокими, сухими морщинами вокруг рта.

Алекс сделал шаг вперед, выходя из тени деревьев.

— Здравствуйте! — крикнул он по-французски, пытаясь придать голосу максимально дружелюбный тон. — Вы меня понимаете? Помогите, пожалуйста, я потерялся! Pardonnez-moi, madame!

Женщина замлела. Поворот ее головы был резким, как у испуганного животного.

Ее глаза — выцветшие, желтоватые — расширились от ужаса. Взгляд скользнул по ярко-синей куртке Алекса, по его странным ботинкам с блестящими металлом люверсами, по его стриженым волосам и аккуратной бороде.

Для нее он не был человеком. Он был чудовищем. Порождением тумана.

Бадья с оглушительным стуком выпала из ее изможденных рук, выплеснув вонючие помои прямо в грязь. Женщина издала дикий, гортанный, абсолютно нечеловеческий крик, схватила за шиворот чумазого, босоногого ребенка, крутившегося у порога, и буквально задом влетела в темноту своего жилища, с грохотом задвинув изнутри тяжелый деревянный засов.

— Эй! Погодите! — Алекс побежал вниз по склону, увязая ботинками в липкой грязи. — Я не причиню вам вреда!

Но крик женщины уже подхватила вся деревня.

Двери лачуг начали распахиваться с треском. Из темных, прокуренных нутровищ построек начали выскакивать люди. Мужчины — согнутые, жилистые, в рваных суконных кафтанах и поршнях из сыромятной кожи, женщины, прижимавшие к себе напуганных детей.

И у каждого мужчины в руках было оружие.

Это были не мечи и не арбалеты. Это были тяжелые деревянные вилы с оковаными железом зубьями, массивные цепы для молотьбы зерна, дубовые дубины и косы, переделанные в примитивные пики.

Они окружили его в считанные секунды. Насмерть перепуганная, а потому смертельно опасная толпа полуголодных людей зажала Алекса между глубокой лужей навоза и перекошенным плетнем.

— Послушайте! — Алекс поднял руки вверх ладонями вперед, демонстративно показывая, что у него ничего нет. Руки мелкая дрожали. — Я без оружия! Je suis seul! Позовите кого-нибудь, кто говорит по-французски!

Толпа ответила глухим, угрожающим рыком.

До ушей Алекса долетали слова, но это был не французский язык. Это была смесь резких, лающих, щелкающих звуков, изобилующая твердыми согласными. Кельтская речь. Древний бретонский диалект, который Алекс знал лишь по сухим лингвистическим монографиям и фрагментам средневековых текстов.

Вперед вышел высокий, широкоплечий мужчина лет сорока. На нем был засаленный кожаный фартук поверх сермяжной рубахи, а в руках он сжимал тяжелый, потемневший от времени топор для рубки дров. Его лицо, заросшее густой черной бородой, выражало дикую, первобытную ярость.

— Айзер! — выплюнул он, указывая лезвием топора прямо в грудь Алексу. — Дигваер! Дьявол!

— Нам нужен... нам нужен кто-то разумный, — заговорил Алекс, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине под курткой. — Пожалуйста. Я ученый. Из Парижа... De Paris!

Мужчины сжали кольцо. Расстояние между лезвием топора и грудью Алекса сократилось до полуметра. В глазах этих людей не было ни грамма любопытства. Там был только животный, панический страх перед непонятным чужаком, одетым в «бесовские» цвета, который пришел со стороны проклятого холма.

А в XIV веке страх перед нечистой силой лечился только одним способом.

— Убейте его! — визгливо закричал кто-то из задних рядов на бретонском. — Он с холма! Сжечь колдуна, пока он не навел порчу на скот!

Бородач с топором замахнулся. Мышцы на его жиловатых руках натянулись.

Алекс инстинктивно зажмурился, сжавшись в комок. В голове пронеслась безумная, дикая мысль: «Боже мой, я умру здесь. Навоз, вилы и топор. Меня забьют как собаку крестьяне в Средневековье».

