Сергей Антонов
Пока город спит. 26 часов в хирургическом отделении

Пять часов утра

Рассвет уже наступил, и первые лучи солнца освещают уголок спальни. Я ворочаюсь в постели, но будильник на телефоне продолжает звенеть. Я бросаю взгляд на Гади, крепко спящего рядом со мной, выключаю будильник и встаю с постели. Меня ждёт ещё один длинный день. Я одеваюсь и вижу, как мой зелёный халат отражается в большом зеркале передо мной.

В течение последних двух лет я привыкла ставить будильник на пять утра — время, когда проснуться кажется невозможным, не говоря уже о том, чтобы сохранять полную ясность ума до конца рабочего дня в девять вечера или, что ещё хуже, до утра следующего дня во время 26-часовой смены, как сегодня.

Я не помню ни одного утра, когда бы мои дочери были уже на ногах. Ведь в такое время они всегда спят: с растрепанными волосами, теплыми телами и приятным запахом. Ницан кладёт подушку себе на голову, как всегда делала с детства, а Тамар закрывает дверь своей комнаты и погружается в полную темноту. Я иду в гостиную, включаю компьютер и просматриваю список новых пациентов, поступивших в отделение, готовясь к очередному дню войны. Меня охватывают чувства страха и напряжения, они вызывают у меня беспокойство, особенно в тот день, когда у меня дежурство. Несмотря на опыт и уверенность, которые я приобрела с самого начала стажировки, страх перед неизвестным постоянно преследует меня, и иногда мне кажется, что всё, что я делаю, превышает мои силы.

Неделю назад, когда я самостоятельно вводила грудной катетер молодому человеку, пострадавшему в ДТП, я впервые почувствовала всю тяжесть ответственности и задалась вопросом: что будет, если я случайно проколю ему сердце или совершу какую-то другую ошибку… Боже мой! Никто не будет держать меня за руку, а это то, в чём я иногда нуждаюсь больше всего на свете.

Я паркую машину на стоянке у больницы. Пять часов сорок пять минут утра, и когда солнце поднимается над зданием кардиологического отделения, я чувствую его приветливое тепло. К счастью, ещё лето, и на улице тепло — ведь я бываю в самом плохом настроении, когда мне холодно и я устала.

Когда я была маленькой, мы с моей подругой Инбал, которую я знаю с трех лет, во время поездки на автобусе пытались определить худшее сочетание чувств, которое только можно испытать. Мы пришли к выводу, что голод, головная боль, озноб и желание в туалет — это самое ужасное, что только может быть. Но тогда я ещё не знала, что значит работать в отделении неотложной помощи хирургом, когда сорок пациентов ждут тебя, как голодные волки, или стоять в углу операционной в панике, пока хирург-специалист кричит мне в лицо.

Я спешу на утренний обход по отделению. Медсестры ночной смены заполняют отчёт о работе и готовятся проинформировать медсестёр утренней смены о том, как прошла прошлая ночь, а мы, ординаторы, или «синяя сторона», или «сторона Буты», как мы её называем, готовимся к быстрому утреннему обходу.

Я считаю Буту своим старшим братом. Он начал интернатуру всего на год раньше меня, но иерархия в хирургическом отделении похожа на иерархию в армии, или, как говорит Бута (который служил в элитном подразделении армии, где стал грубым и принёс часть своей грубости в отделение): «Достаточно, чтобы кто-то был на резидентуре на один день дольше тебя, чтобы считаться старшим». Так обстоит дело с Ботой, Эмришем и мной: Бота — самый старший, Эмриш — чуть младше его, а я — самая младшая, на долю которой ложатся все утомительные и тяжёлые дела, которые никому не нужны, и я ни с одним из них не спорю.

Бута мастерски управляет нашим отделением. Некоторые прозвали его «волшебником», потому что он точно знает, когда хирургический пациент перестает быть пациентом с проблемой, относящейся к хирургии, и становится пациентом, чья проблема относится к отделению внутренних болезней. «Дзник! Я понял, что у госпожи Беркович был стул, а это значит, что у неё больше нет кишечной непроходимости. Пора перевести её в отделение внутренних болезней, ведь у неё пневмония».

Эмриш, который начал стажировку на шесть месяцев позже, чем Бута, — действительно очаровательный человек, которого называют «очарователем» благодаря длинным волосам, задумчивому взгляду и отличному чувству юмора.

И вот я оказалась в этой «канализационной яме», и мы втроем каждый день пытались стойко пройти утренний обход, чтобы поскорее закончить его до восьми утра и смочь поспешно спуститься в операционную.

«Дризенк, ты сегодня будешь проводить мастэктомию вместе с доктором Климаном?» — спрашивает меня Эмериш, после того как мы закончили просматривать «железо» — изношенную папку, в которую мы записываем задачи на день, такие как проведение анализов крови, согласование запланированных колоноскопий, ангиографии или компьютерной томографии для большинства пациентов в отделении.

Доктор Клеман — один из самых опытных врачей отделения; превосходный хирург, но в операционной он вызывает сильный страх. Бута громко рассмеялся и напомнил Эмеришу об инциденте, который произошёл две недели назад и который ни в коем случае не должен повториться.

Эмриш до сих пор бледнеет, когда вспоминает, как не проснулся утром вовремя, чтобы провести операцию вместе с Климаном, а это означало только одно: он нарушил закон Климана о пунктуальности; и это преступление можно искупить только смертью.

К счастью для Эмериша, Бута был готов подменить его и подготовить пациентку к операции в операционной, так что Эмериш прибежал в операционную, запыхавшись, с выпученными глазами и следами от подушки на лице — но он успел вовремя. Одного лишь рассказа об этом случае, который неоднократно повторялся за последние две недели на различных форумах ординаторов, включая подробный рассказ Буты, когда мы сидели, курили сигареты и пили кофе, о том, как быстро Эмериш подготовился к операции, было достаточно, чтобы я занервничала перед сегодняшней операцией, и я надеюсь, что она закончится побыстрее.

Как ординаторы, мы с энтузиазмом отправляемся на операции, но бывают моменты, когда я предпочитаю сидеть в палате, чем мучиться в операционной, и этот момент был одним из таких.

Еще с первых дней обучения в медицинском университете я знала, что хочу специализироваться в общей хирургии.

Впервые я увидела труп во время посещения морга в рамках практического курса по анатомии в медицинском факультете университета. Когда мы с Захавит, моей близкой подругой по медицинскому факультету, и сотнями других студентов направились в морг, нас поразил резкий запах формалина. Мы стояли там, в перчатках и белых халатах, вооруженные скальпелями и пинцетами, и с ошеломлением смотрели на десятки трупов, лежащих на железных койках, каждый из которых был завернут в синее полотенце. Я не могу описать этот опыт иначе, как самый ужасающий и изнурительный, который мне когда-либо приходилось переживать. Незадолго до этой ужасающей встречи мы собрались, полные тревоги, в холле университета с учебниками по анатомии в руках и слушали секретаршу кафедры, которая объясняла нам о важности уважения к умершему и о правилах поведения в анатомическом зале. Помню, как в тот день я обернулась к Захавит и увидела, что она смотрит на меня глазами, полными слез от страха и беспокойства.

На занятиях по анатомии трупов мы сначала изучали мышцы спины, а голову трупа вскрыли только позже — видимо, чтобы смягчить первоначальный шок. Преподаватель анатомии выделял по одной группе из шести студентов, которые стояли вокруг него и смотрели на него широко раскрытыми от удивления глазами, и когда он сделал первый разрез, обнажив широкую спинную мышцу, широкую мышцу спины и полутрапециевидную мышцу, в комнате воцарилась гробовая тишина.

С того момента я поняла, что хочу держать в руках скальпель. Мы всегда слышим о студентах, которые теряют сознание на первом занятии по анатомии или бросают медицинский факультет после него, но в нашем курсе никто не потерял сознание и никто не ушел; мы все выдержали и продолжили обучение.

В тот день, когда во время занятия мы сняли кожу с трупа, я поняла две вещи: во-первых, что у меня пропал аппетит и он не вернётся до следующего утра, а во-вторых, что я стану хирургом. Но я ещё не знала, в какой именно области хирургии буду работать: будет ли это кардио- и торакальная хирургия, общая хирургия или нейрохирургия. Хотя я едва сдала курсы анатомии, я всё время думала о хирургии, и после перехода на клинические курсы я ясно поняла, что не готова к изучению внутренних болезней. Сочетание внутренних болезней — сердечной недостаточности, почечной недостаточности, инфекций мочевыводящих путей — и пожилых пациентов, состояние которых ухудшается на глазах, в то время как врач-терапевт пытается стабилизировать их состояние с помощью лекарств, жидкостей и антибиотиков, было для меня невыносимым. Поэтому, по сути, благодаря возможностям, которые открылись передо мной за годы обучения — от наложения швов на раны, удаления имплантированных венозных катетеров у детей и активного участия в операциях по удалению аппендицита, я встретилась с профессором, заведующим кафедрой общей хирургии, в конце шестого курса медицинского факультета, чтобы подать заявку на специализацию в его отделении и под его руководством. На том этапе Бота ещё был стажёром, а Эмериш ещё не появился в отделении, но я уже обеспечила себе будущее в хирургическом отделении, не зная, сколько крови, пота и слёз меня ждёт.

Пять пятьдесят пять минут утра. Мы стоим, как солдаты, в шеренге перед палатой № 1, в длинном коридоре хирургического отделения. С нами три испуганных врача-интернов, держащих в руках списки дежурств и ждущих, когда на них накричит Бута. В палатах, наиболее удаленных от поста медсестер, размещаются, естественно, пациенты со стабильным состоянием. В каждом крыле — синем или красном — около тридцати пациентов, которых нужно осмотреть и принять решение о дальнейшем лечении каждого из них: кого выписать из больницы, кого направить на дополнительные обследования, кого подвергнуть послеоперационной оценке и так далее. Как самая молодая из ординаторов в этом отделении, на меня ложится ответственность за документирование обхода на ноутбуке. Через несколько лет, когда кто-нибудь спросит меня, где я научилась так быстро печатать на клавиатуре, я без колебаний отвечу: в отделении общей хирургии.

«Чёрт», — тихо пробормотал Бута, пока мы стояли у кровати Ахарона. Неделю назад Ахарону сделали полную резекцию желудка из-за крупной опухоли, и он уже собирался выписаться из больницы. Дренаж из брюшной полости выглядел хорошо, и сегодня мы надеялись удалить один из дренажных трубок. Вчера его навестила жена, и мы все подшутили над Ахароном, что ему не стоит есть пирожные, чтобы они не застряли в горле. Эта глупая шутка вызвала улыбку на лице Ахарона; в последнее время он начал занимать особое место в моём сердце. Удивительно, как быстро мы устанавливаем тесную связь с пациентами, когда они лежат там, их тела растянуты на кровати, а души кричат через их тревожные глаза. Точно так же душа Ахарона кричит перед нами сейчас, когда Бута поднял дренажный трубочек, чтобы все могли его увидеть, и сказал печальным голосом:

«Жидкость в дренажной трубке указывает на утечку в поджелудочной железе… Сообщите доктору Фасиру. Немедленно начните вводить Аарону тазосин и как можно быстрее переведите его поближе к посту медсестер».

Шесть часов утра

Пока мы с Эмришем и Ботой смотрели на мутное содержимое дренажной трубки Ахарона, в палату вошла его жена Лия с натянутой улыбкой на лице, неся коробку с конфетами для персонала. Она медленно посмотрела на нас, одного за другим. «Мне очень жаль», — говорит ей Бута, стараясь проявить как можно больше сочувствия, хотя в такое раннее утро это было непросто, особенно учитывая, что нужно было осмотреть ещё двадцать пациентов, а также поговорить с доктором Фасером, специалистом-гастроэнтерологом, «Но жидкость в дренаже выглядит нехорошо, поэтому нам нужно перевести Ахарона в палату поближе к посту медсестер, дать ему антибиотики и понаблюдать, как он отреагирует на лечение. Естественно, ему категорически нельзя есть». Лия отставляет коробку с конфетами в сторону и смотрит на меня вопросительным взглядом. Я выхожу из палаты вместе с ней на минуту, прежде чем Бута успевает отчитать меня за то, что я покинула обход.

«Это очень удручающее чувство, — говорю я про себя, — когда в последний момент возникают осложнения, откладывающие выписку из больницы, особенно после месяцев химио- и лучевой терапии, крупной операции и оптимистичных улыбок, предвещающих скорую выписку». Лия вытирает слёзу из уголка глаза, а у меня пересыхает во рту, пока я пытаюсь объяснить слова Буты. Когда Лия наконец набирается сил и говорит мне, что надеется, да будет воля Аллаха, что всё будет хорошо, подходят медсестры и переносят Ахарона поближе к своему посту.

Я слежу за Ахароном и Лией взглядом и вижу, что она с беспокойством смотрит на своего мужа, глаза её опухшие от сильного плача. Я вспоминаю, что всего две недели назад я была с ними в предоперационной клинике. Предхирургическая консультация — это процедура, в ходе которой заполняется история болезни, проводятся все необходимые обследования и собирается дополнительная информация перед операцией. Эта процедура в некоторой степени напоминает конвейер, который начинается с медсестры, продолжается у врача-стажёра и заканчивается подписанием формы согласия на операцию у ординатора. В случае крупной операции это может также включать разъяснения со стороны профильного хирурга.

В предоперационной клинике Аарон был спокоен и замкнут, поэтому Лия взяла на себя инициативу и рассказала мне о цепочке событий, начавшейся три месяца назад. Она рассказала мне, что Аарон работал усердным и преданным своим делом таксистом. Что у них трое дочерей — гордость и радость Аарона, — две из которых беременны, и как он с нетерпением ждет, когда станет дедушкой. Он постоянно страдал от изжоги, и она полагала, что это связано с его работой — вечерними поездками, внеплановыми рейсами и, иногда, ночными сменами. Лия предупреждала его, что курение в больших количествах ухудшает его состояние. За последние три месяца состояние ухудшилось: изжога стала повторяться чаще, появились боли в верхней части живота и небольшая потеря веса. Сначала семейный врач не придал этому большого значения и ограничился сменой лекарства Ахарону и назначением повторного осмотра через месяц. Во время этого визита, когда врач увидел, что Ахарон за этот месяц похудел ещё больше, у него возникли подозрения, и он рекомендовал провести экстренную гастроскопию. Тогда в желудке Ахарона обнаружили огромную опухоль, имевшую признаки злокачественного характера.

Лия очень подробно помнит этот день, потому что с того момента их жизнь разделилась на «до» и «после». Она помнит, как к ним подошёл врач, когда Аарон пришёл в себя в палате интенсивной терапии, чтобы сообщить им об опухоли в желудке, о взятых биопсиях, о том шоке, который они испытали, о медленной, тяжёлой походке к машине и о последовавших за этим эмоциональных переживаниях: компьютерная томография грудной клетки и брюшной полости, приём у онколога, результаты биопсии, подтвердившие наличие злокачественной опухоли, и решение о проведении химиотерапии перед операцией для уменьшения размера опухоли.

В течение тех трёх месяцев Лия сопровождала Ахарона, держа в руках аккуратно сложенную папку, и сидела рядом с ним на приёмах у врачей. За это время она встретилась с большим количеством врачей, чем за всю свою жизнь. У неё и Ахарона были свои шутки по поводу медицинского персонала: высокомерный онколог, который говорил с ними на непонятном языке, полном загадочных терминов, и секретарша, которая с сочувствием посмотрела на Ахарона, когда он сказал ей, что ему нужны наклейки для дневного стационара в онкологическом отделении, а потом сказала ему: «Да хранит тебя Бог», когда он рассказал ей об опухоли.

Все это время, проведенное вместе, сблизило Ахарона и Лию и укрепило их связь. Лия, которая на протяжении многих лет полагалась на Ахарона во всем — от проблем на работе до вопросов, связанных с их дочерьми, — теперь стала отвечать за дом, девочек и за него самого.

Доктор Фасер также поговорил с Ахароном и Лией в предоперационной клинике и объяснил им, насколько сложна операция и какие осложнения могут возникнуть после неё. Поскольку опухоль находилась рядом с пищеводом, доктору пришлось бы провести полную резекцию желудка, удалить все окружающие лимфатические узлы и отправить их в отделение патологии для исследования. Он пояснил: «Мы соединим пищевод с тонким кишечником, и примерно через неделю, если не будет никаких неожиданностей, Ахарон сможет вернуться домой и продолжить наблюдение в онкологическом отделении».

Он нарисовал схему пищеварительной системы, на которой были выделены пищевод, желудок, двенадцатиперстная кишка и тонкий кишечник, и ещё раз объяснил возможные осложнения операции, вплоть до летального исхода. Во время этого разговора Лия почувствовала, что слова врача — это нечто совершенно нереальное, не имеющее к ней никакого отношения.

Старший ординатор, или, как мы его называем, «чиф», доктор Шпейт, который, как оказалось, сегодня дежурит вместе со мной, был в курсе последних новостей о состоянии Ахарона. «В дренажной трубке есть панкреатическая жидкость», — говорит Бута Шпейту, входя в палату Ахарона с зубочисткой между зубами.

Шбит вот-вот завершит стажировку и станет дипломированным хирургом. Мы все ходим вокруг него с почтением и страхом, что он строго отругает нас за плохое решение или ошибочный шаг, который мы совершим во время операции. Шбит участвовал в операции Ахарона неделю назад и хорошо знает самого Ахарона, его жену и членов их семьи. Он выходит из палаты, чтобы поговорить с доктором Фасером, и просит меня вернуться к обходу.

Врачи-хирурги-резиденты участвуют в операциях по полному удалению желудка только в конце своего срока обучения. Первые годы специализации по общей хирургии, как и в большинстве хирургических специальностей, бывают утомительными, изнурительными и даже крайне мрачными, наполненными сложными и разочаровывающими моментами. Ординатор бледнел в коридорах отделения, проводя большую часть времени за заполнением бесконечных выписок из больницы, пытаясь выстоять среди всего этого огромного рабочего давления. Он с интересом слушал героические рассказы старших по званию врачей об их опыте работы хирургами, такие как: «Я удалил опухоль в одиночку», «Я провёл операцию „кожа к коже“ [11]», «Операция по удалению желчного пузыря была сложной, но я справился с ней самостоятельно».

Слушая эти истории, новый ординатор сидит, сгорбившись, в комнате ординаторов, ожидая того дня, когда настанет и его очередь рассказывать свои героические истории. Но со временем ординаторы берут на себя всё больше и больше этапов хирургической операции. Они начинают с небольших операций — удаления небольшой опухоли на коже; биопсии подкожной области; удаления дренажа. Я, например, тренируюсь дома, сшивая виноград и кожуру банана хирургической нитью типа «Пролин» или «Викрил», завязывая узелки на куклах девочек и пришивая нашивки к скаутской форме нитками из операционной. Эмриш сидит со мной в кабинете и объясняет, как именно доктор Клеман любит сшивать кожу. «Теперь возьми нить и, вместо того чтобы завязывать узел Абердина на конце, оставь его так и закрепи пластырем», — говорит он, с гордостью глядя на меня, пока я сшиваю кусок замороженного куриного мяса. — «Отлично», — поощряет он, — «делай так же с доктором Климаном, и ему это очень понравится»

Я наблюдаю, как Аарон и Лия исчезают из поля моего зрения, пока я продолжаю свой обход. Доктор Шбейт объясняет операцию Аарона врачам-стажёрам, и слова льются из его уст, как растопленное масло, отражая его уверенность в себе и богатый опыт.