— Отставить! Пошли вон! — раздался громкий, трескучий, но удивительно властный голос, перекрывший шум толпы.

Толпа качнулась назад и заколебалась.

Топор бородача застыл в воздухе буквально в десятке сантиметров от груди Алекса. Мужчина тяжело дышал, из его рта вырывались клубы пара, а на лбу вздулись жилы, но опустить оружие ниже он не решился.

Из глубокой тени между двумя полуразвалившимися лачугами медленно вышел старик.

Он был высок, хотя годы и тяжелый труд согнули его спину. Длинная, абсолютно седая борода спускалась почти до пеньковой веревки, выполнявшей роль пояса. Старик был одет в длинную тунику из грубой, темно-коричневой шерсти, похожую на монашеский хабит, но без капюшона и религиозных символов. В правой руке он сжимал сучковатый ясеневый посох, на который опирался при каждом шаге.

Это был Этьен.

Его лицо напоминало потрескавшуюся дубовую кору — смуглое, изрезанное глубокими морщинами, изъеденное следами старой оспы. Но глаза... Светлые, выцветшие, практически серые глаза старика смотрели на мир с пугающей, почти неестественной для этого дикого места цепкостью и острым умом.

— Назад, Мартин, — повторил старик на бретонском. Голос его звучал сухо, но в нем слышалась привычка повелевать, перед которой необразованные крестьяне инстинктивно пасовали.

— Он с проклятого холма, Этьен! — рявкнул Мартин, не опуская топора, хотя в его голосе уже появились неуверенные нотки. — Он вышел из тумана! Взгляни на его обличье! На нем шкура невиданных зверей, синяя как яд! Он нашлет мор на скот! Он сглазит хлеб! Сложить костер прямо здесь, пока солнце не село!

Толпа за спиной Мартина одобрительно загудела. Несколько молодых парней подались вперед, крепче сжав свои деревянные вилы.

— Твой отец был дураком, Мартин, и ты унаследовал его уши, — спокойно, почти с жалостью произнес старик. — Взгляни на него внимательнее. Разве духи кровоточат? Разве бесы трясутся от холода, как сухие листья на ветру?

Этьен поднял свой посох и кончиком сухой древесины указал на щеку Алекса.

Алекс инстинктивно прикоснулся пальцами к лицу. Когда он продирался сквозь дикий терновник в лесу, острая ветка рассекла ему кожу. На пальцах осталась свежая, ярко-красная, густая человеческая кровь.

Старик сделал еще два шага вперед и остановился перед Алексом. В воздухе между ними смешались запахи: от старика пахло сушеными травами, дымом и давленым воском, от Алекса — синтетическим кондиционером для белья и чистым дезодорантом.

Этьен внимательно осмотрел пришельца. Его взгляд задержался на пластиковой молнии ветровки, на аккуратной строчке синтетических нитей, на стальных люверсах ботинок. Пожилой человек явно понимал: перед ним не магия, а нечто абсолютно чуждое, сделанное с невероятным, невозможным для местного кузнеца мастерством.

Затем старик посмотрел Алексу прямо в глаза и неожиданно произнес на ломаной, но вполне внятной латыни с тяжелым галльским акцентом:

— Quis es tu? Unde venis? (Кто ты? Откуда пришел?)

Алекс застыл. В его голове будто щелкнул тумблер. Сборная латынь, которую он годами штудировал в Университете Сорбонны по пыльным фолиантам, переписывая таблицы глаголов и разбирая средневековые купчие, внезапно превратилась из мертвого языка в единственный мост между жизнью и смертью.

— Ego... Ego Alex, — заговорил он, с трудом подбирая слова и пытаясь заглушить дрожь в голосе. — Non sum daemon. Homo sum... Из будущего... De futuro...