«Мы удалили желудок, затем провели анастомоз между тонким кишечником и пищеводом, а также удалили лимфатический узел. Одним из осложнений, которые могут возникнуть при проведении подобной резекции вокруг поджелудочной железы, является поджелудочная утечка, и именно это мы наблюдаем в случае с Ахароном».

Глаза Шбеита загораются, пока врачи-стажеры вслушиваются в каждое его слово. «И что меня беспокоит в этом случае?» — риторически спрашивает он, прежде чем сам ответить на свой вопрос. «Я боюсь, что начнётся кровотечение, потому что панкреатический сок разъедает всё вокруг, включая крупные кровеносные сосуды, расположенные рядом с ним». Стажёры молча кивают, а я с трудом продолжаю записывать, чувствуя благодарность за то, что Аарон и его жена не слышали этого разговора.

Я медленно прохожу от одного пациента к другому, с нетерпением ожидая кофе. За такую длинную смену, как сегодня, я могу выпить десять чашек кофе, не считая того, что пью на рампе.

Площадка у спуска — это парковка, расположенная в задней части больницы, куда транспортники доставляют пациентов для обследований по всей больнице. Я хожу с коллегами на платформу, чтобы отдохнуть, выпить кофе и покурить, но в основном для того, чтобы подзарядить друг друга энергией — как розовые «кубики энергии» из сериала «Трансформеры» — и вдохнуть новую жизнь в очередной изнурительный день на «поле боя».

Наши ежедневные сборы на платформе у спуска позволяют нам не только остаться, чтобы узнать, как дела у наших пациентов, и распределить между собой срочные задачи, но и дают возможность выразить свой гнев, разочарование и печаль — или просто поболтать. Это один из самых приятных ритуалов в моей хирургической практике, но лучший ритуал из всех — это, без сомнения, праздничный завтрак, который ординаторы готовят для всего отделения после проведения своей первой операции, будь то лапароскопическая аппендэктомия, удаление селезенки или удаление желчного пузыря. Обычно это торжество посвящается хирургу-специалисту, который руководил операцией.

Я устроила свой первый праздничный завтрак после первой операции по удалению аппендикса, которую я провела молодой девушке в начале двадцатых лет, которой пришлось ждать до вечера, чтобы пройти операцию, поскольку операционная была занята в дневное время. Все старшие ординаторы уже ушли, а я осталась в больнице, словно тигр, выжидающий добычу, понимая, что это мой шанс впервые провести хирургическую операцию. «Хороший хирург — это голодный хирург», — сказал мне однажды Шбейт, жевая огромный сэндвич. «Ты должна всегда стремиться к операциям, добиваться их и оставаться на работе даже после того, как все уйдут». Поэтому я осталась в больнице до вечера и подготовилась к лапароскопической аппендэктомии вместе с хирургом-резидентом, старшим по званию. Когда пациентке начали вводить анестезию, я взяла её за руку, прежде чем она погрузилась в глубокий сон. Я задалась вопросом, чувствует ли она мою тревогу и мой недостаток опыта. Но когда я начала мыть руки с мылом — я тщательно натирала их щеткой до локтя, каждую руку по три раза — я подняла голову, посмотрела в зеркало, и что-то во мне изменилось: вдруг я увидела себя совсем другим человеком. Я спросила себя: «Кто эта хирург, стоящая передо мной в очках, хирургической маске и хирургической шапочке? Возможно, ей всё-таки стоит довериться». Я сделала первый разрез, ввела камеру и хирургические инструменты, затем захватила воспалённый аппендикс и медленно удалила его, с осторожностью человека, делающего это впервые.

Семь часов утра

Во время обхода, пока мои руки попеременно заняты осмотром пациентов и записями, у меня зазвонил телефон. Это Тамар. «Мама, у меня нет белой блузки, чтобы надеть на школьный праздник сегодня». Ахмед, врач-интерн, сопровождающий нас на обходе, задает мне вопрос, но я была погружена в свои мысли и не ответила ему. Отвечаю Тамар текстовым сообщением: «Возьми блузку из моего шкафа».

«Но, мама, — отвечает она, — я же тебе вчера об этом говорила!» К счастью, она заканчивает сообщение смайликом с улыбкой и красным бьющимся сердечком.

Как мама, я иногда чувствую вину за то, что слишком увлечена работой в ущерб семье. Например, у моих дочерей есть много групп в WhatsApp, на которые я натыкаюсь случайно и просматриваю время от времени в течение дня. Несколько недель назад в группе «Второй класс — Ананас», в которую входит Ницан, было объявлено о семейном празднике, который состоится в следующую пятницу, и о том, что каждая семья должна принести что-нибудь на угощение по своему усмотрению, выбрав из списка, приложенного к сообщению. Из-за нехватки времени и большого количества дел я несколько раз откладывала это дело и в конце концов была вынуждена взять на себя задачу принести большое количество нарезанных фруктов. А сегодня меня охватило чувство вины из-за белой рубашки для праздника Тамара, которую я так и не купила… Я вспомнила, что вчера она сказала мне что-то, проходя мимо кухни, и я кивнула, но мои мысли были заняты работой, как обычно. Я отгоняю от себя чувства вины и разочарования и снова сосредотачиваюсь на туре.

Мои дочери помнят те дни, когда я чаще бывала дома. Это был светлый период в моей жизни. Утром я готовилась к выпускным экзаменам в учебном заведении перед началом стажировки, а днём забирал девочек — Тамару из школы, а Ницани из детского сада — и возвращался домой, где меня встречал аромат свежеприготовленной пасты. Я скучаю по той тишине и спокойствию тех дней.

Когда я смотрю на их старые фотографии, где они сидят на диване в гостиной, играя после обеда, или сидят перед телевизором, едя виноградинки своими маленькими ручками, и их радость от того, что я, их мама, нахожусь с ними дома, очевидна, я чувствую боль и щемящее чувство в сердце. Сейчас я иногда возвращаюсь с работы после нескольких дневных смен, но чувствую такую сильную усталость, что засыпаю с газетой в руках. И часто я трачу то немногое, что осталось от моих сил, просматривая группу в WhatsApp для ординаторов, чтобы следить за тем, что произошло в отделении, ведь хотя я и нахожусь дома, мои мысли чаще всего остаются в больнице. Когда я провожу время с дочерьми, я часто рассказываю им истории о своих пациентах. Ницан собирает благодарственные письма, которые я приношу домой, и вклеивает их в альбом, а Тамар приходит в восторг, когда я получаю подарки от своих пациентов. Иногда я думаю про себя, что времени, которое я сегодня провожу с ними, достаточно, но я в этом совершенно не уверена.

«Дерзник!» — кричит мне в лицо Бута, — «Мы идём в палату № 9, пошли». Я кладу телефон в карман и направляюсь вместе с Ахмедом к ним, таща ноутбук перед собой. Палата № 9, которую я прозвала «Кейп Канаверал», получила это название потому, что в неё поступают пациенты, находящиеся в самом тяжёлом состоянии в нашем отделении; зачастую они умирают или, как мы говорим, готовятся к тому, чтобы мы отправили их в лучший мир, и лишь в редких случаях мы направляем их в отделение интенсивной терапии, если есть хоть малейший шанс спасти их.

Палата № 9 относительно просторная, в ней установлены аппарат искусственной вентиляции лёгких и кардиомонитор. Сейчас в ней лежит Шушана, пациентка в самом тяжёлом состоянии, находящаяся под наркозом и подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Месяц назад она отпраздновала своё восьмидесятилетие. Несколько дней назад она поступила в отделение неотложной помощи с сильными болями в животе. У неё были все возможные факторы риска развития ишемии брыжейки, такие как диабет, гипертония и аритмия. В общей хирургии существует несколько состояний, угрожающих жизни пациента, если их не лечить немедленно, в том числе внутрибрюшное кровотечение, наличие воздуха в брюшной полости и ишемия петель кишечника, которая похожа на инфаркт миокарда, но происходит в брюшной полости и лечится хирургом.

При мезентериальной ишемии мы проводим хирургическую операцию, в ходе которой вскрываем брюшную полость, и зачастую обнаруживаем, что большая часть тонкого кишечника уже отмерла или находится на грани гибели из-за тромба, закупорившего мезентериальную артерию, отвечающую за его кровоснабжение.

У Шушаны ситуация не отличалась, но мы полагали, что есть надежда спасти достаточную часть её тонкого кишечника, поэтому мы не удалили её полностью, а решили провести дополнительную операцию через сорок восемь часов, чтобы убедиться в этом. И действительно, во время второй операции наш оптимизм оправдался. Тем не менее, Шушана была восьмидесятилетней женщиной, находившейся в крайне критическом состоянии, и нам не удалось отключить её от аппарата искусственной вентиляции лёгких. В тот момент мы решили, что лучше перевести её в отделение интенсивной терапии.

Бута начинает кратко описывать её состояние, чтобы я могла занести это в компьютер: «Сегодня у пациентки исполняется неделя после операции по удалению тонкого кишечника и дополнительной операции, в ходе которой ей создали илеостому. Она подключена к аппарату искусственной вентиляции легких, находится под наркозом, под действием анестетиков, признаков спонтанного дыхания нет, артериальное давление стабильное…» Краем глаза я вижу, как Эмериш звонит Голану, дежурному врачу отделения интенсивной терапии. Эмериш выходит из палаты, и я слышу, как он умоляюще просит Голана принять её в отделение интенсивной терапии.

«Голан, у неё стабильное давление, мы удалили около метра тонкого кишечника, шансы на выживание высоки. Приходи и оцени её состояние». Эмриш завершает разговор и возвращается в палату, в его глазах отражается искреннее беспокойство, которое мы все часто испытываем по отношению к нашим пациентам. Но Эмриш особенно обеспокоен, ведь Шушана — его пациентка, которую он осмотрел в отделении неотложной помощи сразу после её поступления и в три часа ночи срочно доставил в операционную для проведения операции совместно со специалистом. Семья Шушаны считает его своим ангелом-хранителем. Её дети и филиппинская сиделка сидят у её постели, не отходя от неё ни на минуту, и внимательно слушают каждое слово Эмриша.

«Как только ты проводишь операцию пациенту, он становится твоей ответственностью на всю жизнь», — сказал мне Шпит однажды во время одного из наших первых разговоров, в начале моего стажирования, и добавил, серьезно глядя мне в глаза, без тени улыбки на лице: «Таковы законы хирургии. Это означает, Дрезник, что если ты прооперируешь какого-то пациента, и у него возникнут послеоперационные осложнения, ты должна прийти сюда, чтобы осмотреть его и попытаться понять, что произошло, а если пациент в плохом состоянии, не оставляй его, делай всё возможное, чтобы спасти его. Этого я от тебя и жду».

Этот разговор состоялся, когда мы сели отдохнуть в пять часов утра, после того как закончили операцию, в которой он помогал мне удалить аппендицит у пациентки, которая, как оказалось, работала медсестрой в нашей больнице. Через несколько дней после операции я узнала, что пациентка всё ещё находится в больнице и испытывает боль. Это было дождливым субботним утром, и я поспешила в больницу, потому что беспокоилась о возможных послеоперационных осложнениях, кишечной непроходимости или других опасных осложнениях. Я взяла с собой дочерей, и мы втроем побежали под зонтиком, обходя лужи на парковке. Когда мы пришли, я увидела, как моя пациентка сидит на стуле, и мне стало легче на душе, когда она сказала мне, что чувствует себя намного лучше. Но я смогла расслабиться и дышать нормально только после того, как она выписалась из больницы.

Это был первый раз, когда я почувствовала, что не могу дышать из-за сильной тревоги за пациента. В врачебном сообществе есть клятва, которую я полностью поняла только в тот момент:

«И берегите жизнь человека с величайшей заботой, с тех пор как он зарождается в утробе матери, и пусть его здоровье будет источником вашего благоговения, а его благополучие — предметом вашей первоочередной заботы, пока длится жизнь». Источник вашего благоговения и предмет вашей первоочередной заботы. Во время вступительных экзаменов и отбора для поступления в университет, а также на протяжении всех лет обучения в медицинском факультете никто не затрагивает тему тревоги и страха, которые сопровождают профессиональный путь врача, но присутствуют с того самого момента, когда мы впервые вводим внутривенную капельницу, и с каждой процедурой, которую мы выполняем самостоятельно впервые, страх и тревога усиливаются. Иногда, когда меня охватывает такой сильный страх, что он буквально парализует меня, я вспоминаю слова моего дяди, профессора Дрезника: «Хороший хирург всегда должен испытывать немного страха и относиться к своей работе с благоговением и почтением. Но страха должно быть совсем немного, потому что он сковывает движения».

Я взглянула на часы — сейчас половина восьмого утра, а у меня ещё много пациентов, которых нужно осмотреть. Скоро Бута должен будет отправиться в операционную. А Эмриш занят работой в амбулатории, так что я останусь в отделении, чтобы закончить оставшуюся работу: осмотреть остальных пациентов, выписать выписки, согласовать сроки проведения различных обследований, не говоря уже об операции по удалению опухоли, которую я буду проводить вместе с доктором Климаном. Но сначала мне нужно взять с собой устройство вызова в экстренных случаях, пейджер, ведь сегодня я дежурю. Шебит, словно читая мои мысли, внезапно подходит с устройством в руках; я кладу его в карман и продолжаю свой бесконечный обход в сопровождении врачей-интернов. Смотрю на экран компьютера: у меня шесть выписок, одна из них — в отделение интенсивной терапии. Они согласились принять её, и я вздыхаю с облегчением.

Там есть кровать, предназначенная для Шушаны.

Едва я закончила обход, как зазвонил вызывной аппарат, словно какая-то небесная сила увидела, как я сую его в карман, и решила усложнить мне жизнь в тот самый момент, когда я вообразила, что у меня появится немного времени, чтобы перевести дух. Я поставила ноутбук на зарядку и распределила сегодняшние задачи между врачами-стажерами, поблагодарив их и сказав, что без них я бы не смогла с этим справиться. Сегодня Ахмед будет со мной на дежурстве и будет отвечать за отделение, поэтому ему нужно оставаться сосредоточенным на том, что происходит вокруг, особенно сейчас, после того как Шушану перевели в отделение интенсивной терапии. Теперь Ахарон, у которого после удаления желудка в дренажной трубке скопилась мутная жидкость, стал пациентом с самым тяжёлым состоянием в отделении. Ахмед знает, что в полдень ему нужно взять у него пробы крови, осмотреть его и время от времени следить за его состоянием, а также сообщить мне и Шибету, если его состояние ухудшится.

Снова зазвонил вызывной аппарат, и я услышала голос Пат-Эль, медсестры из отделения неотложной помощи: «Ужасная ДТП. Пострадала молодая девушка лет двадцати, она попала под машину, переходя пешеходный переход по пути сюда. У неё травмы головы, груди и живота; состояние крайне тяжёлое». Пока я слушала Пат-Эль, я увидела, что Шбейт стоит передо мной и слышит то же самое сообщение. Мы вместе мчимся в реанимационную палату отделения неотложной помощи. Адреналин наполняет меня, и я надеюсь, что смогу спасти ей жизнь, но сомневаюсь. Судя по описанию медсестры, её травмы, похоже, были чрезвычайно серьёзными.

«Похоже, ей понадобится несколько грудных швов, не так ли?» — спрашиваю я Шбеита.

«Похоже, её состояние очень плохое, Дрезник», — ответил он, — «очень плохое».

Восемь часов утра

Добираться до реанимации приходится долго. Сначала лестница, потом длинный коридор, в конце которого находится отделение неотложной помощи, и к тому времени я уже почти задыхаюсь. Доктор Кляйн, хирург-травматолог нашей больницы, однажды сказал мне: «Я бегу в реанимацию не потому, что вынужден, а потому, что не хочу, чтобы кто-то опередил меня».

Итак, мы с Шебитом продолжали бежать, пока наконец не добрались до места.

На кровати в палате лежала молодая женщина без сознания, подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких; моё внимание сразу привлекли большой синяк на левой стороне её живота и следы от автомобильных шин на ногах.

В телесериалах работа в реанимационной палате выглядит чрезвычайно эффективной: медицинский персонал стоит начеку с шприцами и дефибрилляторами в руках. Но на самом деле там царит полный хаос. Вместе со мной в палате находятся ещё восемь членов медицинского персонала: четыре медсестры, Шибет и Джонни — ещё один ординатор-хирург из моего отделения — а также три врача скорой помощи и анестезиолог. Амир — дежурный хирург-травматолог, который координировал работу посреди этого хаоса, — отдал приказ провести реанимационный торакотомический разрез. Нам было ясно, что шансы спасти её крайне малы. Шбейт попросил персонал подготовиться к процедуре, и медсестры сразу же приготовили необходимые инструменты. Всё происходило очень быстро. В считанные секунды Шбейт сделал разрез по середине груди спереди, простирающийся до левой стороны, обнажив небьющееся сердце. Пока бригада вводила дозы крови с высокой частотой, Шбейт массировал сердце руками, чтобы наполнить его кровью. Когда он почувствовал, что сердце наполнилось кровью, он приложил дефибриллятор к обнажённому сердцу и сумел восстановить пульс на несколько секунд, прежде чем он снова остановился. После нескольких попыток реанимации мы остановились.

В такой момент, когда пациент покидает жизнь и переходит в мир мёртвых, в комнате воцаряется тишина.

Амир смотрит на меня и на Джонни. «Идите сюда, — говорит он, — я хочу научить вас, как проводить катетеризацию аорты».

Во время процедуры пережатия аорты на аорту накладывается зажим с целью остановить кровоток по ней, чтобы повысить сердечный выброс. Это сложная в исполнении техника, требующая глубокого введения рук под сердечную мышцу, за левое легкое, после чего необходимо прощупать пищевод и добраться до аорты, расположенной глубоко под пищеводом, где и устанавливается зажим. Хирург должен хорошо знать анатомию грудной клетки и этапы выполнения этой техники, поскольку в редких случаях она позволяет спасти жизнь пациента.

Я надеваю стерильные перчатки и глубоко ввожу руки, пытаясь нащупать место, где находится зонд, ища пищевод, и, наконец, в глубине добираюсь до того, что, по-видимому, является аортой. Я смотрю на мертвую девушку передо мной, которая еще час назад была жива и здорова, пока её не сбил грузовик, и испытываю к ней огромную благодарность за то, что благодаря её трагической гибели у меня появилась возможность научиться делать торакотомию, надеясь, что эта благодарность смягчит тяжесть чувства нарушения неприкосновенности тела, когда мои окровавленные перчатки обхватывают сердце, переставшее биться. Сейчас я не проливаю слёз; для этого придёт время позже.