Толпа вокруг напряглась, услышав непонятные, заклинательные звуки. Для крестьян латынь была языком святых отцов или черных колдунов — и то, и другое вызывало священный трепет и панику.

— Молчать! — гаркнул Этьен на бретонском, заметил, как Мартин снова поднял топор. — Он говорит на языке Святой Церкви! Вы хотите пролить кровь того, кто калякает на латыни? Барон де Монфор повесит вас всех на воротах замка, если узнает, что вы забили до смерти посланника!

Имя барона подействовало как холодный душ. Крестьяне переглянулись. Страх перед местным феодалом был осязаемее и страшнее, чем страх перед лесной нечистью.

— Пойдем со мной, — произнес старик по-латыни, повернулся спиной к толпе и жестом посоха приказал Алексу следовать за ним. — Ступай за мной, пока эти псы не вспомнили, что у них в руках железо.

Алекс, увязая ботинками в липкой грязи, пошел за стариком. Крестьяне расступались неохотно, с отвращением и страхом провожая чужака взглядами. Мартин плюнул в навоз прямо под ноги Алексу и что-то прорычал вслед, но за ними не пошел.

Они подошли к самой крупной постройке в деревне. В отличие от остальных лачуг, она была сложена из более крупных камней, а крыша была покрыта не просто соломкой, а ровными пластами дерна, укрепленными жердями.

Старик толкнул тяжелую дубовую дверь, и они вошли внутрь.

В жилище царил полумрак. Единственным источником света был открытый очаг в центре земляного пола, над которым на железной цепи висел закопченный котел. В воздухе стоял густой аромат сушеных трав — шалфея, полыни, зверобоя, — смешанный с запахом старой кожи и топленого сала. По стенам висели пучки сушеных кореньев, а в углу стоял грубый деревянный стол, заваленный какими-то предметами.

Этьен задвинул тяжелую деревянную задвижку на двери. В избушке стало тихо, внешние шумы деревни глухо потонули в толстых каменных стенах.

Старик указал Алексу на массивную скамью у стены, а сам подошел к очагу, взял глиняный кувшин и налил в деревянную кружку воды.

— Пей, — сказал он по-латыни.

Алекс схватил кружку двумя руками. Вода была холодной, отдавала тиной и сырой землей, но он пил ее жадными глотками, чувствуя, как постепенно отступает дикая паника.

— Спасибо... — выдохнул Алекс на латыни, опуская кружку. — Gratias tibi ago. Кто ты?

— Меня зовут Этьен, — ответил старик, опершись на свой посох и не сводя с Алекса пристального взгляда. — Я тот, кто лечит этих скотов, когда они режут себе ноги косами, и тот, кто читает им молитвы, когда они умирают. А теперь скажи мне, чужак... Какой век остался за твоей спиной?

Алекс сглотнул. Прямой вопрос старика поразил его. Он ждал чего угодно: расспросов о демонах, обвинений в колдовстве, но не этого сухого, почти научного вопроса.

— Двадцать первый век, — тихо ответил Алекс. — Две тысячи двадцать третий год... от Рождества Христова.

Этьен молчал долго. Он лишь медленно закрыл глаза и тяжело вздохнул, будто слышал подобное не в первый раз. Затем старик повернулся, подошел к кованому сундуку в углу избы, достал из-за пазухи бронзовый ключ и отомкнул массивный замок.

Из недр сундука он бережно вытащил тяжелую фолиантную книгу в деревянном переплете, обтянутом темной, потрескавшейся кожей. Старик положил книгу на стол, смахнул с нее пыль и раскрыл на первых страницах. Пергамент был желтым, сухим, покрытым темными чернилами.

— Подойди, — заговорил Этьен.

Алекс поднялся и подошел к столу. Как историк, он сразу узнал этот тип письма — готический унциал, характерный для монашеских хроник.

— Читай, — старик ткнул сухим пальцем с черным ногтем в верхнюю строку.

Алекс прищурился в полумраке очага и начал читать вслух, переводя латинский текст:

— «Год 1182 от Р.Х. В день Святого Марка со стороны холма Кемеркэр пришел человек. Одежды его были невиданными, речи безумными. Называл себя лекарем из города Парижа. Умер от лихорадки через три луны...»

Алекс перевел взгляд ниже.

— «Год 1264 от Р.Х. Пришелец с холма. Имел при себе стеклянную пластину, светившуюся в темноте. Не смог назвать своего имени. Сожжен по решению суда общины и приказанию барона как призыватель бесов...»

— «Год 1310 от Р.Х. Странник. Прожил в общине два года, не произнеся ни слова. Ушел обратно на холм в туман и не вернулся...»

Алекс оторвался от пожелтевшего пергамента. Три имени, три судьбы — 1182, 1264, 1310 годы. Все они пришли с холма. Все исчезли или погибли.

— Только трое? — тихо спросил Алекс. — Всего трое за сто тридцать лет?

— Мой дед, отец и я записывали только тех, о ком знал доподлинно и знамения, — ответил Этьен, закрывая тяжелую кожаную книгу. — Может быть, были и другие. Холм Кемерк'эр хранит много тайн.

— Какой сейчас год? — тихо спросил Алекс.

— Сейчас 1343-й от Р.Х. — ответил Этьен?

Алекс молчал. В его голове, как в архиве Сорбонны, всплывали сухие исторические факты. 1347 год. Чёрная смерть. Марсель. Генуя. Корабли с мертвецами. Чума, которая выкосит треть Европы.

«Сейчас 1343-й, — подумал он, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Через четыре года это начнётся. Они не знают. Никто из них не знает».

— Этьен, — Алекс поднял глаза на старика. — В той книге... ты говорил, что твой дед записывал не только пришельцев, но и знамения. Были ли там записи о... болезнях? О море, который приходит с юга?

Старик нахмурился, почесал седую бороду:

— Мой дед писал многое, Жан. Но о болезнях... я не припомню. А что? Ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

Алекс сжал край стола. Он не мог сказать правду — что он из будущего, что чума уже случилась в его мире, что через четыре года этот замок и эта деревня могут исчезнуть с лица земли.

— Просто думаю вслух, — ответил он. — В моей... в моей родине есть старые поверья. Говорят, что беда всегда приходит с юга. Через четыре года. Может быть, это просто легенды.

Его сердце заколотилось с новой силой.

— Они... они тоже пришли оттуда? С холма?

— Холм Кемеркэр — это дыра в ткани мира, — тихо, но веско произнес Этьен по-латыни. — Раз в несколько десятков лет, когда туман становится густым, а луна встает над старыми камнями, холм забирает кого-то или отдаёт. Мой дед учил меня записывать это. Я ждал тебя, чужак.

— Здесь нет места для "Алекса из будущего", — сурово сказал старик. — Если крестьяне или солдаты барона услышат твое истинное имя или твои сказки про двадцать первый век — тебя сожгут на этом выгоне быстрее, чем опадет листва с дубов. Для всех ты будешь Жаном. Моим дальним родственником из Ванна. Понял ли ты меня?

— Понял... — прошептал Алекс.

В этот момент в дверь избы неожиданно и громко постучали. Это был не вежливый стук, а тяжелый, требовательный удар кулаком.

Старик Этьен мгновенно спрятал фолиант в сундук, опустил тяжелую крышку и повернул ключ в замке. Повернувшись к Алексу, он прижал сухой указательный палец к губам.

— Ни слова по-своему. Молчи и делай вид, что ты болен или глух, — быстрой шепотной латынью бросил Этьен, после чего громко гаркнул на бретонском: — Иду! Черт бы побрал того, кто ломает мои двери!

Старик откинул засов. Дверь распахнулась, и в узком проеме появился Мартин.