Сначала, когда я сталкивалась с этими ужасающими случаями смерти, я убегала в другую комнату, на лестницу или в темное место, глубоко вздыхала, снимала очки и уставилась в одну точку в пустоте, размышляя об угасании жизни. Но напряженность работы в хирургии не позволяет мне даже временно уйти от этой реальности.

Я смотрю на то, что происходит вокруг меня — слышу громкий шум, вижу ужасающую картину крови, разбросанную разорванную одежду, висящие пустые капельницы, а медицинский персонал накрывает тело. В этом хаосе меня окутывает густой и сбивающий с толку туман, не дающий мне осознать, что только что произошло. И только когда туман рассеется, возможно, через несколько дней, я смогу прочитать об этом в заголовках: «Молодая женщина погибла, попав под грузовик на пешеходном переходе».

Два месяца назад к нам поступил молодой человек, пострадавший в ужасном ДТП, когда он ехал на мотоцикле, и нам было ясно, что он скончался в тот самый момент, когда мы ввели ему в грудь дренажные трубки, через которые хлынули большие объёмы крови. По дороге домой я тогда увидела в новостях фотографию его улыбающегося лица и не могла понять, как жизнь может так внезапно и быстро уйти. И в тот момент, как и тогда, когда умер тот молодой человек, у меня потекли слёзы, чтобы собрать осколки моей разбитой души и склеить их заново, чтобы я смогла снова справиться с ситуацией.

Медсестры собирают вещи умершей девушки — её одежду и сумку — и складывают их в пластиковый пакет. Это ужасный ритуал, в котором я не могу участвовать; я отворачиваю взгляд, пока медсестра Дженни снимает с руки девушки браслет розово-лилового цвета, снимает кольцо с её пальца и кладёт их в пакет. Я выхожу из палаты и продолжаю свою работу; у меня ещё впереди долгая смена.

Часы показали 8:45 утра. Я мчусь в операционную, пытаясь забыть ужасы реанимации и то, что я там видела, отгоняя от себя образ членов её семьи, едущих в больницу, не зная того, что знаю я. Я ценю этот короткий промежуток времени, когда родственники едут в больницу, а их сердца ещё полны надежды, этот промежуток, когда они ещё не знают, какова судьба их дочери.

Я не уверена, что найду в себе силы поговорить с ними сейчас. Моё сердце разбито, и его осколки разбросаны по полу в реанимации. Такое чувство не всегда овладевает мной, но я надеюсь, что они ещё не прибыли в больницу, чтобы я смогла избежать болезненной встречи, которая изменит их жизнь. Но Обычно, когда хирург выходит из реанимации, его ждёт семья — иногда только родители или дети, а иногда и весь клан; их разбитые крики заполняют коридор и даже весь вход в отделение неотложной помощи.

Эти события напоминают мне о другом случае. Около месяца назад, в разгар рабочей суеты и стресса в амбулатории, утреннего обхода врачей и работы с пациентами в критическом состоянии в палате, зазвонил вызывной аппарат, сообщая, что в больницу везут пятнадцатилетнего мальчика, который пытался покончить с собой, его состояние критическое, он подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Я побежала в отделение неотложной помощи, и через несколько минут прибыла машина скорой помощи с мальчиком, который, по словам медиков, страдал лёгкой депрессией, и ему начали давать лекарства. В тот день его мать и младший брат вернулись домой и обнаружили, что он повесился, использовав верёвку и подушку. Когда медики сняли его с веревки, пульса не было, но когда они начали реанимацию, им удалось восстановить пульс, после чего его подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Когда его доставили в отделение неотложной помощи, я подошла к нему, чтобы оценить его состояние. Я увидела высокого юношу, подключённого к аппарату искусственной вентиляции лёгких; зрачки его глаз не расширялись при направлении на них света, а дыхание было поверхностным, что указывало на повреждение ствола мозга. Мы убедились в отсутствии других травм на теле и провели компьютерную томографию головы и шеи. Затем мне сообщили, что его родители ждут снаружи. Медсестра отделения неотложной помощи отчаянно посмотрела на меня и сказала: «Эйл, тебе нужно поговорить с ними, потому что они ждут, они хотят знать, что происходит».

То, что произошло, и его последствия были совершенно очевидны и для меня, и для медсестры. Ожидается, что этому мальчику придётся всю оставшуюся жизнь проходить лечение в центре реабилитации после черепно-мозговых травм, что он больше не сможет общаться со своей семьёй и, возможно, останется в коме до конца жизни. Но есть огромная разница между тем, что я, как мне кажется, знаю, и тем, что я скажу родителям мальчика. В конце концов, я не могу бросить им эту огромную бомбу, не подготовив их к этому.

Я выхожу на встречу с родителями и вижу обеспокоенную мать и изможденного отца, которые боятся смотреть мне в глаза. Очевидно, что они находятся в состоянии шока. Мать с удивительным спокойствием объясняет мне, что несколько часов назад она нашла своего старшего сына повешенным на веревке. Я уверена, что она находится в состоянии отрицания и ещё не до конца осознала события последних часов. Я объясняю им, что состояние их сына сейчас стабильное, что мы пока не знаем, насколько серьёзны повреждения головы, и что больше мы узнаем только в ближайшие часы и дни. А пока он останется в больнице в отделении интенсивной терапии для детей, чтобы пройти дальнейшее лечение. Я говорю это и жду возможности ускользнуть от них; в моем воображении возникает неясный образ будущего, в котором эта мать навещает своего травмированного сына в центре лечения пациентов с черепно-мозговыми травмами.

Я отгоняю эти мысли и направляюсь в операционную, мою руки, надеваю операционную одежду, смотрю на часы и встречаюсь с Шани — моей пациенткой, которой предстоит операция по удалению опухоли молочной железы. Она с тревогой ждет вместе с мужем в приемной операционной. Когда я представляюсь ей, она улыбается мне, обнажая самые глубокие ямочки, которые я видела в жизни. Я раньше с ней не встречалась, но была в курсе её состояния, ознакомившись с её медицинской картой. Она работает архитектором, ей пятьдесят лет, и в целом она в хорошем здоровье. У неё две дочери: одна из них проводит медовый месяц в Барселоне, а другая ждёт за дверью операционной. Около месяца назад, принимая душ, она почувствовала узел в груди и сразу поняла, что ей нужно обратиться к врачу. В течение одного дня она записалась на приём к хирургу-маммологу и прошла рентгенографию груди и УЗИ. Обследования выявили относительно небольшую опухоль размером два сантиметра в левой груди. Последующая биопсия подтвердила, что это карцинома — злокачественная опухоль.

Я быстро прочитала всю эту информацию в половине шестого утра, когда пролистала журнал операций отделения и узнала, что буду участвовать в её операции. Журнал операций находится на посту медсестёр. Каждое утро в папке вывешивается список операций, которые будут проводиться в этот день, и заведующий отделением рядом с каждой операцией указывает имя ординатора, который будет в ней участвовать. Сегодня Бота в восторге: ему предстоит участвовать в операции по удалению правой части толстой кишки, и он надеется, что ему разрешат провести операцию самостоятельно. А мы, ординаторы, надеялись, что Бута принесет вкусный праздничный завтрак, такой же, как в прошлый раз. Эмериш подшутил над ним по этому поводу и попросил принести ту же вкусную еду, которую приготовила жена Буты после его предыдущей операции. «Заткнись, новичок», — язвительно ответил ему Бута.

В первый год стажировки моё имя редко фигурировало в журнале операций, но со временем я стала участвовать в них всё активнее и записывала подробности этих операций на свой ноутбук.

В конце стажировки, чтобы получить звание специалиста по общей хирургии, я должна была представить хирургический отчет — список всех пациентов, которым я проводила операции. В отличие от внутренней медицины, хирургия — это ремесло, которое совершенствуется с опытом, и в конечном итоге именно опыт приносит плоды. Люди считают, что все хирурги рождаются с ловкими руками, но на самом деле большинство из нас находится где-то в середине гауссовой кривой, и то, насколько качественно мы будем выполнять операции в будущем, в основном зависит от объема опыта, который мы приобретаем, участвуя в одной операции за другой. Это похоже на опыт игры на фортепиано или занятий спортивной гимнастикой.

Я ещё раз взглянул на часы и отправил доктору Климану SMS, чтобы сообщить, что я пойду в операционную вместе с Шани — это означало: «Готовься приходить».

Шани с беспокойством посмотрела на меня и спросила: «Доктор Клеман будет присутствовать на операции?», и я успокоил её: «Он уже едет сюда, не волнуйся».

Я взяла её за руку, она поцеловала мужа на прощание, и мы вошли в операционную вместе с анестезиологом и медсёстрами.

Я могу только надеяться, что однажды кто-нибудь спросит: «А доктор Дрезник будет в операционной?», но я знаю, что этот день ещё далёк, очень далёк.

Девять часов утра

«Итак, доктор Дрезник, что вам известно о пациентке?» — спрашивает меня доктор Клеман, его глаза пронзают стекла очков. Что я могу ему сказать? Что я знаю её всего пять минут, потому что прочитала её медицинскую карту ранним утром? Что всё, что я знаю, — это то, что она архитектор, работает в бюро, расположенном в центре страны, и что у неё две дочери? Что её муж смотрел на неё с любовью и заботой, пока я держала её за руку? Я повторяю сухую медицинскую информацию, одновременно корректируя положение Шани на операционном столе: её левая рука поднята под углом девяносто градусов. Затем я ввожу метиленовый синий в область соска, чтобы определить сторожевой подмышечный лимфатический узел. Пока анестезиолог следит за экраном монитора, медсестра начинает мыть руки, готовясь к операции.

«У неё локализованный протоковый рак молочной железы, в виде ощутимого узелка в левой груди размером около двух сантиметров. Семейного анамнеза рака молочной железы нет», — сообщил доктор Клеман. Он покачал головой и приступил к изучению медицинской карты.

«Вы знаете, что у неё ещё и диабет, и она принимает инсулин?» — спросил он меня, продолжая изучать карту, и на мгновение показалось, будто он хочет заманить меня в ловушку. В прошлом мы иногда попадали в такую ловушку из-за того, что не знали всей информации о пациенте перед операцией.

Никого не интересует, что я только что пережила неожиданную трагедию в отделении неотложной помощи, или что я думаю о сегодняшней смене, о том, как я устала после утреннего обхода, который казался бесконечным, или о том, что я не знаю, пошла ли моя дочь сегодня в школу в белой блузке. Со временем я поняла, что хирург не может проводить операцию пациенту, не зная всех медицинских подробностей о нём.

«Да», — отвечаю я: «Эндокринолог дал указания по поводу инсулина; я занесла их в карту».

Затем я сообщила медсестрам, что приступлю к подготовке к операции. Мне показалось — возможно, из-за моего буйного воображения — что доктор Клеман улыбается за маской. Спустя немного он присоединился ко мне, чтобы вымыть руки в преддверии операции.

Я хотела сказать ему, что не знаю пациентку хорошо, не знаю Шани; не так, как врач должен знать свою пациентку перед тем, как сделать ей разрез. Я верю, что истинное знание пациента должно исходить из чего-то более глубокого, из того, что начинается в тот момент, когда я сопровождаю свою пациентку в самые тяжелые минуты её жизни, когда её сердце погружается в бездну при звуке слов «опухоль», «биопсия» и «злокачественный». Только когда мой взгляд, как врача, встречается с душой, отражающей всю глубину боли и печали, я могу сказать, что действительно знаю свою пациентку. Казалось, доктор Клеман прочитал мои мысли: пока я мыла сначала правую, потом левую руку и так поочередно, он стоял рядом со мной, глядя на меня и распыляя Септол на ладони.

«Знаете, Шэни приходила ко мне три недели назад… после того как во время душа нащупала узел в груди. Мы провели экспресс-биопсию в институте, и она колебалась, сообщать ли об этом своей дочери, которая собиралась в медовый месяц, или нет». Клеман немного помолчал, а затем продолжил: «Я сказал ей, что поддерживаю идею рассказать семье, но это личный вопрос, и решение остается за ней».

Мы закончили мыть руки, и я подумала о семье, которая ждет снаружи, и о деликатности доктора Клемана, и вдруг я увидела доктора Клемана в другом, более тонком свете.

Однажды, когда я была еще молодой ординаторкой и участвовала в одном из обходов, Бута отчитал меня. Руководитель отделения проводил обход раз в месяц, по пятницам, в котором участвовали все врачи — от специалистов и ординаторов до интернов, — и в ходе которого мы осматривали всех пациентов отделения. Мы все надевали белые халаты и молча шли за ним по каждой палате, жадно впитывая его слова, как жаждущий впитывает воду.

«Недопустимо не знать мельчайших подробностей о своём пациенте, Дрезник», — отчитал он меня, — «и если заведующий спросит тебя об уровне альбумина у пациента, которому сейчас предстоит серьезная операция, то лучше не запнуться, как ты только что сделала. Ты должна быть более внимательной и профессиональной!»

В то время я не осознавала всех тонкостей того, что мне нужно знать, а чего — нет; на чем следует сосредоточиться; как изложить состояние пациента; и как из огромного количества медицинской информации, касающейся пациента, отобрать то, что действительно важно для определения и составления плана лечения. Это был не последний раз, когда Бута меня отчитывал: после этого я получила и другие, ещё более унизительные выговоры. Один из них произошёл, когда я участвовала в крупной операции по удалению опухоли вместе с доктором Фасером, которого я очень уважаю.

«Знаешь ли ты, откуда отходит желудочно-двенадцатиперстная артерия?» — спросил меня доктор Фасер. Я почувствовала, как сердце сжалось у меня в животе, и меня внезапно нахлынули ужасные воспоминания об экзамене по анатомии. Я отлично знала анатомию желудка и двенадцатиперстной кишки, но именно в этот момент не смогла вспомнить подробности. «Эй, девочка, ты не сможешь участвовать ни в одной операции, которую я провожу, если не знаешь ответов на такие вопросы», — строго отчитал меня доктор Фасер, и я почувствовала, как сжимаюсь и уменьшаюсь в размерах в операционной, и захотела исчезнуть совсем.

Постепенно я поняла, что каждый специалист задаёт определённый тип вопросов. Например, заведующий любил выяснять общее состояние пациента — может ли он подниматься по лестнице? Есть ли родственники, которые смогут позаботиться о пациенте после операции? Мы, младшие ординаторы, справлялись с этими неизбежными вопросами как могли: мы читали медицинские карты, переполненные информацией, запоминали показатели гемоглобина, электролитов и альбумина, а также детали анатомии и хирургических операций пациентов, стараясь не утонуть в рабочей нагрузке.

Однажды Шпит сказал мне: «Просто держи голову над водой, и в конце концов ты научишься плавать».

Операционную на английском языке называют «театром». Этот исторический термин происходит из средневековья, когда хирургические операции проводились в небольшом амфитеатре, где толпа студентов наблюдала за ходом операций. Хирурги не надевали перчаток, а лишь фартук — испачканный и грязный, защищавший их от крови и выделений пациента.

В любом случае, мне потребовалось некоторое время, чтобы понять значение операционной во всех её аспектах, которая для постороннего наблюдателя выглядит как тщательно отрежиссированное представление, за которым следят с восхищением и удивлением. Студенты-медики впервые попадают в операционную только на четвёртом курсе, и этот опыт совершенно отличается от уроков анатомии на первом курсе. Некоторые студенты довольно рано понимают, что эта сфера им не подходит: из-за необходимости долго стоять, из-за изнурительных и утомительных операций, которые могут длиться часами, из-за кричащих медсестёр, нервного анестезиолога и раздражённого хирурга. В воздухе витает запах диатермии, которая сжигает живые ткани; дым поднимается с тела живого, находящегося под наркозом пациента; идет не прекращающееся кровотечение.

Однажды я участвовала в операции по ампутации ноги у пациента с диабетом, находившегося в критическом состоянии. Это был мой первый операционный опыт в качестве студентки на курсе общей хирургии, после того как я провела четыре долгих месяца на курсе внутренней медицины. Я с нетерпением ждала, когда смогу войти в операционную, того особенного момента, когда пациента вводят в операционную, ему вводят анестезию и делают разрез на теле.

В отличие от других курсов, которые мы изучаем в ходе обучения, курс общей хирургии включает в себя знакомство с операционной и даже участие и помощь в хирургических операциях. Подготовка студентов к работе в операционной состоит из нескольких этапов. Первый из них — освоение техники предоперационного мытья рук: сколько минут нужно мыть руки, как правильно надевать стерильный халат и как вести себя в операционной. Следующим этапом является участие в операции, и самым захватывающим моментом становится тот момент, когда студент фактически участвует в хирургическом вмешательстве — например, накладывает швы на разрез или использует диатермию для коагуляции — действия, которые вводят его в замкнутый круг и позволяют ему получить небольшую долю участия в мире хирургов.

В первый день моего курса по общей хирургии я осталась после обеда, когда рабочий день уже закончился, и присоединился к хирургам-ортопедам для проведения экстренной операции. Мы все надели специальные защитные маски для носа и глаз, и мне разрешили держать электрическую пилу, используемую для распиливания костей. Но в этот момент я почувствовала, как густой туман окутывает меня со всех сторон, и мне стало трудно дышать. Я почувствовала сильную слабость, как будто уже не могла стоять на ногах. К счастью, я поняла, что вот-вот потеряю сознание, и вышла из операционной за мгновение до этого. Этот инцидент заставил меня задуматься, подхожу ли я для работы хирургом, но, к счастью, это был единичный случай, который больше никогда не повторялся.

Хватаю скальпель над опухолью Шэни в левой груди.

«Мы проводим операцию Шани Коэн, лампэктомию, слева. Ей ввели профилактические антибиотики. Насколько нам известно, у неё нет никаких аллергий», — объявляет доктор Климан медицинскому персоналу в соответствии с процедурой, называемой «пауза для подтверждения перед разрезом».

«Сделайте разрез здесь», — указывает доктор Клеман, и я провожу скальпелем по коже, а затем вскрываю ткани под ней с помощью диатермии. «Дайте мне щипцы Бабкока», — продолжает доктор Клеман, и медсестра передаёт ему щипцы Бабкока, которые он использует, чтобы извлечь то, что похоже на опухоль, находящуюся внутри груди.

«Теперь возьми достаточные края вокруг опухоли, чтобы они не были поражены опухолью, а были здоровыми», — дает указание Клеман, и я осторожно продолжаю работу с помощью диатермии, удаляю часть жировых слоев вокруг опухоли, стараясь не повредить окружающую кожу и не удалить излишнее количество тканей вокруг нее, но в то же время удаляя достаточно, чтобы полностью извлечь опухоль. Затем я отмечаю опухоль шелковой нитью — сверху и слева — чтобы у патолога был ориентир по направлениям опухоли, и передаю её медсестре, которая помещает её в бутылку с формалином. Я помогаю доктору Клеману удалить сторожевой лимфатический узел из подмышечной впадины, и мы вместе зашиваем кожу: доктор Клеман накладывает швы искусно, благодаря многолетнему опыту, а я шью медленнее, стараясь добиться идеального результата. Мы заканчиваем операцию и снимаем халаты, а анестезиолог начинает выводить Шани из наркоза.