Его лицо было бледным, несмотря на въевшуюся копоть, а в глазах вместо недавней ярости читался липкий, суеверный страх. За его спиной переминались с ноги на ногу еще двое крестьян.

— Этьен, — тяжело дыша, заговорил Мартин на бретонском. — Там... на дороге. Сборщик налогов барона де Монфора. Робер со своими всадниками.

Этьен нахмурился, его густые седые брови сошлись на переносице.

— Робер? Он не должен был приходить раньше праздника Святого Иоанна. До сбора урожая еще месяц!

— Он въехал в долину с пятью вооруженными кнехтами, — заскороговорил Мартин, нервно озираясь на Алекса, который тихо сидел в тени на скамье. — Говорят, барон собирает людей и серебро для войны с французами. Если мы не отдадим долг за прошлый год и предналог за этот... Этьен, они пустят Кемеркэр по ветру! Они заберут последний посевной овес и скот!

— Иди встречай Робера, — сказал Этьен старосте. — Я сейчас выйду.

Мартин кивнул и выскочил из избы, притворив за собой дверь.

Этьен повернулся к Алексу. Старик быстро подошёл к сундуку в углу, достал из него тяжёлый, грубый шерстяной плащ тёмно-серого цвета и бросил его Алексу.

— Надень это. Поверх своей одежды. Сейчас же.

Алекс поймал плащ и накинул на плечи. Ткань была колючей, пахла дымом и сыростью, но она полностью скрывала его ярко-синюю куртку и странные блестящие застёжки.

— Твоя одежда, — сказал Этьен, указывая посохом на рукав плаща, под которым угадывалась неестественная синева, — привлечёт внимание любого, кто её увидит. Люди здесь не носят таких цветов и таких тканей. Если сборщик налогов увидит её — он решит, что ты колдун или шпион. И сожжёт тебя, даже не спросив имени. Плащ скроет тебя. Ты будешь просто ещё одним беглым крестьянином.

Алекс посмотрел на плащ, потом на старика. Плащ скрывал куртку, но под ним он всё ещё чувствовал её — последнюю связь с миром, который он потерял.

— Спасибо, — сказал он. — Я... я не знал.

— Теперь знаешь, — отрезал Этьен. — Ты будешь молчать и делать, что я говорю. Для всех ты — Жан. Мой племянник из Ванна. Беглый крестьянин, потерявший слух и рассудок от страха. Понял?

Алекс кивнул.

Этьен открыл дверь и вышел на порог. Алекс шагнул за ним, остановившись в тени дверного косяка. Плащ скрывал его одежду, и он уже не казался чужим. Просто крестьянин в сером.

В конце единственной деревенской улицы, разгоняя грязные лужи, двигалась группа всадников. Впереди на коренастом рослом коне ехал человек в суконном плаще поверх кольчужной безрукавки. На боку у него болтался тяжелый прямой меч в потертых кожаных ножнах, а в руке он держал плеть с пеньковым утолщением на конце. За ним следовали пятеро сержантов — угрюмые, обветренные мужчины в стеганых гамбезонах и полусферических железных шлемах, вооруженные копьями и короткими топорами.

Это были люди феодала. Настоящие профессиональные убийцы XIV века, для которых жизнь крестьянина не стоила и медного денье.

Сборщик налогов — Робер — осадил коня прямо перед избой Этьена. Конь выдохнул клуб пара и нервно затопал копытами в грязи.

— Этьен! — крикнул Робер глухим, привыкшим к повелеванию голосом. — Вылезай из своей норы, старый ворон!

Этьен медленно сошел со ступеней, слегка наклонив голову в полупоклоне.

— Приветствую вас, мессир Робер. Чем обязана наша бедная община столь раннему визиту?

— Барон де Монфор требует свое, — Робер развернул свиток пергамента, висевший у него на поясе. — Герцогская усобица требует железа и коней. Кемеркэр задолжал двадцать серебряных марк за прошлый год. Плюс три меры зерна с каждого дыма за текущий летний посев.