«Вы провели операцию очень хорошо, доктор Дрезник, составьте отчёт об операции», — лаконично говорит доктор Климан, — «и вызовите ординатора, который будет проводить следующую операцию. Я подожду вас, чтобы мы вместе поговорили с её семьёй».

«Сопровождающие госпожу Шани Коэн», — объявляет волонтёр в зале ожидания. Я вижу, как муж Шани и её дочь быстро встают со стульев, выглядя напряжёнными и обеспокоенными.

«Операция прошла хорошо», — успокоил их доктор Клеман. «Мы полностью удалили опухоль, а также удалили лимфатический узел из подмышечной впадины, который выглядит здоровым. Шани пришла в сознание и дышит самостоятельно. Завтра, если не возникнет никаких проблем, она сможет вернуться домой».

Я улыбаюсь им, зная, что из всей этой информации они поняли только две фразы: «Мы полностью удалили опухоль» и «она дышит самостоятельно». Муж пожимает руку доктору Клеману, затем пожимает руку мне и впервые позволяет себе улыбнуться, а его глаза наполняются слезами, после чего он обнимает дочь, которая тоже благодарит нас.

«Хочешь пойти покурить?» — спрашивает меня Джонни, когда я выхожу из операционной, закончив писать отчет и инструкции и сменив операционную одежду на обычную рабочую. Сейчас около десяти утра, но мне кажется, будто с тех пор, как я проснулась сегодня утром, прошел целый день. Я иду с Джонни к выходу на улицу; у меня есть ещё несколько минут, которые я посвящаю себе, прежде чем вернуться к хаосу в палате, за которым последует хаос в отделении неотложной помощи, начинающийся в четыре часа дня.

Джонни сейчас работает в отделении интенсивной терапии, что для него — долгожданная передышка, далекая от тяжелой работы в хирургическом отделении. Его день начинается в восемь утра… Непревзойденная роскошь. И несмотря на то, что подразумевает само название, отделение интенсивной терапии относительно спокойно по сравнению с тяжелой нагрузкой в хирургическом отделении, настолько, что мы между собой называем его отделением «облегченной» терапии.

«Шушану перевели к вам?» — спрашиваю я Джонни, пока мы быстро выпиваем кофе и машем рукой работникам транспорта, сидящим рядом с нами.

«Да», — отвечает он, — «она сильная женщина, думаю, она переживет это испытание. Сегодняшнее утро было тяжелым», — продолжает он, имея в виду трагическую смерть неизвестной молодой девушки, память о которой снова пронзает меня, как нож. Я молча киваю, не в силах произнести ни слова. Может, позже. А может, никогда.

Звонит мой телефон, это Эмериш. «Дерзник, иди в поликлинику, там сумасшедшая загруженность. Потом пойдём контролировать работу отделения».

Я встаю со своего места — мой трёхминутный перерыв пролетел в мгновение ока.

«Увидимся на вечернем обходе, а потом в отделении неотложной помощи», — говорю я Джонни, который сегодня будет со мной и Шебитом на дежурстве.

«Будь сильной», — говорит он мне своей знакомой косой улыбкой, той самой, которую я так люблю, — «и помни… В конце концов, утро всегда наступает».

Десять часов утра

Я сижу в кабинете общей хирургии, включаю компьютер и счищаю пыль с клавиатуры. У меня нет времени на размышления, потому что снаружи терпеливо ждут не менее десяти человек, а Эмриш усердно работает в соседней комнате. Дома я записываю на компьютере все свои мысли о том, что пережила за время своей врачебной практики, особенно в период стажировки. Я записываю их без остановки, едва поднимая голову, чтобы перевести дух, потому что таким образом я выкладываю свои глубинные переживания перед собой, а затем вновь собираюсь с силами, чтобы встретить то, что меня ждет. У каждого из нас есть свой способ справляться с усталостью, тревожными мыслями, трудными моментами, когда приходится сталкиваться со смертью, или с разговором, в котором сообщают жестокую новость, когда всё окутано густым туманом и на горизонте не видно ни единого лучика света. Вот почему я пишу.

Я задаюсь вопросом, что я напишу после этой смены и сколько слов я набросаю со скоростью, соперничающей лишь с моей усталостью. Но сейчас я должна сосредоточиться на осмотре пациентов. Я использую внутреннюю радиосистему, чтобы вызвать пациентку под номером сорок семь, которая уже выглянула из-за двери и с нетерпением ждет, когда её впустят.

Пациентка входит в кабинет, садится на стул и начинает двухминутную беседу, в ходе которой я узнаю мельчайшие подробности её личной жизни — и это одна из самых особенных сторон врачебной профессии. Её зовут Шелли, ей чуть за шестьдесят, она немного полновата. В последнее время она испытывает боль в правой верхней части живота, но лихорадки у неё нет. Стул у неё нормальный, рвоты нет, в целом она чувствует себя хорошо. Ультразвуковое исследование выявило камни в желчном пузыре, которые, скорее всего, и являются причиной боли. Она пришла в клинику, потому что семейный врач направил её на консультацию к хирургу в больнице. После короткой беседы, начатой из вежливости, в ходе которой она рассказала мне о количестве своих детей и о том, что сейчас она — бабушка на пенсии, помогающая сыну воспитывать внуков, — она внезапно сказала мне тоном, вызывающим недоверие: «Вы вообще выглядите слишком молодо, чтобы быть врачом», — мы перешли к кушетке для осмотра.

Так же, как кардиологи используют стетоскоп, чтобы прослушивать сердцебиение и определять, на что указывают сердечные шумы, так и я, я, как хирург, использую свои руки, чтобы прощупывать живот, ощупывая каждый орган, чтобы определить, как выглядит воспаление желчного пузыря или аппендицит, и даже почувствовать скопившийся в брюшной полости воздух при кишечной непроходимости. Я обсудила с Шелли необходимость операции по удалению желчного пузыря, объяснила ей, как мы её проводим, каких результатов она может ожидать, а также что ей нужно делать сейчас.

«Знаешь», — говорит она мне, и вдруг её глаза наполняются слёзами, — «я всю жизнь усердно работала. У меня была мастерская, я работала на себя, и поэтому не проводила достаточно времени с мужем. А когда год назад я ушла на пенсию, он умер, и я так и не смогла провести с ним столько времени, сколько хотела. А теперь мне предстоит эта операция. Прости, что затронула эту тему здесь, но я вдруг вспомнила, как сильно я по нему скучаю».

Я почувствовала удушающее сжатие в груди. Пока она вытирала слёзы платком, я встала из-за стола, подошла к ней, взяла её за руку и попыталась посмотреть ей в глаза. Пять минут назад мы были совершенно незнакомыми людьми, а сейчас она раскрыла передо мной глубины своей души, так же как я раскрываю свои на клавиатуре дома. Через несколько мгновений она покинет комнату, и когда мы встретимся в следующий раз, во время той же самой процедуры, она напомнит мне об этом разговоре, потому что она его не забудет. И я тоже его не забуду.

Я заканчиваю писать, распечатываю резюме для проверки и отдаю его Шелли перед тем, как она уйдет. Я размышляю над словами Шелли и задаюсь вопросом, смогу ли я проводить время с семьёй так, как мне хочется. После тысяч дежурств и сверхурочной работы по выходным и праздникам, не буду ли я сожалеть о том, что не уделяла больше времени своим близким?

Уже давно я хочу сопровождать учеников класса Тамар в школьной поездке. Но школа обычно не сообщает нам о поездках заранее, чтобы я успела взять отпуск в своём плотном рабочем графике. Последние два года я заполняла ежегодную «анкету сопровождающего родителя», представляя, как Тамар веселится и смеется с друзьями в автобусе и гордится тем, что мама поехала с ней, точно так же, как я гордилась, когда мои родители сопровождали меня в школьных поездках. К счастью, в прошлом году у меня появилась возможность взять отпуск и присоединиться к ученикам класса Тамар в поездке. Но пошел дождь, и, к сожалению, поездка была отменена.

«Приезжай в следующий раз, мама!» — призвала меня Тамар, и я искала на её лице хоть какой-то след разочарования, но всё, что я увидела, — это моё собственное разочарование, отражавшееся на меня через её глаза. Могла ли я предвидеть и предотвратить такие моменты, когда поступала в медицинский институт? В то время жизнь казалась такой гладкой, без препятствий и суббот, наполненных ранами, кровью и операционными. В такие моменты я снова задаю себе тот самый первый вопрос, который сопровождал меня с самого начала: почему медицина?

«Почему ты хочешь стать врачом?» — спросила меня психолог на собеседовании в рамках тестирования личности перед поступлением в медицинский факультет в июле десять лет назад. Сегодня это кажется очень далёким. Собеседование с психологом состоялось после нескольких симуляционных сессий, ролевых игр и других собеседований, которые мы проходили в течение целого дня в специально созданном центре с целью отбора кандидатов, наиболее подходящих для изучения медицины.