По деревне пронесся глухой женский стон. Несколько крестьян упали на колени прямо в грязь.

— Мессир... — Этьен поднял руки. — Прошлый год был неурожайным. Мы доедаем лебеду и опилки. Если забрать посевное зерно сейчас, осенью деревня вымрет от голода. А зимой нечем будет кормить скот!

— Мне плевать, что вы будете есть — солому или собственную грязь, — холодно отрезал Робер, играя рукоятью плети. — Барон дает вам три дня. Если через три дня серебро и зерно не будут лежать в замке — мои люди заберут ваш скот, а молодых баб уволокут на работы в донжон. Мартин, ты староста, тебе и отвечать головой.

Робер окинул ленивым взглядом съежившуюся толпу и неожиданно зацепился взором за Алекса, стоявшего в тени избы.

Взгляд сборщика зафиксировался на незнакомце — высокий, худой, с неестественно прямой осанкой. На нём был грубый шерстяной плащ, какие носят все бедные крестьяне. Ничего примечательного. Никаких странных цветов. Никаких блестящих застёжек.

Алекс почувствовал, как сердце ушло в пятки. Встретившись взглядом с вооруженным всадником, он отчетливо понял: одна ошибка, один неверный жест — и этот человек без колебаний проткнет его копьем.

Этьен быстро сделал шаг вперед, заслоняя Алекса собой.

— Это Жан, мессир. Мой племянник из-под Ванна, — спокойно и уверенно соврал старик. — Его деревню сожгли наемники Блуа. Он чудом выжил, потерял слух и рассудок от страха. Я взял его к себе мыть котлы и собирать травы.

Робер прищурился, всматриваясь в Алекса.

Алекс инстинктивно опустил плечи, сделал взгляд бессмысленным и уставился себе под ноги, в грязь. Историческая память подсказывала: в XIV веке чужак без статуса и подмоги — это либо труп, либо раб.

— Учти, старик, — фыркнул Робер, теряя к «увечному» интерес. — Три дня. Ни днем больше. Если серебра не будет — Кемеркэр сгорит.

Сборщик налогов резко дернул поводья, разворачивая коня. Кнехты двинулись за ним, подняв тучу брызг из грязевых луж. Отряд кавалькадой направился прочь из деревни, оставшись за собой лишь мертвую, давящую тишину.

Крестьяне стояли молча. Женщины тихо плакали, уткнувшись лицами в рваные подолы. Мартин опустился на бревна у своей избы и зажал голову руками. Три дня до полного разорения и голодной смерти.

Этьен повернулся к Алексу. На лице старика не было паники, лишь глубокая, бесконечная усталость человека, видавшего сотни таких трагедий.

— Ну что, «Жан из будущего»? — тихо сказал Этьен по-латыни, глядя чужаку прямо в глаза. — Ты пришел в наш мир. Вот он — твой новый дом. Через три дня нас всех либо убьют, либо пустят по миру. Твои знания из двадцать первого века могут накормить людей? Или они годны только для того, чтобы писать красивые слова на пергаменте?

Алекс стоял посреди средневековой деревни. Запах навоза, сырой земли и человеческого горя стоял в горле комом. Но внутри него — впервые за все эти жуткие часы — вместо липкого страха пробилась холодная, злобная собранность историка и исследователя.

Он посмотрел на свои часы. Циферблат все так же бесстрастно отсчитывал секунды.

— У них нет серебра, — заговорил Алекс по-латыни, и его голос прозвучал удивительно твердо. — Но у них есть земля, торф и время. Я знаю, как сохранить зерно, Этьен. И я знаю, что предложить барону вместо денег.

Старик внимательно посмотрел на него и впервые за весь день слегка накренил голову в знак уважения.

— Тогда идем в избу, Жан. У нас есть три дня, чтобы обмануть смерть.