Я снова и снова репетировала свой ответ на этот вопрос дома, даже в разговорах с Гади: «Я хочу стать врачом, потому что хочу помогать людям, лечить их и спасать». Мне этот ответ казался банальным и избитым. Психолог пристально посмотрела на меня, возможно, в поисках искренности, и мы обе знали, насколько она устала от ответов сотен кандидатов, повторявших одну и ту же фразу. Слова застряли у меня в горле, и все мои тренировки пошли насмарку, а в комнате воцарилась гробовая тишина. Поэтому я рассказала психологу историю о маленькой девочке по имени Мур, с которой я познакомилась несколько лет назад во время волонтерской работы в одной из детских организаций. Я присоединилась к этой организации в рамках проекта, в ходе которого мы давали частные уроки ученице, испытывающей трудности в школе. Координатор проекта рассказала мне, что семья девочки живет на скромный доход, ее мать страдает тяжелым заболеванием, а отец едва способен обеспечить семью пропитанием.

Я была полна тревог, когда направлялась на машине в отдалённый район города, где стояли старые дома с облупившейся краской на стенах. У входа меня ждала милая и весёлая девочка, чья улыбка озаряла её унылый дом. Мы сели за обеденный стол, и она предложила мне ягодный сок, после чего мы приступили к выполнению её домашних заданий. Её мать сидела в инвалидном кресле, выглядя старой и рассеянной, а отец, с которым я встретилась всего на мгновение, поблагодарил меня и вышел из дома. Он выглядел бледным, истощённым и уставшим, точно так же, как и здание, в котором они жили. Когда я уходила, я плакала, не сдерживая слёз. Я рассказала психологу о том чувстве очищения, которое охватило меня после этого доброго дела, и тогда из моих глаз скатилась маленькая слёза. И это был мой ответ на её вопрос — почему я хочу стать врачом.

Я вызываю пациентку № 51 в кабинет. Мы с Эмришем хорошо справляемся с управлением клиникой. У меня урчит в животе, и я вспоминаю, что с утра ничего не ела. Кажется, самое время сбежать в кафетерий, до которого две минуты ходьбы. Но в этот момент, как по волшебству, в кабинет входит Семдар, пациентка № 51. Я сразу же её вспомнила — милая женщина, у которой был аппендицит, и именно я делала ей операцию месяц назад. Сегодня она пришла сюда на осмотр. Семдар раскрывает объятия, чтобы тепло обнять меня, а затем ставит на столик передо мной корзинку с множеством вкусных шоколадных конфет.

Есть пациенты, которые, несмотря на то что им спасли жизнь, уходят из больницы домой и едва ли поздороваются с персоналом; а есть такие, которым достаточно назначить дату обследования или облегчить боль в отделении неотложной помощи, чтобы они сопровождали лечащего врача повсюду, наполненными благодарностью взглядами.

«Доктор Яэль, я так рада вас видеть!» — говорит Семдар, сидя с лучезарной улыбкой.

Мы немного поболтаем, затем я осматриваю её и испытываю огромную радость, видя, что шрамы после операции зажили хорошо. В этот момент я чувствую такой сильный голод, что без колебаний съедаю принесённую мне шоколадку и предлагаю ей немного. Внезапно мой день кажется мне ярче, и я чувствую желание пережить ещё больше таких моментов.

Я ускользаю на мгновение, чтобы сбегать в туалет, прежде чем примет следующий пациент. Получаю сообщение в WhatsApp — это Мири, одна из моих лучших подруг по медицинскому факультету, которая сейчас является ординатором-педиатром и работает в клинике «Фонд больных»: «Эй, Яил, можно я тебе позвоню? Мне нужна консультация».

Зайдя в туалет, я смогла найти минутку спокойствия, вдали от всего суеты снаружи, и позвонила ей.

Дружба, зародившаяся в медицинском факультете, с годами укрепляется и превращается в своего рода консультативную сеть. Иногда я отправляю Мери фотографию кожной сыпи и спрашиваю её мнения, а иногда она консультируется со мной по поводу хирургической проблемы, связанной с одним из её соседей. Иногда трудно объяснить, насколько важна эта сеть. Я использую те несколько минут затишья, которые у меня есть, чтобы позвонить ей. Мири отвечает сразу же. Она знает, как я с четвёртого курса медицинского факультета мечтал стать детским хирургом, и особенно хорошо помнит тот день, когда мы сидели у фонтана на территории медицинского факультета: как я была счастлив, как мои глаза сияли от радости, когда я рассказывал ей об операции по удалению аппендицита, которую я наблюдал у маленького ребёнка. С тех пор она делится со мной всеми своими хирургическими случаями.

«Я в поликлинике, — говорит Мири, — здесь девятимесячный мальчик по имени Юваль. Я осматриваю его вместе со специалистом. Ребёнок всё утро не переставал рвать, а сейчас выглядит вялым. Родители очень переживают. Мы подозреваем у него кишечную непроходимость, поэтому направили его в детское отделение неотложной помощи. «Ты сегодня дежуришь?» — спрашивает она. Я отвечаю утвердительно.

«Сейчас я занята в поликлинике», — продолжаю я, — «но, скорее всего, меня вызовут в детское отделение неотложной помощи после того, как ребенку сделают УЗИ. Скажи родителям, чтобы они немедленно приехали в детское отделение неотложной помощи». По окончании разговора я звоню в детское отделение неотложной помощи и сообщаю одному из дежурных врачей о предполагаемом поступлении ребенка.

Я вспоминаю тот первый раз, когда я проводила операцию по устранению инвагинации кишечника вместе с доктором Шинхафом, детским хирургом. Взаимное впадение кишечника — это опасное состояние, при котором одна часть кишечника входит в другую, как телескоп, что приводит к кишечной непроходимости; если лечение не будет оказано своевременно, это может привести к некрозу кишечника, что ставит жизнь ребёнка под угрозу. Я закончила разговор с отделением неотложной помощи и представил себе пистолет, появляющийся в первой серии этого сериала, в глубине души понимая, что в третьей серии прозвучит выстрел… но у меня ещё есть время.

11 часов утра

После окончания работы в амбулатории мы с Эмришем вернулись в палату, и у меня наблюдался лёгкий гипергликемический синдром, так как я запихнул в рот три кусочка молочного шоколада с орехами, которые мне дала Семдар, моя пациентка. Учитывая долгие и изнурительные рабочие часы врачей, нехватку времени на еду, а также накопившуюся усталость и нечеловеческие условия труда, можно было бы предположить, что врачи будут терять вес, но ситуация оказалась совершенно противоположной. Количество бутербродов с сыром на тосте, которые я съедал посреди ночи, а также картофельных чипсов, купленных из автомата, потому что я не находил времени на ужин, и даже подносы с пиццей, которые мы с коллегами съедали глубокой ночью — всё это и многое другое привело к тому, что средний показатель набора веса в отделении, казалось, только и делал, что рос. Например, выпуклый живот, который наработал Шпит, старший ординатор, был типичным животом ординатора, сформировавшимся за годы тяжелой работы и неконтролируемого переедания в двух основных зонах больницы: первая — в кухне отделения детской хирургии, расположенной в здании детского стационара, где мы всегда находили жареные куриные наггетсы разных форм, маленькие макароны и разнообразные молочные десерты; вторая — комната ординаторов-радиологов, находившаяся вдали от шума отделения неотложной помощи, куда им приносили на дежурство вкусную еду, которую они раскладывали в разноцветные пластиковые контейнеры, и мы ели её, получив частичное разрешение.

«Остались ли какие-нибудь задачи, которые нужно выполнить в отделении?» — спрашивает меня Эмериш, пока мы поднимаемся по лестнице, потому что лифты были заняты, и я немного запыхался от перенапряжения, вызванного сочетанием большого количества шоколада и того факта, что я не в лучшей физической форме.

«Ещё нужно составить выписки из больницы», — говорю я, задыхаясь. «Я не нашла подходящего способа убедить центр лечения наркозависимости, что Бергман подходит для перевода к ним, то же самое касается Янаи и отделения интенсивного ухода. Сегодня я получила только одно разрешение на проведение двух компьютерных томографий брюшной полости. Доктор Клингер не дала согласия на обследование грудной клетки и брюшной полости Алексея, у которого метастазы рака; по её мнению, это обследование не является срочным. «Ах да, нам нужно заглянуть к Рут в палату № 5, чтобы узнать результаты колоноскопии». Эмериш кивнул, держа в руках пакет с пирожками «бурек», которые он купил сегодня утром по дороге в клинику и которые к этому моменту уже остыли и потеряли свой вкус.

«Напомни мне ещё раз… Что там с Бергманом?» — спрашивает Эмериш. «И как именно мы сможем перевести его в центр лечения наркозависимости?»

Я впервые встретила господина Бергмана в отделении неотложной помощи несколько дней назад. Тогда я ещё не знала, что он станет «постоянным пациентом» и будет попадать в больницу снова и снова, но, как говорится, всегда бывает «первый раз». Господин Бергман был бывшим инженером, женат, у него двое сыновей, и он вел в целом довольно обычную жизнь. Он всегда любил выпить и выпивал по одной рюмке в день. Однако после увольнения с работы в последние годы он впал в алкогольную зависимость, употребляя спиртное в больших количествах, что привело к поражению печени, и в результате у него развился цирроз печени — состояние, при котором ткани печени постепенно разрушаются. Вследствие этого образуются варикозные расширения пищевода. «Варикоз» — это мягкое название для опухших, утолщённых и расширенных вен, которые чаще всего появляются в нижней части пищевода или в верхней части желудка и являются тревожным признаком прогрессирования цирроза печени. Кровотечение из таких варикозных вен бывает очень сильным; пациент, извергающий большие количества крови, поступает в отделение неотложной помощи и немедленно направляется в реанимационную палату для проведения срочной эндоскопии верхних отделов желудочно-кишечного тракта.